Абрам Валковиц (1878-1965) родился 20 марта 1880 в Tюмени.  В 1889 г. его семья эммигрировала в США и поселилалсь в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. В 1894 он поступил в Национальную Академию Дизайна, а также учился в Художественной Лиге Студентов Нью-Йорка. В 1906, после того, как художник в течении четырех лет собирал деньги не поездку в Европу, Walkowitz приехал в Париж, где он учился у Жан-Поля Лорана и Макса Вебера. Вебер представил его Матиссу, Пикассо, Родену и Гертруде и Лео Стайн, которые оказали значительное влияние на его творчество. В Париже  Абрам Валковиц также встретил Айседору Дункан, которая вдохновила его на создание серии работ, посвященных ее танцу. Во время пребывания художника в Париже, в Salon d’Automne проводил выставку картин Сезанна. Работы Сезанна очаровали художника и пробудили его интерес к построению художественных композиций с помощью гармонического сочетания цвета, формы и линии.

 Дункан, Айседора - американская танцовщица. Анджела Изадора Дёнкан, урождённая Dora Angela Duncan (Isadora Duncan) родилась в Сан-Франциско 27 мая 1877 года. В Большой советской энциклопедия (БСЭ) год рождения 1878 указан ошибочно. Имя и фамилия танцовщицы правильно произносится Изадора Дёнкан, однако в России её всегда называли Айседора Дункан. По национальности Айседора Дункан была ирландка. Дети Айседоры Дункан утонули вместе с няней в 1913 году. Дидре, дочке Гордона Крэга, было 7 лет, а Патрику, сыну Париса Юджина Зингера было всего 4 года. Сама Дункан трагически погибла в Ницце 14 сентября 1927 года. Похоронена на кладбище Пер-Лашез в Париже.

Дункан - новатор и реформатор хореографии, давшая в своих танцах, освобожденных от формалистических классических балетных форм, пластическое воплощение музыкального содержания. Она противопоставила классической школе балета свободный пластический танец. Использовала древнегреческую пластику, танцевала в хитоне и без обуви. Одной из первых использовала для танца симфоническую музыку, в том числе Шопена, Глюка, Шуберта, Бетховена, Вагнера. Айседора мечтала о создании нового человека, для которого танец будет более чем естественным делом. Своим танцем восстанавливала гармонию души и тела. Она открыла людям танец в чистом виде, «самоценном исключительно в самом себе», построенном по законам чистого искусства. В гармоническом искусстве танца Айседоры Дункан стремление к гармонии и красоте выражено в идеальной форме. Отталкиваясь от музыки, она пришла в движении к гармоническому канону, и именно поэтому стала главной и единственной основоположницей всего танцевального модерна. Дункан добилась идеального соответствия эмоциональной выраженности музыкальных и танцевальных образов. Это был новый подход к искусству танца, новый метод творческого выражения, который находился за пределами эстетических рамок традиционной балетной школы. Движение рождалось из музыки, а не предшествовало ей.

В 13 лет Айседора бросила школу, и серьезно занялась музыкой и танцами. Как самостоятельная танцовщица Дункан впервые выступила в Будапеште в 1903 году, после чего, в 1903 г. она вместе с семьей совершила паломничество в Грецию. Первую свою школу танцев она открыла вместе со старшей сестрой Элизабет в 1904 году в Германии в городе Грюневальде. В Россию она приехала впервые 10 января 1905 года. В конце 1907 г. Дункан дала несколько концертов в Санкт-Петербурге. В то время она подружилась со Станиславским. 16 апреля 1915 года состоялось первое представление второй части "Патетической симфонии" Чайковского. В июле 1921 Дункан приехала в Советскую Россию по приглашению А.В.Луначарского и Л.Б.Красина, и организовала в Москве для детей рабочих хореографическую школу (особняк на ул. Пречистенка, 20), куда было принято около 60 девочек в возрасте от 4 до 10 лет. Первое выступление Дункан в Москве состоялось 7 ноября 1921-го года на сцене Большого театра в дни празднования четвертой годовщины Октября. Находясь в России (1921-24), вышла замуж за поэта С.Есенина и вместе с ним выезжала в США (1922-23). В 1922 году у Айседоры возникли крупные неприятности после нескольких интервью, в которых она высказалась об атеизме и о большевистской революции в России. Её последние выступления в Нью-Йорке состоялись 13 и 15 января 1923 года в Карнеги-холл. После развода с Сергеем Есениным, в 1925 году, возвратилась в США, где подвергалась травле как “большевистская шпионка”. Была лишена гражданства США за ведение “красной пропаганды”. В результате была вынуждена переехать во Францию, где и оставалась до последних дней жизни. В 1925 школа, основанная Дункан в России, была лишена государственного финансирования, тем не менее школа и студия просуществовали до 1949 года. После отъезда Дункан студией руководила её приёмная дочь Ирма. Школа была закрыта по идеологическим соображениям, как пропагандирующая «болезненное, декадентское искусство, завезенное в нашу страну из Америки». Однако, за Дункан последовали «пластички-босоножки» Л.Н.Алексеева и С.Д.Руднева, которые создали студии пластики и музыкального движения, продолжающие работать и до настоящего времени. В России изданы две книги Айседоры Дункан: «Танец будущего» (М., 1907) и «Моя жизнь» (М., 1930).

Сегодня в разных странах мира, - Америке, Франции, Германии, Швеции, Венгрии, Греции и России, последователи искусства Айседоры Дункан сохраняют и развивают традиции её танца. Сделана запись оригинальной хореографии Дункан в нотах, выпущены книги по технике танца, отсняты на видео оригинальные танцы Дункан в исполнении современных танцоров. В 2001 году в Санкт-Петербурге был создан Культурный Центр Чистых искусств имени Айседоры Дункан (Дункан-Центр), в рамках деятельности которого, начиная с 2002 года, проводится ежегодный Международный открытый некоммерческий фестиваль памяти Айседоры Дункан (Фестиваль Дункан).

 

Между 1906–1912

 

 

To seek in nature the fairest forms and to find the movement which expresses the soul in these forms—this is the art of the dancer. ... My inspiration has been drawn from trees, from waves, from clouds, from the sympathies that exist between passion and the storm."

«Искать в природе самые красивые  формы и найти такое движение, которое выразит душу в этих формах — это - искусство танцора.... Мое вдохновение вызвано деревьями, волнами, облаками, той общностью, которая существует в страсти и шторме.»  

 А. Дункан танцует в театре Диониса, Афины, 1903 г.

ROBERT EDMOND JONES: "Come away! her dancing says. Come out into the splendid perilous world! Come up on the mountain-top where the great wind blows! Learn to be young always! Learn to be incessantly renewed! Learn to live in the intemperate careless land of song and rhythm and rapture! Say farewell to the world you know and join the passionate spirits of the world’s history! Storm through into your dreams! Give yourself up to the frenzy that is in the heart of life, and never look back, and never regret!"

«Встаньте!» -говорит ее танец. Выйдите наружу в этот ослепительный и опасный  мир! Поднимитесь на горную вершину, где дует сильный ветер! Учитесь быть молодыми всегда! Учитесь постоянно возрождаться! Учитесь жить на суровой беззаботной земле песен, и ритма, и восторга! Скажите «прощай» миру, который вы знаете, и присоединяетесь к страстной душе мировой истории! Пусть стихия войдет в Ваши мечты! Посвятите себя неистовству, которое находится в сердце жизни, и никогда не оглядывайтесь назад, и никогда не сожалейте!"

Далеко в глубь столетий погружается душа, когда танцует Айседора Дункан; назад к утру мира, когда величие души находило свободное выражение в красоте тела, когда ритм движения соответствовал ритму звука, когда движения человеческого тела были едины с ветром и морем, когда жест женской руки напоминал распускающиеся лепестки розы, её нога, ступающая на дерн, была подобна листу, падающему на землю. Когда весь пыл религиозной веры, любви, патриотизма, жертвы или страсти находил свое выражение под звуки кифары, арфы или бубна, когда мужчины и женщины танцевали перед своими очагами и своими богами в религиозном экстазе, или же в лесах, или у моря, потому что их переполняла радость жизни; каждый сильный или положительный импульс передавался от души к телу в абсолютной гармонии с ритмом вселенной.
                                                                                                                                                  Мери Фентон Робертс

 

Айседора и ее ученицы, 1908 г. (фотограф Paul Berger )

В Венеции, 1903 г.

Фотографии  Arnold Genthe, сделанные в Нью-Йорке в 1915-18 гг. во время визита А. Дункан в Америку:

Айседора танцует всё, что другие говорят, поют, пишут, играют и рисуют, она танцует Седьмую симфонию Бетховена и «Лунную сонату», она танцует «Весну» Боттичелли и стихи Горация.
                                                                                                                                                         Максимилиан Волошин

 

 

Синсуй Ито (яп. 伊東 深水 Ито: Синсуй, наст. имя Хадзимэ Ито, род. 4 февраля 1898, Токио — ум. 8 мая 1972, Токио) — японский художник и мастер цветной гравюры (ксилография).

Синсуй Ито был одним из крупнейших художников направления нихонга и гравёров школы син ханга, образовавшихся в Японии к началу XX столетия.

После окончания школы 3-й ступени Ито поступает учеником магазин, торговавший произведениями искусства, где и познакомился с техникой живописи и графики. В 1911 году он идёт в обучение к художнику Киёкате Кабураги, который и дал ему псевдоним «Синсуй». В 1912 году Ито впервые выставляет свои работы в Тацуми гакай (Юго-восточное художественное общество), Кёдокай (Общество Отечества), Нихон бидзюцуин (Японский институт искусств). Художник работает также иллюстратором в токийских газетах.

Первое крупное произведение мастера — «Перед зеркалом», изображающее прекрасную женщину в красном кимоно. В годы Второй мировой войны художник сотрудничает с японским министерством пропаганды. Ито был послан на занятые японскими войсками острова Океании с патриотическими выступлениями, имевшими цель поддержание высокого боевого духа среди военнослужащих.

В 1952 году Синсуй Ито был объявлен японским Комитетом содействия культурному процветанию живым национальным сокровищем. В 1958 году он становится членом Японской академии художеств. В 1970 году Ито награждается орденом Восходящего солнца.

Художник был приверженцем бидзинга (изображения прекрасных женщин), писал также пейзажи, был мастером акварели.

 

 

 Before the Mirror
by Ito Shinsui, 1916

 

 

A Woman of the Town
by Ito Shinsui, 1916

 

 

After the Bath
by Ito Shinsui, 1917

 

 

In Spring, (red kimono)
by Ito Shinsui, 1917

 

 

 

A Passing Rain
by Ito Shinsui, 1917

 

  

 

 

Woman with an Undersash
by Ito Shinsui, 1921

 

 

Makeup
by Ito Shinsui, 1922

 

 

Lady in Yukata
by Ito Shinsui, 1922

 

 

Cool Evening
by Ito Shinsui, 1922

 

 

Woman of Oshima Island
by Ito Shinsui, 1922

 

 

Kotatsu
by Ito Shinsui, 1923

 

 

Night Snow
by Ito Shinsui, 1923

 

 

Face Powder
by Ito Shinsui, 1923

 

 

Chirping of Insects
by Ito Shinsui, 1923

 

 

Woman in a Chignon
by Ito Shinsui, 1924

 

 

Pencilling the Eyebrows
by Ito Shinsui, 1928

 

 

Girl Looking at Red Plum Blossoms in Snow
by Ito Shinsui, 1929

 

 

Fine Weather in Autumn
by Ito Shinsui, 1930

 

 

Lady in Yukata
by Ito Shinsui, 1930

 

 

Hanging Mosquito Net
by Ito Shinsui, 1930

 

 

Neck Piece
by Ito Shinsui, 1930

 

 

Gifu Paper Lantern
by Ito Shinsui, 1930

 

 

Fragrance of Hot Springs
by Ito Shinsui, 1930

   Hand Mirror
by Ito Shinsui, 1931   Early Summer Rain
by Ito Shinsui, 1931  Glowing Fireflies
by Ito Shinsui, 1931  Autumn Full Moon
by Ito Shinsui, 1931
Misty Moonlight
by Ito Shinsui, 1931  Charcoal Footwarmer
by Ito Shinsui, 1931  Snowstorm
by Ito Shinsui, 1932
Red Plum Blossoms
by Ito Shinsui, 1933  Dressing the Hair
by Ito Shinsui, 1934  Firefly
by Ito Shinsui, 1934  Washing Hair
by Ito Shinsui, 1936  Pedicure
by Ito Shinsui, 1936  Battledore and Shuttlecock
by Ito Shinsui, 1938   Spring Snow
by Ito Shinsui, 1941  Shinbashi Station as it was seventy years ago
by Ito Shinsui, 1942  A Hooded Woman
by Ito Shinsui, 1948  A Kabuki Dance
by Ito Shinsui, 1950  
Washing the Hair
by Ito Shinsui, 1952
A Whisper
by Ito Shinsui, 1954  In a Bracing Autumn
by Ito Shinsui, 1956  A Woman after the Bath
by Ito Shinsui, 1960

Clock and the Beauty I
by Ito Shinsui, 1964

Clock and the Beauty III
by Ito Shinsui, 1964  

Серия сообщений "Япония":
Часть 1 - Японские красавицы на гравюрах Ито Синсуй
Часть 2 - Любование стихами Басё
Часть 3 - Кошка, приглашающая счастье
...
Часть 46 - Томита – лавандовая ферма в Японии
Часть 47 - Морфология японского сада
Часть 48 - Кацусика Хокусай. Рассказывает Александр Таиров

 Elizabeth Keith

1887 - 1956

Elizabeth Keith родилась в Шотландии и была художницей-самоучкой. Ее сестра вышла замуж за английского издателя, который работал в Токио, и Элизабет поехала туда в 1915, намереваясь остаться там на короткое время. Она посетила Китай, Корею и Филиппины, рисуя акварельными краски захватывающие сцены, которые она видела. По ее возвращению в Токио она организовала небольшую выставку, и предприимчивый японский издатель гравюр Ватанабе Шозэбуро убедил ее разрешить его высококвалифицированным резчикам и печатникам сделать гравюры некоторых из ее картин. Элизабет захотелось и самой овладеть техникой гравюры и она осталась в Токио. Скоро клише для гравюр были ею подготовлены и напечатаны с помощью мастеров Ватанабе. Первые печатные изделия Elizabeth Keith пользовались большим успехом. Ватанабе с радостью печатал гравюры художницы, чья работа высоко ценилась европейскими и американскими коллекционерами. Elizabeth Keith находилась под влиянием Fritz Capelari. Это был австрийский художник, чьи гравюры Ватанабе печатал раньше. Fritz Capelari в свою очередь приехал в Японию, будучи достаточно известным в Вене и Берлине. Elizabeth Keith много путешествовала по Восточной Азии, и результатом этих поездок были более ста гравюр на восточную тематику. Они были хорошо встречены в Соединенных Штатах и Великобритании, но мастерская Ватанабе была разрушена в 1923 во время землетрясения в Токио и большинство деревянных клише Elizabeth Keith были потеряны. Она возвратилась в Англию в 1924 и поехала во Францию, чтобы продолжить изучать искусство гравюры. В начале 1930-х  Elizabeth Keith снова вернулась на Восток. Она оставалась работать там до начала Второй мировой войной. После войны она уехала в Соединенные Штаты, где и умерла, хотя в год ее смерти она проводила выставку в Токио. Ее талант был высоко оценен, и многие из ее гравюр находятся в известных художественных коллекциях и музеях мира.
 

  

 

 

 

Outside the Hato Mon, Peking
by Elizabeth Keith, 1919

Outside the Te Sheng-Men, Peking
by Elizabeth Keith, 1921

Lama Priest in Ceremonial Dress
by Elizabeth Keith, 1922

Lama Priest, Peking
by Elizabeth Keith, 1922

Lama Temple, Peking
by Elizabeth Keith, 1922

Night Scene, Peking
by Elizabeth Keith, 1922

 

Sport in Peking
by Elizabeth Keith, 1922

Young Old China
by Elizabeth Keith, 1922

Bridge, Soochow
by Elizabeth Keith, 1924

Chinese Actor
by Elizabeth Keith, 1924

Hong Kong, Night
by Elizabeth Keith, 1924

Moonlight, Soochow
by Elizabeth Keith, 1924

Street Scene, Soochow in Kiang-su
by Elizabeth Keith, 1924

Teahouse, Native City, Shanghai
by Elizabeth Keith, 1924

Where the Beggars Sleep, Soochow
by Elizabeth Keith, 1924

Camel Back Bridge, China
by Elizabeth Keith, 1925

Flower Street, Hong Kong
by Elizabeth Keith, 1925

Manchu Lady
by Elizabeth Keith, 1925

Manchu Official
by Elizabeth Keith, 1925

Outside Chang Man Gate, Peking
by Elizabeth Keith, 1925

Outside Chang Man Gate, Soochow
by Elizabeth Keith, 1925

Pewter Shop, Soochow
by Elizabeth Keith, 1925

Spring in Soochow
by Elizabeth Keith, 1925

Wayside Bridge, China
by Elizabeth Keith, 1925

Wisteria Bridge, China
by Elizabeth Keith, 1925

Ying Lin Monastery, China
by Elizabeth Keith, 1925

Chinese Lady
by Elizabeth Keith, 1934

Chinese Matriarch
by Elizabeth Keith, 1934

Forbidden City, Peking
by Elizabeth Keith, 1935

Forbidden City Gate, Peking
by Elizabeth Keith, 1935

Forbidden City Wall, Peking
by Elizabeth Keith, 1935

Leaning Pagoda, Soochow
by Elizabeth Keith, 1935

Little Pavilion, Peking
by Elizabeth Keith, 1935

Snowfall in China
by Elizabeth Keith, 1935

The Good Earth
by Elizabeth Keith, 1935

Twin Pavilions, Soochow
by Elizabeth Keith, 1935

Chinese Children
by Elizabeth Keith, 1936

Embroiderers, Soochow
by Elizabeth Keith, 1936

Chinese Man with Children
by Elizabeth Keith, 1936

Серия сообщений "Китай":
Часть 1 - Китай на картинах В. Харченко
Часть 2 - Китайский Новый год
...
Часть 24 - Фотографии Don Hong-Oai
Часть 25 - Притчи о Конфуции
Часть 26 - Elizabeth Keith и ее впечатления о Китае
Часть 27 - Инь и Янь
Часть 28 - Куклы от Сью Линг Ванг
...
Часть 44 - Канал Касе Гасанова (о Китае)
Часть 45 - Пекинская капуста. Чжан Чжиюань
Часть 46 - Пекин. Жизнь других

Мата Хари

Mata Hari

 

( 07.08.1876 года [Леувардене] - 17.10.1917 года [Вена])

Мата Хари. Эта женщина стала легендой еще при жизни. Среди историков нет единого мнения о том, была ее деятельность в качестве двойного агента следствием ее нравственной слабости и цинизма или, наоборот, верхом актерского дарования, ума и способности использовать людей и ситуацию в своих целях.

Маргарет Геертруйда Зелле, вошедшая в историю под именем Мата Хари, родилась в августе 1876 г. в Леувардене, центре самой северной нидерландской провинции Фрисландии, в семье шляпочника. Она выросла писаной красавицей с отличной фигурой, большими глазами и черными волосами. Вероятно, в юности с ней было немало проблем, если родители отправили 17-летнюю девушку в Гаагу, под присмотр дяди, известного своей строгостью.

Опека со стороны родственника скоро наскучила Маргарет, и она стала искать способ зажить самостоятельной жизнью. Для девушки той поры единственным выходом было замужество. Просматривая газету с брачными объявлениями, Маргарет в качестве возможного жениха выбрала офицера из голландской Восточной Индии, находившегося в отпуске на родине. Маргарет пишет ему письмо. Первая же встреча обнадеживает обе стороны. Имя ее избранника - Рудольф Маклид, он почти на 20 лет старше Маргарет и происходит из старинного шотландского рода.

Margaretha Zelle and Rudolph Mac Leod, 1897

Через полтора года после свадьбы Маргарет разрешается сыном. Вскоре семья переезжает в голландскую Индию, на место службы Маклида Старшего. Жизнь на новом месте не складывается. Постоянная ревность мужа, смерть сына, тропический климат - все ускоряет разрыв между супругами.

 

Rudolph and Norman John Mac Leod, 1899

Париж становится сном наяву для разочаровавшейся в семейной жизни молодой женщины. Пройдет несколько лет, и Маргарет, ставшая знаменитой танцовщицей, на вопрос корреспондента, почему она оказалась именно в Париже, ответит:

"Не знаю, но я думаю, что всех жен, сбежавших от мужей, тянет в Париж".

После развода, без средств к существованию, с родившейся еще на Яве дочкой на руках, Маргарет действительно едет в столицу Франции, где намеревается стать натурщицей.

Louise Jeanne Mac Leod (1898-1919), дочь Мата Хари

Но уже через месяц она возвращается в Голландию. Карьера натурщицы не удалась по той причине, что у нее... слишком маленькая грудь. Однако она не сдается и в 1904 г. делает вторую попытку. Теперь судьба более милостива к ней: в Париже находит себе работу в школе верховой езды при знаменитом цирке Молье, здесь ей пригодилось умение обращаться с лошадьми, полученное в Ост-Индии. Месье Молье посоветовал ей воспользоваться своей красотой и попытать счастья в роли исполнительницы восточных танцев. Маргарет, которая хорошо говорит по-малайски и в Ост-Индии часто наблюдала местных танцовщиц, послушалась неожиданного совета, и это принесло ей всемирную славу.

Дебют состоялся в конце января 1905 г. на благотворительном вечере в салоне русской певицы госпожи Киреевской. Зрители восприняли Маргарет с восторгом. Она любила рассказывать таинственную историю, как в буддийских храмах Дальнего Востока ее приобщали к священным танцевальным обрядам. Быть может, эти фантазии также способствовали ее успеху, но у Маргарет действительно был врожденный талант.

На первых порах она выступает под именем леди Маклид. Ее успех растет. Газета "Курьер франсэ" писала, что, даже оставаясь неподвижной, она околдовывает зрителя, а уж когда танцует, ее чары действуют магически.

Одним из самых преданных ее поклонников был месье Гимэ, богатейший промышленник и большой знаток искусства. Для размещения своей частной коллекции он построил знаменитый музей восточного искусства - Мюзэ Гимэ. Ему приходит в голову экстравагантная идея: он устраивает выступление яванской танцовщицы среди экспозиции в своем музее. Имена леди Маклид или Маргарет Зелле ему представляются неподходящими для столь экстравагантной атмосферы, поэтому он придумывает эксцентричной танцовщице имя Мата Хари, что в переводе с яванского означает "око утренней зари". Она появилась перед зрителями в роскошном восточном одеянии, взятом из коллекции месье Гимэ, но во время танца постепенно сбросила с себя одежду, оставив лишь нитки жемчуга и сверкающие браслеты.

Этот день, 13 марта 1905 г., изменяет всю дальнейшую жизнь Маргарет. В числе избранных гостей на представлении присутствуют послы Японии и Германии. В то время выступление нагой танцовщицы было сенсацией. Вскоре весь Париж лежал у ног прелестной Мата Хари.

Маргарет признавалась: "Я никогда не умела танцевать. А если люди и приходили на мои выступления, то этим я обязана только тому, что первой отважилась предстать перед ними без одежды".

18 марта 1905 г. газета "Ля пресс" написала: "Мата Хари воздействует на вас не только движениями своих ног, рук, глаз, губ. Не стесненная одеждами, Мата Хари воздействует игрой своего тела". А вот что сказал ее бывший супруг: "У нее плоскостопие, и она абсолютно не умеет танцевать".

В 1905 г. Мата Хари 30 раз выступила в самых роскошных салонах Парижа, в том числе 3 раза в особняке барона Ротшильда.

Henri de Rothschild

Один из своих величайших триумфов она испытала в августе 1905 г. в прославленном театре "Олимпия". Мата Хари покорила Париж. Вот что писал 2 мая 1905 г. парижский выпуск "Нью-Йорк геральд": "Невозможно себе представить более благородную постановку индийской религиозной мистерии, чем это было сделано здесь".

В январе 1906 г. она получает двухнедельный ангажемент в Мадриде. Это были ее первые зарубежные гастроли. Затем Мата Хари едет на Лазурный берег - опера Монте-Карло пригласила ее танцевать в балете Массне "Король Лагорский". Это был очень важный момент в ее карьере, ведь опера Монте-Карло, наряду с парижской, относилась к числу ведущих музыкальных театров Франции. Премьера балета прошла с огромным успехом. Пуччини, находившийся в это время в Монте-Карло, посылает ей в отель цветы, а Массне пишет: "Я был счастлив, когда смотрел, как она танцует!"

Giacomo Puccini

Jules Massenet

В августе 1906 г. Мата Хари отправляется в Берлин. Там она становится любовницей богатейшего помещика лейтенанта Альфреда Киперта. Он приглашает ее в Силезию, где с 9 по 12 сентября проводятся маневры кайзеровской армии. В конце 1906 г. Мата Хари танцует в венском Сецессионс-зале, а затем в театре "Аполлон". Уступая настойчивым протестам церкви, она вынуждена надевать облегающее трико.

Некий предприимчивый нидерландский сигаретный магнат выпускает сигареты "Мата Хари", широко разрекламировав их следующим образом: "Новейшие индийские сигареты, отвечающие взыскательнейшему вкусу, изготовлены из лучших сортов табака с острова Суматра".

Расставшись с Кипертом, Мата Хари в начале декабря 1907 г. возвращается в Париж, где снимает номер в фешенебельном отеле "Морис". Она разбогатела и теперь выступает лишь в представлениях, устраиваемых с благотворительной целью. Ее слава соперничает со славой непревзойденной американской танцовщицы Айседоры Дункан. В январе 1910 г. Мата Хари снова гастролирует в Монте-Карло. С июня 1910 г. и до конца 1911 г. она целиком погружается в личную жизнь. У нее роман с парижским биржевым маклером Руссо, с которым она живет в замке на Луаре. Маргарет до умопомешательства влюбилась в этого человека и ради него готова отказаться от триумфальных выступлений. Но когда дела Руссо пошатнулись, она оставляет его и снимает виллу в живописном парижском предместье Нейи-сюр-Сен.

В это время сбывается ее давнишняя мечта - знаменитый миланский оперный театр "Ла Скала" ангажирует ее на зимний сезон 1911/12 г. Авторитетная газета "Корьере де ла серра" называет ее мастером танцевального искусства, наделенным даром мимической изобретательности, неисчерпаемой творческой фантазией и необыкновенной выразительностью. Однако, несмотря на триумф на лучших сценах мира, избалованная танцовщица испытывает денежные затруднения. В летний сезон 1913г. Мата Хари вновь выступает в Париже, в новом спектакле, поставленном на подмостках "Фоли бержер". Там она танцует хабанеру. Спектакли снова идут при полных аншлагах. Весной 1914 г. она опять едет в Берлин, где вновь встречает лейтенанта Киперта. 23 марта 1914г. она подписывает с берлинским театром "Метрополь" контракт на участие в балете "Похититель миллионов", премьера которого назначена на 1 сентября,

Но за месяц до намеченной даты премьеры начинается война. То, что в канун войны, 31 июля 1914 г., Мата Хари находится в Берлине, к тому же ужинает в ресторане с высокопоставленным полицейским чином, впоследствии будет использовано как доказательство ее шпионской деятельности в пользу Германии, Мата Хари: "Однажды вечером, в конце июля 1914г., я ужинала в кабинете ресторана с одним из моих поклонников, одним из руководителей полиции фон Грибалем (он руководил зарубежным отделом). Внезапно до нас донесся шум какой-то манифестации. Грибаль, который ничего о ней не знал, вышел со мной на площадь. Перед императорским дворцом собралась огромная толпа. Все выкрикивали: "Германия превыше всего!"

Поскольку Германия и Франция теперь находятся в состоянии войны, Маргарет решила вернуться в Париж через нейтральную Швейцарию. 6 августа 1914 г. она отправляется в Базель. Но на швейцарской границе сталкивается с неожиданным препятствием: через границу разрешили переправить только ее багаж, а она сама не может въехать в Швейцарию, так как у нее нет необходимых документов. Ей приходится вернуться в Берлин. 14 августа 1914г. Она отправляется во Франкфурт-на-Майне, чтобы в тамошнем нидерландском консульстве получить документ на право выезда в нейтральную Голландию. По прибытии в Амстердам она попадает в довольно затруднительное положение, поскольку ее гардероб либо еще в Швейцарии, либо довольно медленно едет в Париж. В Амстердаме у нее нет знакомых и очень мало денег. Все ее состоятельные друзья и покровители призваны в армию, а о получении театрального ангажемента не приходится даже мечтать. Несмотря на это, Мата Хари поселяется в дорогом отеле "Виктория".

Мата Хари: "Снова оказавшись на родине, я почувствовала себя просто ужасно. У меня совершенно не было денег. Правда, в Гааге жил один мой очень богатый поклонник, его фамилия ван дер Капеллен. Но я хорошо знала, какое значение для него играет одежда, поэтому не стала разыскивать его, пока не обновила свой гардероб. Положение было сложным, поэтому однажды, выходя из церкви в Амстердаме, я позволила некоему незнакомцу заговорить со мной. Он оказался банкиром по имени Генрих ван дер Шельк. Он стал моим любовником. Он был добрым и чрезвычайно щедрым. Я выдавала себя за русскую, поэтому он счел своим долгом знакомить меня с достопримечательностями страны, которую я знала лучше него".

Ван дер Шельк оплачивает гостиницу и счета. Мата Хари проводит с банкиром несколько безоблачных недель. Теперь она может подумать и о возобновлении контактов со своим давним поклонником бароном ван дер Капелленом. Но прежде ван дер Шельк знакомит ее с неким господином Верфляйном, который сыграет решающую роль в ее судьбе. Живя в Брюсселе, он ведет обширные дела с германскими оккупационными властями и является близким другом нового германского генерал-губернатора, барона фон Биссинга. Через Верфляйна Мата Хари в начале 1915 г. познакомилась с консулом Карлом Г. Крамером, руководителем официальной германской информационной службы в Амстердаме, под крышей которой скрывается отдел германской разведки 111-Ь. Мата Хари на время возобновляет контакты с бароном ван дер Капелленом, который помогает 39-летней танцовщице преодолеть ее финансовые затруднения. Благодаря его помощи в конце сентября 1914г. она снимает в Гааге небольшой дом, а еще через несколько недель ей удается получить ангажемент гаагского королевского театра. Но привычка жить на широкую ногу приводит к тому, что ей постоянно не хватает денег. В конце осени 1915г. германская секретная служба 111-Ь завербовывает Мата Хари.

Более четверти века спустя, когда шла уже следующая мировая война, майор в отставке фон Репель, который в первую мировую войну руководил центром военной разведки "Запад", признается, что он был куратором Мата Хари, Это произошло 24 ноября 1941 г. В письме бывшему сотруднику полковника Николаи, а в дальнейшем начальника контрразведки рейхсвера, генерал-майору в отставке Гемпу, он писал: "Выйти на Мата Хари удалось через барона фон Мирбаха, который, будучи рыцарем ордена иоаннитов, был придан офицеру-разведчику. Последний как раз порекомендовал Н-21 (кодовый номер Мата Хари) шефу службы III-b. Тогда я еще работал в центре военной разведки "Запад" в Дюссельдорфе и был вызван по телефону к полковнику Николаи в Кёльн, где состоялась первая беседа между Н-21 и полковником Николаи, Как Мирбах, так и я советовали не пускать в Германию Н-21, которая тогда жила в Гааге. Но шеф III-b настоял на своему.

Вернер фон Мирбах, давний поклонник танцовщицы, служил в штабе 3-й армии, которая в 1915 г. сражалась в Шампани. Ему стало известно о бедственном положении Мата Хари, и он решил завербовать ее и сделать агентом отдела III-b, учитывая, что она вращалась в высших кругах Парижа. Его офицер-разведчик, капитан Гоффман, немедленно доложил об этом руководителю службы разведки майору Николаи.

 

Colonel Walter Nicolai

Теперь в дело включается консул Крамер, уже знакомый с Мата Хари. По его мнению, она не откажется от хорошо оплачиваемой секретной службы, и Николаи дает указание вызвать ее в Кёльн. Положение на фронте в это время было тяжелым, к тому же немцы опасались скорого наступления противника, так что нужно было спешить. Мата Хари сумела расположить к себе офицеров секретной службы, и Николаи приказывает немедленно приступить к ее обучению по ускоренной программе.

Майор фон Репель впоследствии вспоминал: "В дальнейшем Мата Хари часто рассказывала мне, что ее заметили уже при переходе границы в Зевенааре. Среди сопровождавших ее людей была горничная-мулатка из Индии, которая, быть может, тоже играла двойную роль. Шеф 111-Ь откомандировал Н-21 из Кёльна во Франкфурт-на-Майне, где ее устроили в гостинице "Франкфурте гоф". А я и фрейлейн доктор Шрагмюллер остановились в отеле "Карлтон".

Elsbeth Schragmuller

Я должен был за несколько дней проинструктировать Н-21 по политическим и военным вопросам. Фрейлейн доктор должна была определить время поездки Н-21, а также проинструктировать ее относительно ведения наблюдений и способов передачи информации. Когда мы начали инструктаж по применению особых химических чернил, в помощь мне был прислан г-н Хаберзак из разведцентра в Антверпене. В дальнейшем мы вдвоем стали обучать ее химической переписке текстов и таблиц. Тогда же состоялся разговор с руководителем III-b. Он состоялся в гостинице "Домхотель", недалеко от Кёльнского собора. При разговоре присутствовали только фрейлейн доктор и я. Получив новые задания, мы вернулись во Франкфурт-на-Майне. Старший официант отеля "Франкфурт гоф" раньше работал старшим официантом в парижском отеле "Ритц". Он сразу узнал Мата Хари и, как мы узнали на следующий день, вечером пригласил ее в гости к себе домой. По возможности я должен был проводить инструктаж Мата Хари за городом, под видом прогулок, когда за нами никто не наблюдал. Во время одной из таких прогулок она сказала, что, наверное, ей не стоило ходить в гости к обер-кельнеру и что интерес к ней этого человека вообще внушает ей сильные опасения. Похоже, что она еще с парижских времен задолжала ему какие-то деньги: я своими глазами видел, как она передавала ему чек".

По окончании инструктажа Мата Хари уехала обратно в Гаагу. Ее первым заданием было выяснение в Париже ближайших планов наступления союзников. Кроме того, во время поездки и пребывания в районах, представляющих интерес в военном отношении, она должна была фиксировать, где происходят передвижения войск. Ее обязали поддерживать постоянную связь с двумя координационными центрами германской разведки против Франции: с центром Запад" в Дюссельдорфе, руководимым Майором фон Репелем, и агентурным центром германского посольства в Мадриде, возглавляемым майором Арнольдом Капле.

Вскоре после возвращения Мата Хари навещает консул Крамер. Позднее, на допросе, она рассказала об этой встрече так, словно она произошла в мае 1916г., то есть до ее второй поездки во Францию: "Консулу стало известно, что я запросила въездную визу во Францию. Он начал разговор так: " Я знаю, что вы собираетесь поехать во Францию. Не согласились бы вы оказать нам определенные услуги? Нам бы хотелось, чтобы вы собрали там для нас информацию, которая, на наш взгляд, могла бы нас заинтересовать. В случае вашего согласия я уполномочен уплатить вам 20 000 франков". Я сказала ему, что сумма довольно скромная. Он согласился и добавил следующее: "Чтобы получить больше, вы должны сначала доказать, на что вы способны". Я попросила немного времени на раздумье. Когда он ушел, я подумала о своих дорогих шубах, задержанных немцами в Берлине, и решила, что будет справедливо, если я вытяну из них максимум того, что смогу. Поэтому я написала Крамеру: "Я все обдумала. Можете принести деньги". Консул пришел немедленно и выплатил обещанную сумму во французской валюте. Он сказал, чтобы я писала ему чернилами для тайнописи. Я возразила, что это будет для меня неудобно, поскольку теперь мне придется подписываться своим настоящим именем. Он ответил, что есть такие чернила, которые никто прочесть не сможет, и добавил, чтобы я подписывала свои письма Н-21. Затем он передал мне три. небольших флакона, помеченных цифрами 1, 2, 3. Получив от месье Крамера 20 000 франков, я вежливо выпроводила его. Уверяю вас, что из Парижа я никогда не написала им и полуслова. Кстати говоря, эти три флакона, вылив их содержимое, я бросила в воду, едва наш пароход подошел к каналу, идущему из Амстердама в Северное море".

Британские агенты знают о деятельности Крамера в рамках III-b и следят буквально за каждым его шагом. Они сообщили в лондонский центр о визите консула к Мата Хари. В декабре 1915Г. она прибывает во Францию. Ей пришлось ехать через Англию, так как Бельгия была оккупирована немцами.

 

Прибыв в Париж, она снимает номер в "Гранд-отеле" и приступает к выполнению своей миссии. Встречаясь со старым ми знакомыми, она пытается в светской болтовне узнать у них всевозможную интересующую немецкую разведку информацию. Среди ее друзей и бывший военный министр Адольф Мессими,

 

 

Adolphe-Pierre Messimy

и лейтенант Жан Аллор, который служит в военном министерстве, наконец, и Жюль Камбон, генеральный секретарь министерства иностранных дел.

Jules Cambon

Ночью она тоже не теряет зря времени, встречаясь со многими французскими и британскими офицерами. Вскоре у нее складывается довольно полная картина намерений союзников на германском фронте. В конце года она сообщает германскому агенту, что, по крайней мере в ближайшее время, французы не планируют наступательных операций. Это донесение подтверждает информацию, полученную из других источников. Поэтому германское командование готовит очередное наступление лишь к началу 1916г.

Германская секретная служба тем временем начинает дезинформационную операцию. Она распространяет всевозможные слухи и инсценирует передвижения войск, создавая впечатление, будто немецкое командование готовит крупное наступление одновременно в Эльзасе и Фландрии. С помощью этих отвлекающих маневров руководству германской армии удается скрыть подготовку к наступлению на Верден, намеченному на февраль 1916г.

Из Парижа Мата Хари отправляется в Испанию. Эта поездка носила разведывательный характер - она получила задание провести наблюдения на железнодорожных узлах Центральной и Южной Франции за перемещением военных эшелонов и за скоплениями войск. 11 января 1916 г. Мата Хари достигает франко-испанской пограничной станции Андэй, и через сутки она прибывает в Мадрид. Мата Хари останавливается в "Палас-отеле" и связывается с военным атташе германского посольства, майором Калле, чтобы передать информацию о том, что она видела и слышала во время путешествия. Эта информация, видимо, показалась майору настолько важной, что он распоряжается немедленно передать ее консулу Крамеру в Амстердам. Радиограмма, как всегда, шифруется кодом министерства иностранных дел.

Никто не догадывается, что британская служба радиоподслушивания перехватывает его донесение и передает его в Room 40. Расшифровка германских радиограмм теперь не представляет для англичан особого труда, поскольку Александр Сцек из немецкого радиоцентра в Брюсселе между ноябрем 1914 г. и апрелем 1915г. постепенно переписал и передал британской разведке всю кодовую книгу германского МИД. Британская разведслужба МИ-б может без особых затруднений установить, какой именно агент поехал из Парижа через Андэй в Мадрид, чтобы сообщить о своих наблюдениях военному атташе Калле. В действительности перехваченная радиограмма лишь подтверждает выводы, сделанные службой МИ-б, что Мата Хари завербована германской разведкой. После беседы в Мадриде она через Португалию возвращается в Гаагу, где ее с нетерпением ожидает старый друг, барон ван дер Капеллен.

Но Мата Хари хочет вернуться в Париж. Поэтому она подает прошение на выдачу ей нового голландского паспорта, на имя Маргарет Зелле-Маклид. 15 мая 1916 г. ей выдают паспорт. Въездную визу во Францию она также получает без проволочек. Однако британское консульство отказывает ей в визе для краткосрочного пребывания в Англии. На запрос нидерландского МИД Лондон по телеграфу сообщает, что у Форин офис есть свои причины, по которым допуск в Англию этой дамы нежелателен. Про телеграфный ответ из Лондона ей ничего не говорят. Поэтому она все-таки решает ехать во Францию, но не через Англию, а через Испанию. 24 мая 1916г. Мата лари садится в Гааге на пароход "Зеландия" и следует до испанского порта Виго. Неизвестно, встретится ли она на этот раз в Мадриде с майором Калле. Во всяком случае, 16 июня 1916г. через пограничную станцию Андэй пытается въехать во Францию. Но французские пограничники, несмотря на ее энергичный протест, неожиданно отказываются пропустить ее. Они говорят, что причина запрета на ее въезд во Францию им неизвестна. Тогда она пишет письмо своему старому другу месье Жюлю Камбону, генеральному секретарю французского МИД, второму человеку в этом министерстве. Но уже на следующий день, даже не успев отправить письмо, она узнает, что может беспрепятственно въехать во Францию. Подобное поведение французских властей не насторожило ее, и она с радостью отправляется в Париж.

Предполагая остаться во французской столице на довольно длительный срок, она снимает квартиру на фешенебельной авеню Анри Мартэн. Она случайно узнает, что ее друг, офицер царской армии, штабс-капитан Вадим Маслов проходит курс лечения на курорте Виттель в Вогезах. Этот курорт расположен в запретной фронтовой зоне, поэтому Мата Хари пытается через лейтенанта Жана Аллора из военного министерства получить специальный пропуск, дающий право на въезд туда. Лейтенант посоветовал ей обратиться к его другу в военное бюро по делам иностранцев.

Бюро располагалось на бульваре Сен-Жермен, 282. Далее следует весьма знаменательное событие. Неизвестно, то ли по чистой случайности, то ли французы намеренно дали ей неправильный, номер комнаты, то ли она сама поступила так по указанию германской секретной службы, но, так или иначе, она оказывается лицом к лицу с капитаном Ладу, шефом французской контрразведки. Он расспрашивает Мата Хари о ее отношениях с лейтенантом Аллором и штабс-капитаном Масловым. Такой поворот дела был для нее явно неожиданным. Она спросила: "Так вы завели на меня дело?" В ответ Ладу сказал: "Я не верю сообщению англичан, что вы шпионка", Более того, он пообещал помочь с получением пропуска в запретную зону. Мата Хари уже собиралась попрощаться, но тут капитан Ладу предлагает ей стать французским агентом и спрашивает, сколько она бы хотела получить за такое сотрудничество. Она просит дать время на размышление. Через два дня Мата Хари получает пропуск в Виттель. Потом она посещает одного из своих друзей, дипломата Анри де Маргери, занимающего высокий пост в министерстве иностранных дел, и просит его совета относительно предложения Ладу.

Мата Хари: "Месье де Маргери сказал, что задания такого рода очень опасны. Впрочем, с его точки зрения и вообще с позиции француза, уж если кто и в состоянии оказать его стране такую услугу, то это, безусловно, я".

Мата Хари отправляется в Виттель, где пребывает с 1 по 15 сентября 1916 г, Она проводит время в обществе своего русского приятеля. Она понимает, что вр Франции ей едва ли удастся действовать, дальше, оставаясь незамеченной. Агенты, которых к ней приставил Ладу, не замечают никаких подозрительных действий с ее стороны, в частности, ни малейшего интереса к расположенной поблизости от курорта французской военно-воздушной базе Контрексевиль. В eе тщательно перлюстрируемой почте так же нет ничего подозрительного. После возвращения в Париж она сообщает Ладу о своей готовности быть его агентом. Ладу намерен отправить ее в Бельгию, поэтому она говорит ему о своих хороших отношениях с неким месье Верфляйном, близким другом генерал-губернатора Бельгии.

Мата Хари: "Я напишу Верфляйну и поеду в Брюссель, прихватив свои самые красивые платья. Я буду часто посещать германское верховное командование. Это все, что я могу вам обещать. Я не собираюсь оставаться там несколько месяцев подряд и размениваться по мелочам. У меня есть только один большой план, который я хотела бы осуществить. Только один".

Она имеет в виду, что любыми способами постарается добыть планы германского верховного командования, касающиеся ближайшего наступления. На прямой вопрос, почему она желает помочь Франции, отвечает: "Для этого у меня есть только одна причина - я хочу выйти замуж за того мужчину, которого люблю, и хочу быть независимой". Без лишней скромности она требует за свою работу миллион франков! Но говорит, что эта сумма должна быть выплачена после того, как Ладу убедится в ценности представленной информации. Ладу соглашается на ее условия, но отказывается выплатить даже небольшой аванс. Он рекомендует ей вернуться через Испанию в Гаагу и там ожидать дальнейших распоряжений.

5 ноября 1916г. Мата Хари едет из Парижа в Виго. Ладу зарезервировал для нее каюту на пароходе "Голланд", который 9 ноября 1916 г. выходит в море. По пути судно заходит в английский порт - Фалмут. Здесь сотрудники Скотленд-Ярда после основательного допроса арестовывают ее и утром 13 ноября доставляют в Лондон. Англичане арестовали Мата Хари, приняв ее за давно разыскиваемого германского тайного агента, Клару Бендикс. Сэр Бэзиль Томсон, руководитель Скотланд-Ярда, лично расследует ее дело.

 

Basil Thomson из Скотланд-Ярда

Три дня спустя Томсон отправляет письмо посланнику Нидерландов в Лондоне следующего содержания: "Сэр, имею честь сообщить Вам", что женщина с фальшивым паспортом на имя Маргарет Зелле-Маклид, 2063, выданным в Гааге 12 мая 1916 г., содержится нами под арестом по подозрению в том, что она в действительности является германским агентом немецкой национальности, а именно Кларой Бендикс из Гамбурга. Она отрицает свою идентичность с указанным лицом. Мы приняли меры по установлению состава преступления. На паспорте есть признаки возможной подделки. Она выразила желание написать Вашему превосходительству, для чего ей были предоставлены письменные принадлежности". Через некоторое время Томсон убедился, что арестованная действительно не является Кларой Бендикс. Теперь он желает выяснить, зачем ей обязательно необходимо попасть в Голландию. Мата Хари приводит шефа Скотланд-Ярда в изумление, заявив, что она находится в пути по секретному поручению французских спецслужб. Таким образом, Томсон узнает, что его коллега в Париже, несмотря на сделанное ему конфиденциальное предупреждение, завербовал женщину, которая в картотеке британской разведки числится как немецкая шпионка.

Ладу, узнав от Томсона, что танцовщица рассказала ему про свою миссию, был крайне раздосадован и телеграфировал в Лондон: "Совершенно непонятно стоп отправьте Мата Хари обратно Испанию". Говорят, будто Ладу дополнительно сообщил Скотланд-Ярду, что, по его данным, Мата Хари ехала в Голландию по заданию немцев. Само собой разумеется, что Мата Хари ничего об этих телеграммах не знает и по совету Томсона едет обратно в Испанию. Здесь в декабре 1916 г. она отмечается в нидрерландском консульстве, а затем возоб-рювляет свой контакт с майором Калле и сообщает о своих приключениях в Англии. Хотя у нее вновь возникли финансовые затруднения, майор Калле на этот раз отказывается помогать ей за свой счет. Он радирует консулу Крамеру в Амстердам и просит перевести деньги для Н-21 в Париж.

Вот что говорит по этому поводу уже знакомый нам майор Репель: "Когда Крамер прочитал эту телеграмму, он пришел в отчаяние и сказал, что все это плохо кончится".

Тем временем Мата Хари получила от майора Калле специальное поручение. Он хотел, чтобы время, которое ей еще предстоит провести в Мадриде, она посвятила французским старшим офицерам, находящимся в испанской столице. На следующий день Мата Хари встречает в "Палас-отеле" полковника Данвиня из французского посольства. Он состоит в должности военного атташе и "по совместительству" руководит отделом шпионажа в Мадриде. Она чистосердечно рассказывает ему о своих приключениях в Фалмуте, о своем визите к майору Калле и сообщает, что все еще ждет указаний из Парижа от капитана Ладу. В ответ полковник требует от нее как можно скорее раздобыть информацию о немецких субмаринах у берегов Марокко. Данвинь должен по служебным делам уехать в Париж, и в день его отъезда майор Калле посылает двойной шпионке в отель записку.

Мата Хари: "В записке он спрашивал, не соглашусь ли я в три часа пополудни выпить с ним чаю. Он был более холоден, чем обычно, словно бы узнал о моих встречах с полковником".

От Калле она узнает, что французы отправили из Мадрида радиограмму о германских субмаринах у марокканских берегов. "Нам известен их код", - добавил Калле. Эта информация и другие сведения от майора Калле, которые Мата Хари передает французской секретной службе, не соответствуют действительности и рассчитаны только на укрепление ее позиций в глазах противника. За всю войну у немцев не было планов проведения каких-либо операций у побережья Марокко.

Тем временем Мата Хари получает письмо от одного из своих испанских друзей, сенатора Хуноя. Он предупреждает ее, что некий французский агент посоветовал ему прекратить дружбу с ней. Через три недели, когда в Мадриде ей уже нечего было делать, она готовится к отъезду в Париж. Тем временем французская служба радиоперехвата, имеющая в своем распоряжении мощную радиостанцию на Эйфелевой башне, расшифровала радиограммы, которыми обменялись майор Калле и Амстердам: "Агент Н-21 прибыл Мадрид, был завербован французами, но отправлен англичанами обратно Испанию и просит денег и дальнейших указаний". Крамер отвечает: "Дайте ей указание вернуться во Францию и продолжить выполнение задания". От Крамера агент Н-21 получает чек на 5 тыс. франков.

Мата Хари уезжает из Мадрида 2 января 1917г. В час прибытия ее поезда в Париж полковник Данвинь должен выехать оттуда в Мадрид. На Аустерлицком вокзале она едва успевает обменяться с' ним несколькими фразами. Полковник отвечает на ее вопросы неохотно и довольно уклончиво. Капитан Ладу и ее старый друг Жюль Камбон, генеральный секретарь МИД, ведут себя крайне осторожно и взвешивают каждое слово. От своего любовника Вадима Маслова, прибывшего в краткосрочный отпуск в Париж, Мата Хари узнает о том, что в русском посольстве в Париже его предостерегли от продолжения каких-либо отношений с "опасной шпионкой". После отъезда Маслова Мата Хари начинает вести полную развлечений бурную жизнь, как будто хочет забыть все разочарования последних недель...

" Утром 13 февраля 1917 г. в дверь ее номера в "Элизе-палас-отель" постучали. Открыв дверь, она увидела шестерых мужчин в форме. Это был шеф полиции Приоле и его подчиненные. Он предъявляет Мата Хари ордер на арест по обвинению в шпионаже. Ее помещают в тюрьму Фобур-Сен-Дени в Сен-Лазаре. Она немедленно подает прошение руководству тюрьмы: "Я невиновна и никогда не занималась какой-либо шпионской деятельностью против Франции. Ввиду этого прошу дать необходимые указания, чтобы меня отсюда выпустили".

Captain Pierre Bouchardon

На допросах у следователя Бушардона, растянувшихся на целых четыре месяца, присутствует только писарь, солдат Бодуэн. Адвокат Мата Хари Клюнэ допускается только на первый и последний из 14 допросов, соответственно 13 февраля и 21 июня 1917 г. В материалах дела, помимо перехваченных радиограмм, имеется информация о результатах наблюдений агентов капитана Ладу, подтверждение Дисконт-банка о получении Мата Хари денег, присланных из-за рубежа, ее личные документы и доказательства ее попыток вернуться в Нидерланды, а также результаты анализа содержимого подозрительного тюбика и флакон чернил для тайнописи, которые можно приобрести только в Испании.

Мата Хари: "Это просто щелочной раствор, он используется для интимных целей. В прошлом декабре мне его прописал один мадридский врач".

Деньги, полученные ею через Дисконт-банк, по ее показаниям, высланы бароном ван дер Капелленом. Следователь спрашивает: "Когда вы в первый раз пришли в бюро нашей контрразведки на бульваре Сен-Жермен, 282, были ли вы в то время немецкой шпионкой?"

Мата Хари отвечает: "То обстоятельство, что я была в близких отношениях с некоторыми лицами, никоим образов не означает, что я занималась шпионажем. Я никогда не занималась шпионажем в пользу Германии. За исключением Франции, я не шпионила ни для одной другой страны. Будучи профессиональной танцовщицей, я, естественно, могла общаться и с некоторыми людьми в Берлине, но без тех мотивов, которые вы, видимо, связываете с этим. К тому же ведь я сама назвала вам имена этих людей".

Во второй половине апреля 1917г. французам удается расшифровать несколько германских радиограмм, перехваченных станцией подслушивания на Эйфелевой башне и имеющих отношение к деятельности агента Н-21.

Следователь Бушардон: "Внезапно все дело представилось мне абсолютно ясным: Маргарет Зелле снабдила майора Калле целым рядом сообщений. Какими именно? Думаю, что не могу их огласить, поскольку все еще связан служебной присягой. Могу сказать только одно: они расценивались, в особенности нашим центром, как информация, отчасти содержащая важные факты. Для меня же они служили подтверждением того, что эта шпионка так или иначе была связана с определенным числом офицеров и что ей хватило хитрости задавать им некоторые вполне конкретные, и притом коварные, вопросы. Ее связи в других кругах позволяли ей получать информацию о политической ситуации в нашей стране".

Но Мата Хари продолжает настаивать на том, что в Мадриде работала только для Франции и выманила у германского майора Калле важные сведения.

Тюремные фотографии

Капитан Бушардон, следователь:"Ведь вы же не могли действовать иначе. Вам стало трудно продолжать жить в Мадриде и по-прежнему встречаться с майором Калле. Поскольку вы знали, что в любое время можете попасть в поле зрения наших агентов, вам поневоле пришлось задумываться, каким образом вы сможете объяснить все это в случае необходимости. Таким образом, с целью мотивировать свои посещения майора и рассеять наши подозрения вы неизбежно должны были делать вид, будто подбрасываете французам определенную информацию. Это основной принцип любой шпионской игры. Вы слишком умны, чтобы не учитывать этого".

Процесс начался 24 июля 1917г., и уже на следующий день суд присяжных приговорил Маргарет Геертруйду Зелле к смертной казни. Услышав приговор, Мата Хари закричала: "Это невозможно! Это невозможно!" Клюнэ, ее адвокат, падает перед президентом Пуанкаре на колени и безуспешно умоляет главу государства помиловать его подзащитную.

Корреспондент Генри Дж. Уэйлс из "Интернэшнл ньюс сервис" 15 октября 1917 г. был свидетелем последних часов жизни знаменитой танцовщицы: "Она узнала об отклонении своего прошения о помиловании только на заре, когда из камеры тюрьмы в Сен-Лазаре ее провели к стоявшему у ворот автомобилю и повезли в казармы, где ожидала команда стрелков для приведения приговора в исполнение".

Когда автомобиль с приговоренной подъехал к Венсенским казармам, воинское подразделение уже было построено. В то время как патер Арбоз говорил с приговоренной, приблизился французский офицер. "Повязка", - шепнул он стоявшим рядом монашенкам и подал им кусок материи. Но Мата Хари отказалась надевать повязку.

Она стояла выпрямившись и бесстрашно смотрела на солдат, когда священник, сестры-монахини и адвокат удалились... По команде солдаты щелкнули затворами своих винтовок. Еще одна команда, и они прицелились в грудь прекрасной женщины. Мата Хари оставалась невозмутимой, на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она видела офицера, отдававшего приказы, сбоку. Сабля взмыла в воздух и затем упала вниз. В то же мгновение прогремел залп. В тот момент, когда прогрохотали выстрелы, Мата Хари чуть подалась вперед. Она стала медленно оседать. Медленно, как бы ленясь, она опустилась на колени, все еще высоко держа голову и с тем же спокойным выражением лица. Затем опрокинулась назад и, скорчившись, с лицом, обращенным к небу, застыла на песке. Какой-то фельдфебель подошел к ней, достал револьвер и выстрелил в левый висок...

Кадр из фильма 1920 г., посвященный Мата Хари

Майор фон Репель: "Что касается успехов, которых добилась Н-21, то на этот счет мнения сильно расходятся. Я считаю, что она умела очень хорошо наблюдать и составлять донесения, поскольку была одна из самых умных женщин, каких я когда-либо встречал. Два или три письма, которые я получил от нее, содержали, насколько помнится, не очень значительные сообщения, написанные симпатическими чернилами. Но я вполне допускаю, что ее действительно важные донесения перехватывались и вообще не доставлялись дальше. Она наверняка занималась шпионажем в пользу Германии, и я считаю, что ее расстрел французами, к сожалению, был оправданным".

 Источники http://www.peoples.ru/military/scout/hari/index.html, http://readordie.wikia.com/wiki/Mata_Hari

Еще одна статья о Мата Хари:

Экзотическая танцовщица, знаменитая своими скандальными и сенсационными выступлениями в обнаженном виде, Мата Хари прославилась на всю Европу в начале нашего столетия. В 1917 году она была расстреляна французами за шпионаж в пользу Германии. До сих пор, однако, так и не доказано, что она и в самом деле была двойным агентом.

После окончания школы при женском монастыре 18-летняя Гертруда Маргарета Зелле ответила на объявление, напечатанное в одной из амстердамских газет. С помощью этого объявления армейский офицер хотел найти себе жену. Оказалось, что письмо это было шуткой, но офицер, лысеющий 39-летний Рудольф МакЛеод, действительно позже женился на Маргарете. Два года они прожили в Голландии, где у них родился сын Норман. Затем МакЛеод был переведен служить в одну из голландских колоний в Азии и взял свою семью с собой. Там у Маргареты родилась дочь, которую назвали Джинн. Там же Маргарета начала флиртовать с молодыми офицерами и плантаторами, вызывая приступы ярости у МакЛеода, и полюбила танцы, которые исполняли танцовщицы в храмах.

МакЛеод пил, изменял Маргарете и часто бил ее. Однажды он даже угрожал ей заряженным пистолетом. Существует версия, которая, правда, не доказана, согласно которой сын МакЛеодов был отравлен каким-то местным солдатом, поскольку этот солдат был сильно недоволен МакЛеодом за то, что тот соблазнил его девушку, которая была нянькой мальчика. Позже Маргарета утверждала, что самолично задушила отравителя. Сделала она это, естественно, голыми руками. МакЛеоды вернулись в Голландию и там развелись В 1904 году Маргарета была уже в Париже, оставив в Голландии и бывшего мужа, и второго ребенка. Позже она сказала: "Мне казалось, что все женщины, которые сбежали от своих мужей, должны ехать непременно в Париж".

В Париже Маргарета познакомилась с Эмилем-Этьеном Гиме, владельцем музея восточного искусства. Именно в этом музее и состоялось дебютное выступление Маргареты в качестве исполнительницы восточных танцев. Выступала она практически обнаженной среди пальм, бронзовых статуэток и колонн, украшенных гирляндами. Утверждали, правда, что Маргарета никогда в жизни не танцевала полностью обнаженной. Она всегда старалась хоть немного спрятать свою грудь, которая была искусана и изуродована МакЛеодом.

К моменту своего дебюта Маргарета стала уже называть себя Мата Хари (в переводе с малайского — "глаз дня", солнце). Она придумала себе и соответствующее жизнеописание. Мата Хари утверждала, что ее матерью была 14-летняя индианка, танцовщица в храме, умершая при родах. Ее саму якобы воспитывали жрецы в храме, которые и научили ее священным индуистским танцам, посвященным Шиве. Она также утверждала, что впервые танцевала обнаженной еще в 13-летнем возрасте перед алтарем индуистского храма. Внешность Маты Хари соответствовала придуманной ей легенде. Она была высокой, смуглой, с выразительными чертами лица и бархатистыми глазами. Выступления Маты Хари вызывали восторг и скандалы в большинстве крупных европейских городов.

Шпионские страсти, связанные с именем Маты Хари, начались в тот день, когда была объявлена первая мировая война, а она проехала по улицам Берлина в сопровождении офицера полиции. В этой драматической истории многие события чрезвычайно запутаны и неясны: в ней нашлось место и для бутылочек с невидимыми чернилами, которые ей дали немцы (а сама Мата Хари потом утверждала, что она выбросила их в реку), и для кода Н21, который был закреплен за ней как за немецким агентом, и для любовных связей Маты Хари с высокопоставленными военными и политическими деятелями (что ею двигало: деньги? любовь? секреты?). Затем Мата Хари дала согласие работать на французскую разведку, когда ей предложили за это миллион франков (деньги ей нужны для того, чтобы произвести впечатление на отца Вадима Маслова, капитана русской армии которого она страстно полюбила)... Она строила и пыталась претворить в жизнь (иногда очень успешно) грандиозные планы, манипулируя высокопоставленными чиновниками, используя при этом их ревность, жадность и похотливость... Затем за ней начали следить французские агенты в Мадриде... В феврале 1917 года ее арестовали. Утверждают, что она встретила офицеров, пришедших арестовывать, сидя на диване совершенно обнаженной. Это неправда. Вымыслом является и то, что она принимала молочные ванны, когда в Париже умирали от голода дети, как, впрочем, и то, что иногда танцевала обнаженной в камере тюрьмы после ареста.

У французской контрразведки на Мату Хари было пухлое дело со множеством показаний, свидетельствующих о том, что она являлась немецким агентом. Неопровержимых доказательств ее вины, впрочем, не существовало. У нее нашли флакончик с "невидимыми чернилами, но выяснилось, что это цианид ртути, укол которого Мата Хари делала себе, используя его как противозачаточное средство. Мэтр Клюне, один из любовников Маты Хари, выступал на суде в качестве защитника. Другой ее любовник, Жюль Камбон, сотрудник Министерства иностранных дел, давал на процессе показания от ее имени и по ее поручению. Еще один ее любовник, генерал Месими, прислал на процесс письмо, написанное его женой, в котором он просил освободить его от дачи показаний, поскольку он совершенно не знал обвиняемую. Мата Хари, услышав это, рассмеялась: "Ну да, конечно! Он меня не знает! Ну и нервы у старичка!" Весь суд захохотал, но чувство юмора не спасло Мату Хари от расстрела.

Монахиня, которая пришла к ней для последнего разговора в день ее казни, была в шоке, увидев, как Мата Хари надевает чулки в камере, нисколько не стыдясь тюремного врача, стоявшего рядом. Одета Мата Хари в тот день была, как всегда, великолепно. По пути из тюрьмы к месту казни у нее стали выяснять, не ожидает ли она ребенка. По французским законам беременная женщина не могла быть казнена. Говорят, что это была последняя попытка Клюне спасти Мату Хари. Он даже заявил, что является отцом еще не родившегося ребенка.

Мату Хари расстреляли на военном полигоне около города Венсенн. Она сама попросила, чтобы ей не завязывали глаза. Ее просьба была удовлетворена. Вымыслом является история о том, что она якобы распахнула на себе пальто, открыв взглядам посторонних солдат свое великолепное обнаженное тело, после чего ни один их них не смог даже нажать на курок. Не летал над полигоном и ее друг-летчик. И совсем уж фантастической является история о том, что еще один любовник Маты Хари хорошо заплатил солдатам, которые во время расстрела использовали холостые патроны, а затем неглубоко закопали ее, живую, естественно, в специально изготовленном по этому случаю гробу, в котором были просверлены отверстия, чтобы она в нем, не дай бог, не задохнулась.

Что же произошло после расстрела на самом деле? За телом Маты Хари никто не приехал, и оно было отправлено в медицинское учебное заведение для анатомирования. Была ли она виновна? На этот вопрос до сих пор не найдено убедительного ответа.

Мата Хари соглашалась принимать деньги за оказываемые ею сексуальные услуги. Вместе с тем, ей так нравились люди в военной форме, что она часто спала с солдатами совершенно бесплатно. С МакЛеодом, например, она вступила в интимную связь задолго до того, как стала его женой. Позже у нее было бесчисленное количество любовников в военной форме из самых разных стран и армий, которые в то время находились в состоянии войны друг с другом. Когда секс был результатом делового соглашения с очередным партнером, Мата Хари брала за услуги 7500 долларов за ночь. Так, по крайней мере, утверждала она сама. Иногда Мата Хари отвечала на очередное предложение отказом. Так, например, она однажды отказала одному американцу, торговцу оружием. Ей крайне не понравилось то, как он вел себя за столом.

Первым известным любовником Маты Хари стал богатый женатый немецкий офицер Альфред Киперт. В 1906 году он поселил ее в хорошей квартире, где они постоянно встречались. Примерно через год они распрощались друг с другом, и Мата Хари вернулась в Париж, где рассказывала всем о том, что ездила поохотиться в Египет и Индию. В 1914 году они, однако, снова были вместе.

В 1910 году Мата Хари стала любовницей Ксавьера Руссо, богатого биржевого дельца. После Руссо ее любовником стал Эдуард Виллен ван дер Капеллен, который, естественно, был богат и женат. Кроме того, он был еще и поклонником голланской армии.

Самым страстным романом в жизни Маты Хари стала ее связь с капитаном русской армии Вадимом Масловым, к которому она приехала в 1916 году в Виттель, французский курорт, находившийся в то время в зоне боевых действий. Он залечивал там раны, полученные в бою, а она, возможно, занималась там своими шпионскими делами. Когда Мату Хари арестовали, в ее гостиничном номере было найдено несколько фотографий Маслова. На обратной стороне одной из них было написано: "Виттель, 1916 год. На память о самых прекрасных днях моей жизни, проведенные с моим Вадимом, которого я люблю больше всего на свете".

Маслов, правда, позже утверждал, что их отношения были обычной незначительной любовной связью, ничем особенно не выделявшейся среди других.

Сейчас невозможно, конечно, узнать, была ли Мата Хари вообще способна страстно полюбить кого-либо. Ее интимная связь была так глубоко связана с ее профессией, а ее расположение к тому или иному человеку могло так сильно зависеть от ее шпионских интересов, что о реальных проявлениях ее любви или хотя бы просто привязанности остается лишь гадать.

Мата Хари однажды заявила: "Я никогда не умела хорошо танцевать. Люди толпами приходили посмотреть на меня только потому, что я была первой, осмелившейся показаться перед публикой обнаженной".

Источник http://www.peoples.ru/military/scout/hari/history.html

1900 г.

1904 г.

1905 г.

1905 г.

1906 г.

1908 г.

1908 г.

На скачках, 1908 г.

Портрет работы Piet van der Hem
1910 г.

1910 г.

1910 г.

1911 г.

Фотографии Миланского периода:

Серия фотографий 1914 г., Берлин:

Фотографии 1915 г.,  сделанные в Гааге

Открытки

Серия открыток 1906 г. :

Серия открыток "Индийский танец" 1907 г. :

Лайза Херст родилась в Канаде в 1956 г. Она окончила академию искусств в Берлине в 1983 г. Работала в художественных школах Турции и Испании. Жила также в Германии, Великобритании, в 1995 г. переехала во Францию.

Миа

Катрин

Где мое пальто?

Красный горошек

Хорошенькая в розовом

Моя подруга

Красавица

Фотограф

Турецкие бани

Женщины в красном

Смотрящие

Кто она?

Баре в Барселоне

В ожидании посадки

Антони

Ланч с Мэнни

Карта

Дэвид Хокни на фоне своей последней картины

Губерт

Фермер

Дети:

На побережье

Маленький мальчик из Лондона

Брат и сестры

Большой прыжок

Жюль

Пейзажи:

Отличный день

Прекрасный вид

Осеннее небо

Сельская дорога

Осенние поля

Дорога к соседям

Холодное осеннее утро

Домой

Позднее лето

Тополя

Поле подсолнечников

Весеннее солнце

Городская суета:

Книжный рынок

Солнце в городе

Дождливый вечер

Французский базар весной

Велосипеды

Базар

 

Серия сообщений "Современное искусство":
Часть 1 - Леди и джентельмены. Лайза Херст
Часть 2 - Обычные вещи в необычных ситуациях – искусство Терри Бордера
Часть 3 - Картина в тысячу слов: Хуан Осборн
...
Часть 15 - Фарфоровые цветы от украинского скульптора
Часть 16 - Яеи Кусама
Часть 17 - Работы Павла Кучинского

Тадеуш Рыбковски (Tadeusz Rybkowski)

Кельце, 1848 - Львов, 1926

Tadeusz Rybkowski (Kielce 1848 - Lwów 1926) W 1872-75 kształcił się w SSP w Krakowie u W. Łuszczkiewicza, a następnie w wiedeńskiej Akademii u C. Wurzingera, L. Loefflera, a także u H. Makarta i w zakładach dekoracji teatralnych. Od 1878 podróżował po Włoszech i Niemczech. W 1893 osiadł we Lwowie. Został profesorem Państwowej Szkoły Przemysłowej, prowadził też prywatną szkołę malarstwa dla kobiet. Uprawiał dekoracyjne malarstwo ścienne. Olejno i akwarelą malował obrazy rodzajowe (szczególnie interesował go folklor huculski). Robił ilustracje do czasopism polskich i obcych.

 

 

Ярмарка перед Пасхой, 1902

Канун Рождества 1914 г., Львов

Улица во Львове, 1909

Старый арсенал во Львове

Пейзаж, 1894

По пути на ярмарку

Ярмарка в Перемышле

Базар в Перемышле, 1879

Ярмарка в Черном Острове, 1900

По пути на ярмарку

Зимний пейзаж с крестьянами и тройкой перед усадьбой

Из города

1914 год, 1914

На сельской дороге

Сельский пейзаж с часовней

Везут сено, 1912

Пастушка с гусями

Парис и три богини, 1923

Колодец в Снятынке, 1904

Хата за селом

Старая мельница, 1911

Маленькая лисица, 1911

Нападение волков

Возвращение с ярмарки, 1906

Сцена с двумя солдатами в санях, 1877

У убитого медведя

 

После охоты

Серия сообщений "Художники Львова":
Часть 1 - Художники Львова. Польские художники. Теодор Аксентович. Ч.1
Часть 2 - Художники Львова. Польские художники. Т. Аксентович. Ч.2
...
Часть 12 - Художники Львова. Иван Труш. Биография
Часть 13 - Художники Львова. Иван Труш. Галерея
Часть 14 - Львовские художники. Тадеуш Рыбковски
Часть 15 - Одо Добровольский
Часть 16 - Антон Ланге
...
Часть 21 - Колекція творів Олекси Новаківського — дар професора Миколи Мушинки та його дружини Магдалини
Часть 22 - Володимир Патик
Часть 23 - Юліан Буцманюк: воїн, митець

Эти воспоминания об Осипе Брике Лиля Юрьевна писала в течение ряда лет, но они не оставляют впечатления законченных и имеют много разночтений.
Предлагаемый вариант является наиболее полным. Он включает много не публиковавшихся ранее страниц, дающих представление не только о взаимоотношениях с Осипом Бриком, но и о жизни Лили Юрьевны до ее замужества.

Знакомство
1905 год начинался для меня с того, что я произвела переворот в своей гимназии в четвертом классе. Нас заставляли закладывать косы вокруг головы, косы у меня были тяжелые, и каждый день голова болела. В это утро я уговорила девочек прийти с распущенными волосами, и в таком виде мы вышли в залу на молитву. Это было ребяческое начало, после которого революция вошла в сознание. Класс разделился на равнодушных и сознательных. Мы собирали деньги, удирали на митинги. Моей подруге было легче, а я каждый день выдерживала бой. Папа распластывался перед дверьми и кричал, что я выйду из дому только через его труп, не от того, что не сочувствовал, - боялся за меня. Я плакала и удирала с черного хода.

Мы собирались дома и в гимназии, требовали автономии Польши, выносили резолюции и организовали кружок для изучения политической экономии. Руководителем кружка выбрали Осю Брика, брата нашей гимназистки. Он учился в восьмом классе 3-й гимназии, и его только что исключили за революционную пропаганду. Все наши девочки были влюблены в него и на партах перочинным ножиком вырезали «Ося». Я познакомилась с ним только тогда, когда он с сестрой зашел за мной, чтобы вместе идти к Жене, у которой в первый раз собирался наш кружок. Ося представился мне: «Я Верин брат». Назавтра Вера, по Осиному поручению, спросила, как он мне понравился, и я со всей серьезностью ответила, что очень, как руководитель группы. Мне было 13 лет, и я совсем не думала о мальчиках и Верин вопрос поняла чисто по-деловому.

Кружок наш жил недолго. Москву объявили на военном положении. По вечерам занавешивали окна одеялом, мама и папа раскладывали пасьянс. Каждый шорох казался подозрительным, и когда ночью раздался звонок, я, уверенная, что обыск, в мгновение ока разорвала и спустила в уборную многочисленные брошюрки и фотографии Марии Спиридоновой и похорон Баумана. Оказалось - не обыск, а швейцар просил закрыть окна еще плотнее. Ждали еврейского погрома, и две ночи мы провели в гостинице. Я плакала и возмущалась, пытаясь объяснить, что нас потому и бьют, что мы не защищаемся, но меня не слушали.

Папа достал револьвер, который ночью лежал у него на ночном столике, а на день запирался в несгораемый шкаф. Один раз папа забыл убрать его, и мама заперла спальню снаружи на ключ, так боялась оружия.
Ося стал звонить мне по телефону. Я была у них на елке. Ося провожал меня домой и по дороге на извозчике вдруг спросил: «А не кажется вам, Лиля, что между нами что-то большее, чем дружба?» Мне не казалось, я просто об этом не думала, но мне очень понравилась формулировка, и от неожиданности я ответила: «Да, кажется». Мы стали встречаться ежедневно, я отнеслась к этой ежедневности как к должному. Ося испугался и в один из вечеров сказал мне, что ошибся и что недостаточно любит меня. Я больше удивилась, чем огорчилась. У моей подруги Тани было несколько взрослых братьев, у братьев - товарищи. Я ходила к ней учить уроки, подружилась со всей компанией, и на ближайший гимназический бал отправились все вместе.

Бал устраивали в Охотничьем клубе, во всех залах. Мы с Таней - распорядительницы: большие белые воротники, красные распорядительские банты, по бутоньерке на каждом плече, лакированные туфли. Мы, конечно, окружены. Танины братья - взрослые, элегантные, необычайно эффектные. Мы танцуем непрерывно и отрываемся разве только для того, чтобы выпить лимонаду или съесть пирожное. Мы царицы бала. Пришли и Ося с Верой. Узнав меня в таком великолепии, Ося не удержался, подошел ко мне и пригласил на вальс. «Спасибо, но я устала», - и тут же пошла танцевать с кем-то другим, блистательным.

Назавтра Ося позвонил мне и предложил пойти с ним, с Верочкой, Лизочкой и Сонечкой в оперу на «Манон Леско», у них ложа. Опять мы каждый день разговаривали по телефону, и каждый вечер Ося должен был приходить ко мне. Я хотела быть с ним ежеминутно, у него не оставалось времени даже на товарищей. Я делала всё то, что 17-летнему мальчику должно было казаться пошлым и сентиментальным. Когда Ося садился на окно, я немедленно оказалась в кресле у его ног, на диване я садилась рядом и брала его руку. Он вскакивал, шагал по комнате и только один раз за все время, за полгода должно быть, Ося поцеловал меня как-то смешно, в шею, шиворот навыворот.

Летом мы с мамой собрались уезжать в Тюрингию, расставаться с Осей мне было очень тяжело, хотя он обещал мне писать ежедневно.
Из Фридрих-Рода я немедленно написала Осе длинное любовное письмо с адресом, написала и завтра, и послезавтра. Прошли все сроки, ответа нет. Пишу второе письмо с адресом, думаю - то не дошло. Опять прошло много дней. Наконец Осин почерк! Бегу в сад, за деревья. Любезные три странички. Я тут же порвала письмо и бросила писать. Ося не удивился, он на это рассчитывал.

С горя у меня полезли волосы и начался тик. В это лето за мной начали ухаживать, и в Бельгии мне сделал первое предложение антверпенский студент Фернан Бансар. Я разговаривала с ним о боге, любви и дружбе. Русские девочки были тогда не по годам развитые и умные. Я отказала ему, не оставив тени надежды, и в Москве получила от него открытку с надписью: «Je meurs ou je m'attache».
По возвращении в Москву я через несколько дней встретила Осю в Каретном ряду. Мне показалось, что он постарел и подурнел. Может быть, от пенсне, в котором я его еще не видела. Постояли, поговорили, я держалась холодно и независимо и вдруг сказала: «А я вас люблю, Ося».

С тех пор это повторялось семь лет. Семь лет мы встречались случайно, а иногда даже уговаривались встретиться, и в какой-то момент я не могла не сказать, что люблю его, хотя за минуту до встречи и не думала об этом. В эти семь лет у меня было много романов, были люди, которых я как будто любила, за которых даже замуж собиралась, и всегда так случалось, что мне встречался Ося и я в самый разгар расставалась со своим романом. Мне становилось ясным даже после самой короткой встречи, что я никого не люблю, кроме Оси.

После гимназии
По окончании гимназии я собралась на курсы Герье, на математический факультет. Я так блистательно сдала математику на выпускном экзамене, что директор вызвал папу и просил его не губить мой математический талант. К Герье евреев не принимали без аттестата зрелости. Стала готовиться. Труднее всего история и латынь. Готовил меня Изя Румер - человек злой и очаровательный. Он считал последним человеком того, кто не говорит по латыни как по-русски, и презирал меня за необразованность. Экзаменовалась я в Лазаревском институте. Папа был знаком с инспектором. На сто мальчиков нас было две девочки - вторая совсем некрасивая. Когда я переводила Цезаря, инспектор подсказывал мне, переводя шепотом с латыни на французский, а я уже с французского на русский жарила вслух. По естественной истории спросили, какого цвета у меня кровь, где находится сердце и бывают ли случаи, когда оно бьется особенно сильно. Я ответила, что во время экзаменов. Учитель истории, увидев меня, вскочил и принес мне стул. Я ни на один вопрос не ответила, и он все-таки поставил мне тройку. Мальчишки ужасно завидовали.

Экзамен по истории был последний. Мама ждала меня и волновалась, я ушла утром бледная, уверена была, что провалюсь.
У Герье я проучилась два семестра. Навыписывала из Германии чудесно изданных математических книг, сдала несколько экзаменов, но было, видите ли, далеко ездить на Девичье поле, и поэтому я перешла на архитектурные курсы, на Никитской, против Газетного переулка. Опять сдавала экзамены, а когда на моем курсе ввели лепку, проявила к ней большие способности, всё бросила и уехала в Мюнхен учиться скульптуре.

Гарри Блуменфельду было 18 лет, когда я увидела его у моей гимназической подруги Леночки. Он только что приехал из Парижа, куда его посылали учиться живописи. У Леночки тогда собирался всякий народ. Золотая молодежь, какие-то полулитературные люди из кружка и великолепные единицы вроде Липскерова и Рубановича.
Гарри блистал на этом фоне, как блистал бы и на всяком другом. Всё, начиная с внешности, в нем было необычайно. Очень смуглый, волосы черные-лакированные; брови - крылья; глаза светло-серые, мягкие и умные. Выдающаяся нижняя челюсть и как будто не свой - огромный, развратный, опущенный по углам - рот. Беспокойное лицо. Мне он не нравился.

Где бы он ни оказался, он немедленно влюблял в себя окружающих. Разговаривал он так, что его, мальчишку, слушали бородатые люди. Говорил он о старых мастерах, о рисунке, о форме, о Сезанне, о новых путях в живописи, и каждая его фраза открывала вам новое. Ося бредил им.
Когда выяснилось, что я еду за границу, я позвонила его сестре Нюточке, с которой была хорошо знакома, и попросила разрешения зайти посоветоваться о том, куда именно мне поехать.

Нюточка считалась невестой Вадима Шершеневича, он тогда уже писал стихи, подражая в своем творчестве Рубановичу. Когда он сказал Нюточке, что разлюбил ее, она упала в обморок и, очнувшись, не нашла в комнате ни Вадима, ни фарфорового зайчика, единственного его подарка. Через неделю этот же фарфоровый зайчик красовался на туалетном столе его новой невесты.

Я трюхала на извозчике по Покровке и вижу - рядом, на другом извозчике, трюхает Гарри. Поздоровались, улыбнулись друг другу. Говорю: «А я еду к вам». Гарри на ходу пересел ко мне. Затрюхали вместе.
Дома Гарри показал мне свои рисунки, действительно великолепные. При этом он разговаривал вдохновенно и убедительно. Он уговорил меня не ехать в Париж «Вы слишком молоды, поезжайте в Мюнхен».
До моего отъезда оставалось недели две, мы ездили за город и целовались.

Раз, когда я была у него, пришел Ося. Мы вышли втроем на улицу. Ося был серый, как туча. Он ревновал нас обоих.
Перед моим отъездом я заходила к Брикам прощаться. Это было в первый раз, что я видела Осю и думала о своем. Я была полна новых мечтаний и чувств. Ося заметил это и испугался. Он бросился целовать меня, стал просить не уезжать, остаться, говорил, что со мной уходит от него его молодость, но я была горда своим равнодушием и уехала. Через несколько месяцев за мной уехал Гарри.
Поехала я поздней весной с мамой и Эльзочкой. В Мюнхене мы остановились в пансионе, который показался мне шумным. Стали искать более подходящее жилье.

Наконец мы нашли прелестную комнату с красной мебелью и ярко-желтыми портьерами. Над письменным столом я повесила луврского скриба и переехала. А мама с Эльзочкой отправились дальше на курорт.
Я поступила в студию Швегерле, которая считалась тогда образцовой. Лепили голую модель, голову, раз в неделю рисовали. Работало человек 12-15. Старостой был американец, безошибочно угадывающий под платьем тело натурщицы. Приходит хорошенькая, изящная, тонкая, он и не смотрит, а нескладную с виду берет. И, раздетая, она всегда оказывалась подходящей. Раз он как-то продемонстрировал нам тех, на которых мы настаивали, после чего мы перестали в это дело вмешиваться.

Из Москвы я получала ежедневно письма от Гарри и открытки от Оси Волка, в красочных сериях, двенадцать штук в конверте, на полотняной бумаге: огромные косматые головы Бетховена и Байрона. Получила я от него и письмо, философское и необычайно умное. Через несколько дней (удивительно не везло этому человеку) я прочла его письмо целиком в какой-то случайно подвернувшейся книге. Вместо ответа я послала ему заглавие книги и номер страницы. Получила одну открыточку и от Оси Брика, просто почтовую, без вида, и забыла ему ответить.

Заезжал ко мне из Киссингена папа. Он очень просил меня вернуться с ним в Москву, он плакал над моими погрубевшими от работы руками, гладил и целовал их, приговаривая: «Посмотри, Лилинька, что ты сделала со своими красивыми ручками! Брось все это, поедем домой». Но я решила твердо сделаться Праксителем.

Как-то во время работы моя приятельница Катя сказала мне, что приехал знакомый из России, ученик Санина - Алексей Михайлович Грановский, учиться у Рейнгардта режиссуре. Сегодня будет у нее. Из мастерской мы пошли к Кате. Грановский уже ждал. Он принес красные розы и был явно разочарован тем, что Катя не одна. Я заметила это и ретировалась. Назавтра они зашли ко мне вместе, мы где-то гуляли. А на следующий день Грановский пришел ко мне один с белыми розами. Катя не обиделась. У нее был свой роман.

Жизнь пошла рассчитанная точно. В мастерской я работала с половины 8-го утра до б вечера. Дома мылась, переодевалась, и за мной приходил Грановский. Мы ходили в театральный музей и по антикварам в поисках старых книг. Домой возвращались насыщенные впечатлениями, и тут Грановский показывал мне свои тетради с эскизами театральных декораций и планами своих будущих постановок. Неужели это их он осуществил в еврейском Камерном? Правда, в молодости все кажется таким возвышенным и прекрасным.
Мы бродили до полуночи. Я слушала бесконечные рассказы о Рейнгардте, Санине, левом театре. Мы поедали моккаэйс в неправдоподобных количествах. Мы сидели под луной, на холме, в греческой беседке в парке.

В одну такую ночь мы увидели издали, сквозь деревья, длинную процессию и нам послышалась тихая музыка. Процессия приближалась, и скоро мы стали различать девушек и юношей в белых покрывалах, у девушек лилии и пальмовые ветки в руках, а юноши издавали звуки гитарами и мандолинами. Процессия обошла беседку, поднялась по ступенькам и, танцуя, закружилась вокруг нас. Это дурачилась компания художников и студентов, нагоняя мистический ужас и восторг на влюбленные парочки в парке.
Каждую ночь мы возвращались пешком к Грановскому, комнатка у него была крошечная, но вход прямо с лестницы и никто не мог нам помешать.

Уже светлело, когда мы спускались вниз в кафе и опять ели мороженое. Домой я уезжала на такси, на которое уходили все мои деньги.
Идиллия эта была прервана приездом Гарри, которого я ждала, и одновременно неожиданным приездом Оси Волка, который, вместо того чтобы ехать в Петербург на свадьбу брата, удрал ко мне и послал из Мюнхена поздравительную телеграмму. Он привез мне коробку эйнемского шоколада, размера которой я просто испугалась.
Я совсем замоталась. Никто из трех не должен был знать друг о друге. Ося жил в гостинице, с Гарри я бегала искать ателье, а Грановский оставался Грановским.

Несколько дней я не работала. Наконец отправила Осю в Москву - стало чуть легче. Но Гарри брал себе всё мое оставшееся от работы время. Я не любила, но бесконечно жалела его и восторгалась им. Когда я сказала Грановскому, что нам надо расстаться, он горевал страшно, не мог понять внезапного охлаждения, просил подождать, не спешить, подумать. Но я ушла, и меня почти невозможно было застать дома, так как я прямо с работы уходила к Гарри.

Через несколько дней я получила от Грановского письмо со вложенным в него билетом первого ряда на 9-ю симфонию Бетховена. Он просил меня прийти и послушать ее. Он уезжает в Россию и хочет в последний раз посмотреть на меня. Я же его не увижу.
Я оделась со всей тщательностью, пошла и просидела весь концерт. Грановского я не искала и не увидела. Сейчас я думаю отчего-то, что его там и не было.

Мастерская у Гарри была большая, с верхним светом. Стены увешаны фотографиями с Джотто, Сезанна, со всего самого изысканного.
Гарри приехал в Мюнхен для того, чтобы написать меня. Задуманы две картины: «Венера» и «Женщина в корсете».
«Женщина в корсете» будет писаться на манере рубенсовских детей и мадонн. Небольшой продолговатый четырехугольный холст. Я в розовом элегантном корсете, в очень тонких черных шелковых чулках и в атласных, черных, спадающих с пяток, утренних туфлях. Из-под корсета на груди кружево рубашки. По написанному уже портрету широкий и пышный венок из цветов, овальный, закрывающий где руку, где ногу и выписанный тщательно, опять же как у Рубенса.

Для «Венеры» холст уже натянут в три четверти моего роста. Я буду лежать голая, на кушетке, покрытой ослепительно белой, даже слегка накрахмаленной, простыней. Как на блюдце, говорит Гарри. Куплен темно-серый тяжелый шелк, он повешен густыми складками фоном позади кушетки. Куплено также множество подушек разнообразных размеров и форм, обтянутых золотой и серебряной парчой всех фактур и оттенков. Я буду полулежать. Волосы чуть сплетены и перекинуты на плечо. На одну руку я опустила голову, в другой деревянное, золоченое, найденное с величайшим трудом у антиквара венецианское зеркало. На простыне передо мной огромная пуховка в розовой пудре, губы подмазаны.

Гарри ходил проверять мою работу к Швегерле, ему понравилось то, что я делаю, и он пока не мешал мне работать и делал эскизы с меня по вечерам. Я стою, лежу и сижу часами, голая и страшно устаю, и мне уже начинает надоедать. Но рисунки удивительно хороши и с совершенным портретным сходством, и я терплю.

Сеансы эти кончились сами собой. У Гарри на почве его болезни начались дикие головные боли. Он ни на шаг не отпускал меня, рыдал, когда я делала попытку уйти. Боль оставляла его только к вечеру, уже невменяемого от усталости.
Работа моя остановилась, Гарри тоже почти не писал. Я решила, что Гарри должен отправиться в Швейцарию на поправку. Я заняла денег, где только могла, и он уехал. Я же немедленно отправилась домой, в Москву, на рождественские каникулы.
Впоследствии я узнала, что Гарри заболел туберкулезом и попал в сумасшедший дом. Что он женился и у него был ребенок. Несколько раз он приходил к нам в Петрограде. Был уже тогда неизлечимым морфинистом, бросался на людей и требовал морфия и опять попал в сумасшедший дом.
Умер он от туберкулеза 26 лет. Перед смертью подарил мне чудесный пейзаж - черный с белым. В голодные годы я продала его в Музей живописной культуры.

Свадьба
В день моего приезда в Москву Ося Волк пригласил меня в Художественный театр. Я побежала бегом, так как, несмотря на пропаганду Грановского, я театр этот обожала. В первом же антракте выхожу в фойе и вижу Осю Брика. Он узнал, что я приехала, что пошла в театр, и прибежал, благо театр рядом. Билета не достал, но в фойе проник Я не взволновалась и не обрадовалась и, условившись встретиться завтра на еврейском балу, пошла смотреть второе действие.

На еврейские балы я ходила редко, но после долгого отсутствия захотелось повидать tout Moscou, и мы с мамой отправились.
Подробностей бала я не помню, помню только, что пришел Ося с Ниной Герасимовной Познанской, очень красивой женщиной, что мы поговорили с ним несколько минут и я опять сказала, что люблю его, и когда мы собрались уезжать, я встретила Осю внизу около вешалки.

...Завтра Ося позвонил мне. Мы встретились на улице и пошли погулять. Я рассказывала про Мюнхен, про Гарри, про свою работу. Зашли в ресторан, в кабинет, спросили кофейничек, и без всяких переходов Ося попросил меня выйти за него замуж Он сказал: «Лиличка, не отказывай мне, ведь ты - моя весна». Это из «Вишневого сада», я это только теперь поняла. Очевидно, это было у него в умах, он ужасно любил Чехова. «Ты - моя весна...» Я сказала: «Давай, попробуем». Это было в 1911 году.

На этот раз мои родители были очень довольны - они устали от постоянного террора. Брикам послали телеграмму за границу. В ответ получились два панических письма, одно - более сдержанное, от отца, в котором он писал, чтобы Ося не торопился совершать такой серьезный шаг, так как он думает, что Осе нужен тихий, семейный уют, а Лиля натура артистическая. И второе, совершенно отчаянное письмо от матери. Ося очень дружил с ней, и ей поэтому была известна вся моя биография.

Купила я их тем, что просила свадебный подарок в виде брильянтового колье заменить роялем «Стенвей». Из этого они вывели заключение, что я бескорыстна и культурна.
Месяц до их приезда из-за границы мы провели чудесно. Осина сестра была тогда невестой медведенского Коли. В квартире никого, кроме нас четверых и бедного Павлика, который не находил себе места. «Везде целуются!»

Мы философствовали ночи напролет и окончательно поверили, что созданы друг для друга, когда разговорились о сверхъестественном. Мы оба порознь много думали на эту тему, и я пришла к выводам, о которых рассказала Осе. Выслушав меня, он в совершенном волнении подошел к письменному столу, вынул из ящика исписанную тетрадь и стал читать вслух почти слово в слово то, что я ему только что рассказала.

Новый год мы встречали у Крынкина на Воробьевых горах, и в январе Ося уехал на месяц в Верхнеудинск на ярмарку по отцовским делам. Он продавал там бурятам темно-красные кораллы, без которых обычай запрещал им выдавать дочерей замуж.
Бывали случаи, когда приходилось распаковывать уже готовые к отправке в Москву тюки, если старый бурят валился к Осе в ноги, так как не успел вовремя добраться из степи и дочери год пришлось бы ждать свадьбы, до следующей ярмарки.

В этот месяц я сняла квартиру, заказала мебель, купила белье, ковры, посуду. Когда Ося приехал, он был потрясен великолепием, самостоятельностью и собственностью. И мы поженились 26 марта 1912 года.
Сыграли свадьбу. В синагоге мы венчаться отказались, и я предупредила папу, что если Мазе будет говорить речь, мы уйдем из-под хулы. Раввин был папин товарищ по университету, и папа предупредил его, что дочка у него с придурью.
Мама говорила, что из всей церемонии она помнит только мои зубы из-под белого шарфа. Невозможно было смотреть на Осю, со всей серьезностью произносящего только что вызубренную еврейскую молитву. Словом, положение у нас было дурацкое.

Нас обвенчали. Раввин обиженным голосом сказал: «Я, кажется, не задержал молодых», - и мы сели обедать, а после обеда в кухне долго рыдала Поля (мамина старая кухарка, фанатичка своего дела), оттого что в волнении забыла подать к ростбифу тертый хрен. После этого она работала у нас лет пять и каждый раз, когда подавала ростбиф, говорила, мол, уж сегодня-то я не забыла хрен, как намедни.
Нас долго уговаривали поехать в свадебное путешествие, но нам надоело скитаться и ужасно нравилась новенькая квартирка, и мы после обеда пошли домой.
А когда мы легли в постель, взяли с собой наше шампанское, и тут вот стихи Маяковского - «Вино на ладони ночного столика...»; я ему это рассказала потом.

РЕДАКТОРСКАЯ ВРЕЗКА
Маяковский относился к «прошлому» Лили далеко не так спокойно, как Осип Брик, которому были хорошо известны ее увлечения, романы и даже случайные связи. Чувство мучительной ревности пронизывает все стихи Маяковского 1915-1916 гг., посвященные Пиле.
В. В. Катанян в своей книге о Пиле Брик пишет:
«Однажды он попросил рассказать ему о ее свадебной ночи. Она долго отказывалась, но он так неистово настаивал, что она сдалась. Она понимала, что не следует говорить ему об этом, но у нее не было сил бороться с его настойчивостью. Она не представляла, что он может ревновать к тому, что произошло в прошлом, до их встречи. Но он бросился вон из комнаты и выбежал на улицу, рыдая. И, как всегда, то, что его потрясло, нашло отражение в стихах»:

Нет.
Это неправда.
Нет!
и ты?
Любимая,
за что,
за что же?!
Хорошо -
я ходил,
я дарил цветы,
я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!
Белый,
сшатался с пятого этажа.
Ветер щеки ожег.
Улица клубилась, визжа и ржа.
Похотливо взлазил рожок на рожок.
Вознес над суетой столичной одури
строгое -
древних икон -
чело.
На теле твоем - как на смертном одре -
сердце
дни
кончило.
В грубом убийстве не пачкала рук ты.
Ты
уронила только:
«В мягкой постели
он,
фрукты,
вино на ладони ночного столика».
Любовь!
Только в моем
воспаленном
мозгу была ты!
Глупой комедии остановите ход!
Смотрите -
срываю игрушки-латы
я,
величайший Дон-Кихот!

Из стихотворения «Ко всему» (впервые опубликовано в августе 1916 года в альманахе «Стрелец» под названием «Анафема»)


Предвоенные годы
Ося просил меня бросить скульптуру, что я и сделала немедленно и безжалостно...
Мы с Осей расставались только на несколько часов в день, которые он проводил в отцовской конторе.
Летом я поехала с ним в Нижний Новгород на ярмарку. Жили мы в караван-сарае. Номера были наверху, внизу - лавки. В номерах жили сарты, человек двести, Ося и я. Ося с 8 часов утра и до вечера должен быть в лавке. Я еще сплю, тогда он запирает меня снаружи на ключ. Из моей комнаты в лавку проведен звонок; я дико скучаю и с утра до вечера капризничаю. Звоню я к Осе поминутно, то же самое делает Максим Павлович, когда Ося наверху. Ося с ног сбился, бегая взад-назад, и даже похудел.

Когда мы с Осей ездили в Нижний Новгород, я взяла с собой весь товарищеский архив, в котором были письма Оси и его товарищей друг к другу, женские письма, тетради, исписанные стихами и философскими трактатами. Я читала этот архив как роман, с горящими щеками, но это было самое увлекательное читанное мною в жизни, я чуть не плакала, когда обнаружила, что архив пропал.

Зимой поехали в Читу и на ярмарку в Верхнеудинск Жили мы там без права жительства, за взятки полиции. Питались рябчиками и пельменями. Ося продавал бурятам кораллы и часы без потрохов, которыми они пользовались как коробочками.
По вечерам мы с Осей ходили в собрание играть в лото и ужинать.

В один из вечеров загорелась деревянная китайская пагода, видная из окна собрания. Все кинулись к окнам. Горело замечательно красиво. Мы долго стояли и ждали, пока обвалится верхушка, но она все не валилась. Мы попросили официанта последить и, как начнет валиться, сказать нам, но верхушка рухнула сразу, и нам было очень обидно.
Этой же зимой мы ездили в Париж и в кинематографе Патэ опять смотрели пожар китайской пагоды в Чите и увидели, как рухнула верхушка. Мы были потрясены чудесами техники.

По пути из Сибири в Москву на одной из станций мы помогли англичанину купить аквамарин. Познакомились, разговорились и за долгий семидневный путь подружились. Он лесопромышленник и в лесах Японии прожил двадцать лет. У него там домик, весь наполненный книгами, - маленький музей, который он собрал за эти двадцать лет одиночества.

Ровно два года назад ему пришлось по делам ехать в Токио. В коридоре международного вагона он увидел девушку удивительной красоты. Она ехала в сопровождении пожилой дамы, своей компаньонки. Разговаривали они по-английски и, подъезжая к Токио, заволновались, не будучи уверены, Токио ли это. Наш англичанин любезно помог им, обменялись несколькими фразами, поезд медленно и плавно подкатил к дебаркадеру, дамы сели в экипаж и поехали в гостиницу, англичанин за ними. На следующий день в холле он подошел к ним, как знакомый и два дня они провели вместе.
Путешественницы уехали к себе в Америку, а англичанин - в лес.

Он написал ей письмо, которое шло месяц, и месяц шел ответ. Он стал писать чаще, переписка сделалась ежедневной, полетели телеграммы. Он влюбился как сумасшедший и дал обет возложить цветы на могилу Саади, если она примет его предложение.
Предложение было принято, он поехал в Америку, вернулся, подготовил всё для ее прибытия и сейчас едет в Париж для того, чтобы там с ней обвенчаться.

В Москве мы получили телеграмму о том, что они приезжают, заказали им комнату в «Метрополе» и встретили на вокзале. Она действительно оказалась красавицей. Величественная блондинка, с крошечной горделивой головкой, по-американски элегантная. На шее сибирский аквамарин в оправе из брильянтов.
Первое, о чем она спросила меня, - в какую я хожу церковь. Мы водили их по Москве, надарили им русских платков и массу кустарной мелочи.
Они уехали на могилу Саади, а оттуда к себе.

Через несколько дней после объявления войны я получила от них патриотическую телеграмму и два письма, одно за другим, в которых они писали мне, что так как муж мой, конечно, на войне, то чтобы я знала, что у меня есть друзья и что их дом - это и мой дом.
Но мне было не до них, и я потеряла их адрес.
Две осени мы ездили в Туркестан, эти оба раза слились в моей памяти, хотя второй раз с нами ездил Липскеров.
Туркестан до того нам понравился, что мы мечтали прожить там несколько лет. Мы были в Самарканде, Ташкенте, Коканде, Бухаре, Намангане, Андижане, Оше.
Мы ездили из города в город, в поездах, с отдельными вагонами «для сартов», как для скота, и сарт мог купить себе любой билет, хоть первого класса, его все равно сажали в этот вагон.
Мы переезжали в грузовике пустыню, обгоняя караваны верблюдов. Целые дни просиживали в лавках на базаре, пили зеленый чай и ели горячие лепешки со свежим инжиром и виноградом.
Мы бродили по глиняным улицам, встречали сарта в золотистом халате, с большой розовой розой за ухом, женщину в сером и девушку в красном, одинаково запеленутых.
Над глиняными стенами висели красные осенние абрикосовые ветки.
Мы выходили на площадь, окруженную голубыми мечетями, и на площади груды гранатов и дынь, а около них, поджав ноги, сарты в пестрых чалмах и халатах.
В Самарканде мы подружились с торговцем книгами Шалазаровым, и я большую часть времени проводила у него в лавке. Он никак не мог понять, чем торгует Липскеров, и когда нам, наконец, удалось объяснить ему, что он поэт, воскликнул: «Понимаю, понимаю, человек, который говорит из сердца».

Он рассказал нам печальную историю. Пятнадцать лет он прожил со своей женой, и она оставалась бесплодной. Он не хотел другой жены, но отсутствие детей - страшное несчастье, и старая жена сама уговорила его жениться вторично. Он женился, и в тот же год обе женщины забеременели. Он чуть не плакал, когда рассказывал нам это.
Принимали нас пышно, с подарками. Мы привезли в Москву неисчислимое количество халатов, платков и шелковых материй. Нас закармливали пловами. Я ходила на женскую половину, - меня обступали со страшным гамом, женщины щупали материю платья, вязаную кофту, шляпу. Поднимали даже юбку.

Один богатый купец принимал нас с помпой, по-европейски, за столом и со стульями, и пошел к женщинам предупредить о моем приходе. Он вернулся к нам веселый, с грудным ребенком на руках. Вот, говорит, ездил в Москву, вернулся, всё дела были, к женам никак не мог зайти и не знал даже, что должно было что-то родиться, а сыну, оказывается, два месяца. Подумать только - ребенок мог родиться и умереть, а отец ни о чем и не знал бы.

В Самарканде же мы поехали осматривать публичные дома. Существовали они недавно. Раньше в Туркестане проституток не было - были бачи, мальчики с длинными волосами, они танцевали на свадьбах, пели песни в чайханах и заменяли узбекам проституток, но русское правительство прекратило это безобразие, открыло публичные дома, и нам захотелось посмотреть на такое культурное достижение.
Это целая улица за городом, единственное место, где можно встретить женщину с открытым лицом. Поехали я, Ося и два пожилых сарта, приятели. У заставы нас останавливает полицейский и обращается ко мне: «Пожалуйста, в будку». Я иду, Ося за мной. В будке молодой пристав: «Вы куда идете?» Ося: «В публичный дом». Пристав: «А это кто?» Ося: «Это моя жена». - «Как же вы с женой в такое место вместе идете?» - Ося: «Да вот интересуется». Тогда пристав стал спрашивать меня, знаю ли я, куда меня везут, стал рассказывать, что там происходит, и когда окончательно убедился, что я еду добровольно, всё-таки послал с нами городового.

Улица эта вся освещена разноцветными фонариками, на террасах сидят женщины, большей частью татарки, и играют на инструментах вроде мандолин и гитар. Тихо и нет пьяных. Мы зашли к самой знаменитой и богатой. Она живет со старухой матерью. В спальне под низким потолком протянуты веревки, и на веревках висят все ее шелковые платья. Все по-восточному, только посередине комнаты двухспальная никелированная кровать.

Принимала она нас по-сартски. Низкий стол, весь установлен фруктами и разнообразными сладостями на бесчисленных тарелочках, чай - зеленый. Пришли музыканты, сели на корточки и заиграли, а хозяйка наша затанцевала. Платье у нее серое до пят, рукава такие длинные, что не видно даже кистей рук, и закрытый ворот, но когда она начала двигаться оказалось, что застегнут один воротник, платье разрезано почти до колен, а застежки никакой. Под платьем ничего не надето, и при малейшем движении мелькает голое тело.

В Оше нет гостиницы, и нам пришлось ночевать у знакомых. Чистая комната, спим на полу, на пышной слойке из одеял и подушек. Кормят до отвала, одна беда: вместо уборной - конюшня, не образная, а настоящая, с лошадками. Ося попросил у хозяина ночной горшок, - не понимает. Ося объясняет, что круглый, с ручкой, - ничего не понимает. Созвали семейный совет, пригласили соседей. Одного осенило, вспомнил, что действительно в соседней деревне такой предмет имеется.

Вечером все пошли погулять. Возвращаемся уже при луне, ночь светлая и душистая. Вдруг в тишине нам слышится далекий топот и на прямой, как стрела, дороге мы различаем всадника. Ближе, ближе, и наконец мимо нас на белом коне под луной, промчался сарт в развевающемся халате и с ночным горшком в вытянутой руке.

В Коканде у нас был приятель, богатый купец, у него сын 17 лет, смуглый и толстый. Сын этот торгует на базаре. Сидит целый день в лавке, что наторгует, то и проест. Как товар кончится, отец покупает новый, опять сын торгует, пока не кончатся и товар, и деньги. Когда этот малый увидел меня, он сорвал в саду самую большую и красивую розу, сел на базаре, поставил розу в чайник и стал ждать, когда я пройду мимо. В этот день меня не было. Он переменил воду и ушел домой. На завтра опять ждет, - роза совсем распустилась, стала огромной, того и гляди, осыплется. Маклер Алимбаев сжалился над ним, прибежал ко мне: «Пройдите, пожалуйста, мимо лавки такого то, он очень ждет».

Роза действительно была волшебная. Мальчик был в восторге, а я почувствовала себя принцессой из тысячи и одной ночи.
Эти два года, что я прожила с Осей, самые счастливые годы моей жизни, абсолютно безмятежные.
Потом была война 14-го года, мы с Осей жили уже в Петербурге. Я уже вела самостоятельную жизнь, и мы физически с ним как-то расползлись...
Прошел год, мы уже не жили друг с другом, но были в дружбе, может быть, еще более тесной. Тут в нашей жизни появился Маяковский.

Как было дело
Приходится писать, как было дело. Слишком много врут, даже для очевидцев слишком много... Слишком много домыслов - вольных или невольных. Больше вольных.
Писать не хочется. Не хочется вспоминать. Только начнешь, а «уже у нервов подкашиваются ноги...»

Итак, Володя влюбился в меня сразу и навсегда, так же как Ося влюбился в Володю. Я говорю - навсегда, навеки, оттого что это останется в веках, и не родился тот богатырь, который сотрет эту любовь с лица земли. Разве что земля «рухнет», а тогда - все равно.
Я уже писала о том, что Володя пришел к нам, сразу посвятил мне «Облако» и с тех пор посвящал мне каждую строчку.
Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня, это было нападение.

Два с половиной года у меня не было спокойной минуты - буквально. Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт, но он мне не нравился. Я не любила звонких людей - внешне звонких. Мне не нравилось, что он такого большого роста, что на него оборачиваются на улице, не нравилось, что он слушает свой собственный голос, не нравилось даже, что фамилия его - Маяковский - такая звучная и похожа на псевдоним, причем на пошлый псевдоним.

Ося был небольшой, складный, внешне незаметный и ни к кому не требовательный, - только к себе.
Володя в первые дни отнесся к Осе как к меценату. Даже обманул его, назвал большую сумму за печатание «Облака» и прикарманил оставшиеся деньги. Но это только в первые дни знакомства. Володя был в отчаянии, когда через много лет выяснил, что мы знаем об этом обмане и хотя он был давным-давно позади, хотя между нами была уже полная близость и рассказала я ему об этом как о смешном случае и оттого, что к слову пришлось, а могла бы и не рассказывать, так как это было давно забыто.

Да и тогда, когда это произошло и мы с Осей узнали про это, мы отнеслись к этому весело, и нас это со стороны тогдашнего Володи нисколько не удивило. Слегка обжулить мецената считалось тогда в порядке вещей.
Ося сразу влюбился в Володю, а Володя в Осю тогда еще влюблен не был. Но уже через короткое время он понял, что такое Ося, до конца поверил ему, сразу стал до конца откровенен, несмотря на свою удивительную замкнутость. И это отношение осталось у него к Осе до смерти. Трудно, невозможно переоценить влияние Оси на Володю.

Пишу как пишется, могу перепутать последовательность, но факты все безусловные, так как буду писать только то, что точно помню и о чем все эти годы часто думала. О многом думала, оттого что думалось. О многом - оттого, что заставляли думать сплетни и клевета. Сколько их, мерзких сплетен! Как нарочно в ответ на «пожалуйста, не сплетничайте». И сколько их было при жизни Володи. Но тогда мы на них не обращали решительно никакого внимания. Они к нам совсем как-то не прилипали, мы их не слышали даже. Сплетен было больше, чем это нормально, вероятно, оттого, что Володя был очень заметен не только стихами, но и всем своим видом и поведением, да и влюбленных в меня, пожалуй, было больше, чем это нормально, а вокруг каждой любви - особенно несчастной - всегда много сплетен.

Наша с Осей физическая любовь (так это принято называть) подошла к концу. Мы слишком сильно и глубоко любили друг друга для того, чтобы обращать на это внимание. И мы перестали физически жить друг с другом. Это получилось само собою...

...Я рассказала ему всё и сказала, что немедленно уйду от Володи, если ему, Осе, это тяжело. Ося был очень серьезен и ответил мне, что «уйти от Володи нельзя, но только об одном прошу тебя - давай никогда не расстанемся». Я ответила, что у меня этого и в мыслях не было.
Так оно и случилось: мы всегда жили вместе с Осей. Я была Володиной женой, изменяла ему также, как он изменял мне, тут мы с ним в расчете. Во втором вступлении к поэме о пятилетке, которое он начал писать в виде письма ко мне, так и сказано: «...с тобой мы в расчете, не к чему перечень взаимных болей, бед и обид». Он переделал эти строчки в предсмертном письме на: «я с жизнью в расчете...» Я и жизнь для Володи были синонимами.

Мы с Осей больше никогда не были близки физически, так что все сплетни о «треугольнике», «любви втроем» и т. п. совершенно не похожи на то, что было. Я любила, люблю и буду любить Осю больше чем брата, больше чем мужа, больше чем сына. Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, ни в какой литературе. Я люблю его с детства. Он неотделим от меня. Может быть, когда-нибудь я напишу об этой любви. Сейчас моя цель другая. Эта любовь не мешала моей любви к Володе. Наоборот, если бы не Ося, я любила бы Володю не так сильно. Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося. Он говорил, что для него Володя не человек, а событие. Володя во многом перестроил Осино мышление, взял его с собой в жизненный путь, и я не знаю более верных друг другу, более любящих друзей и товарищей. Думаю только, что Ося никогда бы не бросил Володю так, как бросил его Володя. Он не мог бы убить себя, как бы ни был велик соблазн. Он не обрек бы Володю на такую тоску, на такое горе, на какое обрек Володя Осю. Ося пересилил бы себя для меня, для Володи, не дал бы волю больным нервам. Правда, Ося не был поэтом. Какая же это нервотрепка писать такие пережитые поэтом стихи, какие писал Володя! В таком состоянии долго прожить невозможно. За 37 лет он прожил сто жизней...

Анри Картье-Брессон

Анри Картье-Брессон родился 22 августа 1908 года в городе Шантлу неподалеку от Парижа в семье Марты Ле Вердьер и Андре Картье-Брессона. Своей двойной фамилией фотограф обязан слиянию рода крестьян Картье и семейства промышленников Брессон, произошедшему задолго до рождения будущего фотографа. Семейная история гласит, что некогда юные Брессоны воспитывались у Картье, а Картье обучались у Брессонов, пока, во всеобщей выгоде, брачные союзы учеников с дочерьми шефа не превратили эти две семьи в одну. К рождению будущего фотографа весьма известная во Франции марка хлопчатобумажных ниток «Картье-Брессон» приносила неплохую прибыль. Собственное же имя Анри получил в память о дедушке с отцовской стороны.
Живописью будущий мэтр фоторепортажа интересовался с юности. В своих воспоминаниях Брессон писал: «Интерес к изображениям у меня был всегда. В детстве я занимался рисунком по вторникам и четвергам и мечтал отдаваться этому занятию и во все другие дни. Как у большинства детей, у меня была камера Brownie-box, и я снимал ей время от времени, в основном, чтобы заполнять маленькие альбомы изображениями воспоминаний о летних каникулах». В декабре 1913 Анри впервые встретил своего дядю Луи, художника, который ввел его в мир искусства и начал заниматься с мальчиком живописью. Хотя дядя умер в 1915 году, его уроки успели произвести на мальчика неизгладимое впечатление. Анри решил следовать его стопам и получить художественное образование. В течение семи лет молодой человек обучался в ателье художника Андре Лота, а в 1929 году посещал лекции по живописи в Кембриджском университете. Немалому научил Картье-Брессона и кинематограф: по собственным словам фотографа, фильмы, которые он смотрел в это время (ранние картины Дэвида Гриффита, Брисе, фильмы Эриха Штрохайма, «Хищник», «Броненосец Потемкин» Сергея Эйзенштейна, «Жанна’д’Арк» Карла Дрейера) «учили его видеть».
Позже, в 1930 году, во время своего путешествия в Африку, молодой художник познакомился с работами Эжена Атже (Atget), которые открыли ему уникальные возможности фотоискусства. «Последней каплей» стал снимок Мартина Мункачи (Martin Munkácsi), который изображал троих чернокожих людей, голышом бросающихся в волны озера Танганьики. Именно эстетика и динамика этой фотографии восхитили Картье-Брессона настолько, что он купил свой первый «настоящий» фотоаппарат – коробку из покрытого воском орехового дерева, под пластинки 9х12, разумеется, в комплекте со штативом и черной накидкой фотографа. Объектив этого аппарата закрывался крышечкой, которая одновременно играла роль затвора – эта маленькая техническая особенность позволяла снимать только то, что не шевелится.
Первые снимки Брессона не были особенно удачными – многие из них слишком контрастны, другие вялы. Впрочем, фотограф расстраивался только тогда, когда изображения не получались совсем. К тому же его первой камере не была суждена долгая жизнь. Через год фотоаппарат, не выдержав климата Африки, покрылся плесенью, а эмульсия фотопластинок зацвела. Сам же Картье-Брессон по возвращении на родину заболел и был вынужден лечиться, существуя на маленькое ежемесячное пособие по болезни. Результат месяцев безделья оказался неожиданным – фотограф получил возможность снимать в свое удовольствие и обнаружил, что существует фотоаппарат Leica, который, благодаря своей компактности, отлично подходит для репортажа, съемки жизни в движении.
Впрочем, идея фоторепортажа, то есть истории в нескольких фотографиях, в то время вряд ли приходила фотографу в голову. Картье-Брессон целыми днями бродил по улицам, выискивая достойные снимка события и пытаясь поймать в одном изображении самую суть сюжета. К собственно репортажной съемке Брессон пришел несколько позже, после более глубокого знакомства с творчеством коллег и первых опытов работы с иллюстрированными журналами.
После начала войны, в 1939 году, Картье-Брессон вступил во французскую армию в должности капрала армейского кинофотоподразделения. Когда нацисты захватили Францию, фотограф попал в плен, откуда с третьей попытки, после тридцати шести месяцев заточения, бежал, чтобы вернуться в Париж и стать участником Сопротивления. Теперь, чтобы фиксировать на пленку военные будни, от фотохудожника требовался не только верный глаз, но мужество и хладнокровие. У Картье-Брессона в придачу к ним обнаружился талант лидера: фотограф-репортер организовал французских фотожурналистов для съемок во время оккупации и отступления фашистов. После окончания войны в 1945 году Картье-Брессон показал, что с успехом может работать и в кинематографе – по заказу американской службы военной информации он создал фильм «Возвращение», глубокую и трогательную картину о возвращении французских военнопленных на родину.
В 1947 году Картье-Брессон стал одним из основателей знаменитого международного объединения фоторепортеров Magnum. Создание этой организации было ответом на грабительскую в отношении фотографов политику многих западных агентств и журналов. Агенты «Магнума» предлагали редакциям готовые эксклюзивные материалы, в которых по условиям договоров нельзя было изменить хотя бы одну запятую или откадрировать хотя бы один снимок. Поскольку члены агентства-кооператива Magnum оставались полными собственниками своих фоторабот, нет ничего удивительного в том, что под крылом «Магнума» объединились наиболее даровитые и энергичные фотожурналисты Европы, в числе которых был знаменитый военный фоторепортер Капа.
Вскоре после создания «Магнума» Картье-Брессон отправился на съемки в Индию, получившую независимость в результате освободительного движения, а затем в Китай. Теперь имя фотографа звучало среди журналистов мирового масштаба. Но расцвет славы пришел к мастеру после его парижской выставки в 1950-х годах, которая с триумфом обошла Европу и Америку.
В качестве фотографа Картье-Брессон сотрудничал с ведущими западными изданиями: "Вог", "Лайф" и "Харперс базар". Перед его объективом представали как бытовые сюжеты, так и самые значительные события XX века, как обычные люди, так и важные персоны. Вот имена лишь некоторых из его знаменитых моделей: Ирен и Фредерик Жолио-Кюри (1944), Анри Матисс (1944), Альбер Камю (1944), Поль Валери (1946), Уильям Фолкнер (1947), Трумэн Капоте (1947), Хоан Миро (1953), Жан Ренуар (1960), Андре Бретон (1961), Мэрилин Монро (1961), Ролан Барт (1963), Коко Шанель (1964), Жан-Поль Сартр, Эзра Паунд (1970), Луи Арагон (1971). Первая выставка фотографии в Лувре, состоявшаяся в 1954 году, была посвящена именно творчеству Картье-Брессона. Другие выставки фотографа также проходили в самых известных галереях и музеях Парижа, Милана, Токио, Кёльна и других городов мира. Многие годы Картье-Брессон оставался старейшиной цеха французских фотографов. На альбомах его фотографий выросли сотни лучших фотографов страны.
В 1952 году была опубликована книга Картье-Брессона «Решающий момент», которая объединила около ста его лучших фотографий. Затем в свет вышли другие альбомы мастера – «Европейцы» (1955), «Мир Анри Картье-Брессона» (1968, с фотографиями за сорок лет), «Лицо Азии» (1972), (1974). В конце 1960-х и 1970-х годах Картье-Брессон с успехом занимался кинематографией («Калифорнийские впечатления», 1969, «Южные снимки, 1971).
Приходилось фотографу бывать и в СССР. В 1954 году Картье-Брессон стал первым западным фотографом, которому после смерти Сталина было позволено посетить Страну Советов. Фотографии, сделанные во время этого визита, вошли в альбом Картье-Брессона «Москвичи». Повторное путешествие в СССР, в 1972 году, позволило художнику увидеть и запечатлеть изменения, произошедшие в стране за без малого двадцать лет. Накопленный материал стал основой для книги Брессона «О России», изданной в 1974 году. Российские любители фотографии могли увидеть эти снимки в Большом Манеже, на выставке, проходившей в рамках Фотобиеннале-2000 в Москве.
Анри Картье-Брессон был женат дважды. В 1937 его женой стала родившаяся в Джакарте танцовщица Ратне Мохини (брак распался в 1967-м), а в 1970 – фотограф Мартина Франк (en:Martine Franck). В первом браке детей у Картье-Брессона не было, во втором родилась дочь Мелани (Melanie).
Сохранением десятков тысяч знаменитых работ фотографа занимается созданный в 2003 году в Париже Фонд Анри Картье-Брессона. Сам мастер, который всегда придерживался идеи связи законов фотографии с живописью, с 1975 года практически оставил фотографию для графики. С 1970 года он создал большое количество художественных произведений, среди которых фотографий было совсем немного – по собственному своему признанию, Картье-Брессон вынимал фотокамеру из чехла лишь время от времени, для того чтобы сделать портрет или камерный снимок.
Искусство, которое возвело его на Олимп, всегда ставилось Картье-Брессоном ниже занятий живописью или рисунком. Нередко художник удостаивал его весьма резких замечаний («Фотография сама по себе меня не интересует. Я просто хочу захватить кусочек реальности. Я не хочу ничего доказывать, ничего подчеркивать. Вещи и люди говорят сами за себя. Я не занимаюсь «кухней». Работа в лаборатории или в студии у меня вызывает тошноту. Ненавижу манипулировать - ни во время съемки, ни после, в темной комнате. Хороший глаз всегда заметит такие манипуляции... Единственный момент творчества - это одна двадцать пятая доля секунды, когда щелкает затвор, в камере мелькает свет и движение останавливается»).
Об уникальной реакции, удивительном таланте и необычных методах работы Анри Картье-Брессона до сих пор ходят легенды. Например, широко прославилась «невидимость» фотографа – его модели в большинстве и не подозревали, что их снимают (для пущей маскировки Картье-Брессон заклеивал блестящие металлические части своего фотоаппарата черной изолентой). Еще одна «фирменная» особенность Картье-Брессона – окончание работы над фотографией в момент съемки затвора. Он никогда не кадрировал свои снимки и не делал каких-либо других попыток их изменить. Также фотограф известен тем, что старался снимать любой сюжет в момент достижения им пика эмоционального напряжения, «решающего момента» (выражение, которое с его легкой руки получило в фотографическом мире широкую известность). Для самого Картье-Бресснона «решающий момент» означал «моментальное распознавание, в долю секунды, значимости происходящего и одновременно точной организации форм, что придают этому событию соответствующую ему экспрессию».
Анри Картье-Брессон умер 2 августа 2004 года в Иль сюр ля Сорг, небольшом городке на юге Франции, не дожив нескольких недель до своего 96-летия. Фотограф был похоронен на частном кладбище этого города.

Художник Анри Матисс у себя дома на вилле Le Reve, Венс, Франция, 1944 г.

Гранд Палас

1952 г.

 

В башне Нотр-Дам

1953 г.

1959 г.

1958 г.

 

 Северный вокзал

 1955 г.

1969 г.

Сады Тюильри

1951 г.

 Вид с башен Нотр-Дама

1952 г.

Барахолка

1952 г.

1952 г.

 Мишель Габриэль

1952 г.

 Рынок Les Halles

1952 г.

 

 

 Сакре-Кер. Монмартр, Париж

1952 г. 

 Эйфелева Башня

1952 г. 

 

Ярмарка

1952 г.

 Нотр-Дам

1953 г.

 

1952 г.

 Эйфелева Башня

1952 г.

 

 Благотворительный бал

1952 г.

 

 Мост Искусств

1953 г.

 

 Юные балерины в Опере

1954 г.

Вид на Париж с башни собора Нотр-Дам

1955 г.

1955 г.

1955 г.

1955 г.

 

Мост Карусель и Лувр

1956 г.

 

Сады Пале-Рояль

1959 г. 

 Лувр

Альберто Джакометти

1961 г.

 

 Елисейские Поля. Май

 1968 г.

Музей Современного Искусства

1971 г.

 

 Игроки в шары в Тюильри

1974 г.

1974 г.

Август Зандер - Жизнь и творчество

 

 

«Я не ставлю перед собой задачу создать идеальный портрет. Моя задача показать личность в естественных условиях, со всеми ее достоинствами и недостатками».

Август Зандер родился 17 ноября 1876 года в местечке Хердорф, неподалеку от Кельна (Германия), в семье плотника и крестьянки. Отец Зандера работал на железорудной шахте, куда в возрасте тринадцати лет учеником шахтера поступил и Август. Однако интересы молодого человека отнюдь не ограничивались повседневной рутиной. В 1882 году дядя подарил ему фотокамеру форматом 13х18 см, и этот подарок перевернул всю жизнь молодого человека. Отец и мать, несмотря на свое простое происхождение, всячески поддерживали увлечение своего сына и даже помогли ему обустроить «темную комнату» для занятий фотографией. Увлечение переросло в профессию – отдавая любимому делу все вечера и ночи, молодой человек вскоре преуспел в нем настолько, что стал помощником фотографа на шахте. В 1896 году Зандер был призван на военную службу, однако прошел ее без отрыва от профессии – в качестве подмастерья фотографа. После армии молодой человек отдался любимому делу полностью и стал заниматься промышленной и архитектурной съемкой. В 1901 – 1902 году Август Зандер обучался живописи в Дрездене, благодаря чему и приобрел навыки, которые впоследствии так пригодились ему в портретной фотографии.

Путешествуя по немецким и австрийским землям, в 1901 году молодой фотограф оказался в городке Линц. Тогда он впервые начал работать в местной фотостудии Photographic Studio Graf, а спустя год, окончив учебу в Дрездене, вместе с партнером по бизнесу выкупил студию. Студия стала называться Studio Sander and Stuckenberg, а через два года вновь поменяла название на August Sander Studio for Pictorial Arts of Photography and Painting – Август Зандер приобрел совместное предприятие в собственное владение и стал работать самостоятельно. Дела фотографа шли в гору. Он женился, его студия процветала, а в 1904 году его работы удостоились первой, и весьма престижной, награды – Золотой медали Парижской фотовыставки. В это же время Август Зандер начал эксперименты с цветной фотографией, которые также были очень успешны – ряд работ немедленно приобрел в свое собрание Лейпцигский музей. В 1906 году в выставочном зале «Ландхаус» города Линц состоялась первая персональная выставка Августа Зандера.
В конце 1909 года фотограф продал студию в Линце и переехал сначала в Трир, а затем – в пригород Кельна, где и создал свою новую студию. Фотограф продолжал заниматься архитектурной и промышленной фотографией, а также выполнял портретную съемку как рабочих и крестьян, так и «чистой», буржуазной публики. Именно в это время он впервые задумался о создании обширной серии работ, которые стали бы отражением современного ему немецкого общества. Новый проект, который был назван «Люди 20 столетия», стал делом всей жизни Августа Зандера. Съемка серии продолжалась более тридцати лет, не прерываясь ни на Первую мировую войну (которую Зандер прошел в качестве военного фотографа), ни на единственное путешествие фотографа за пределы Германии – в Сардинию (1927 г.), где он фотографировал пейзажи и, конечно, местных жителей. Результатом этой поразительной работы явилась своего рода социальная энциклопедия, настоящий срез немецкого общества первой половины двадцатого века.

Первые 60 фотографий из серии «Люди 20 столетия» были представлены публике в 1927 году на выставке, которая состоялась в Кельне. Эти же работы вошли в фотоальбом «Лица нашего времени», который был издан в 1929 году с предисловием знаменитого романиста Альфреда Деблина, а впоследствии был продолжен изданиями с новыми работами серии. Однако портретная съемка, как бы ни увлекала она фотографа, отнюдь не была его единственным занятием. Зандер, ставший уже признанным мастером, отдавал немало времени обучению молодых фотографов и популяризации фотографии как искусства. Уже с 1919 года в его фотоателье появились не только подмастерья, но и стажеры. А в 1931 году Зандер выступил на радио с серией лекций под общим названием «Природа и развитие фотографии», которые приобрели огромную популярность.

Но политическая обстановка в Германии стремительно менялась. Набирал обороты национал-социализм, лекции об искусстве на радио уступали место речам Адольфа Гитлера. После прихода к власти нацистов фотоальбом «Лица нашего времени» был запрещен, остатки конфискованы, а все негативы уничтожены. Точная причина такой ненависти нацистов к творчеству Зандера до сих пор неизвестна. Предполагается, что фотографии «низов» германского общества подрывали идеологическую доктрину фашистов о чистоте немецкой расы. Вероятно также, что Август Зандер подозревался в распространении антифашистской литературы и разделял взгляды своего сына. Эрих Зандер участвовал в антинацистском движении и был членом Социалистической Рабочей партии Германии. В 1934 году он был арестован и заключен в тюрьму.
Во время Второй Мировой войны Август Зандер оставил Кельн и на некоторое время обосновался в земле Рейланд, которая давно восхищала его своей живописной природой. Но пейзажи и портреты Зандера в это время были мало востребованы. Намного больше времени фотограф проводил над другими заказами – печатью довоенных снимков погибших на войне солдат для их родных и близких. Самого Зандера также преследовали несчастья. В 1944 году в тюрьме умер его сын Эрих. В том же году кельнское ателье, которое не прекращало свою деятельность, было разрушено бомбардировкой. Хотя Зандеру удалось спасти тысячи негативов, спустя два года, в 1946 году, многие из них были похищены мародерами. Однако, несмотря на все потери, фотограф продолжал работу над серией «Люди 20 столетия», а также несколькими другими проектами и фотоальбомами.

После войны к Августу Зандеру вернулось заслуженное признание. В 1951 году его работы были представлены на первой выставке Photokina. В этом же году Кельн купил у Зандера документальные фотографии довоенных городских пейзажей. Несколько работ фотографа были отобраны Эдвардом Стейхеном для выставки «Род человеческий», которая проводилась в 1955 году в нью-йоркском Музее современного искусства. Зандер получил множество наград, в том числе высшую награду ФРГ, «Крест за заслуги» (1960 г).
В конце 1963 года у Августа Зандера случился инсульт. Спустя несколько месяцев фотографа не стало. После смерти Августа Зандера его работу продолжил сын Гюнтер, а впоследствии и внук Герхард.

Творчество

Работы Августа Зандера из серии «Люди 20 столетия» многократно выставлялись и переиздавались. Серия представляет собой срез германского общества времен Веймарской республики и состоит из семи частей: «Фермер», «Торговец», «Женщина», «Классы и профессии», «Художники», «Город», «Последние люди». Герои снимков – молодые и пожилые, мужчины, женщины и дети, студенты, рабочие и чиновники, изображены в привычной для себя обстановке или на нейтральном фоне, но так, что мы практически не нуждаемся в дополнительных пояснениях относительно личности персонажа.  Август Зандер говорил: «Наше представление о людях формируется светом и воздухом, их наследственными чертами и их действиями. Опираясь на внешний вид человека, мы можем судить о работе, которую он делает или не делает, мы можем понять по его лицу, счастлив ли он или встревожен…  Я не ставлю перед собой задачу создать идеальный портрет. Моя задача – показать личность в естественных условиях, со всеми ее достоинствами и недостатками».

«Классификация» людей Августа Зандера основана на их профессиях и немного наивных на современный взгляд типах, в которых он пытался найти архетипы. Например, первый раздел серии, «Фермер», - это архетипы «земных людей»: философ, борец, мудрец. В раздел «Торговец» Август Зандер, следуя собственной логике социальной иерархии, отнес не только работников собственно торговли (продавцов, мелких лавочников) и ремесленников, но и людей, которых сегодня называют «белыми воротничками»: инженеров, промышленников и даже изобретателей. Раздел «Классы и профессии» вобрал в себя людей всех остальных профессий, родов занятий и классов, поэтому является наиболее значительной частью серии «Люди 20 столетия». Со снимков этого раздела на нас глядят студенты и школьники, врачи и чиновники, судьи и солдаты, учителя и бизнесмены, аристократы и политики. Поздние снимки раздела посвящены национал-социалистам – эти фотографии, внушающие невольное чувство тревоги, напоминают о времени, когда Кельн был оплотом фашистского движения. Героини раздела «Женщина» - жены и дочери, матери и сестры. Несколько снимков представляют семейные группы, указывающие на место женщин в семье, подчеркивающие их связь с мужчинами и детьми. Однако фотографу чужд патриархальный подход. Его снимки посвящены женщинам во всем их разнообразии – тем, кто посвящает себя воспитанию детей, и тем, кто стремится сделать карьеру, светским модницам, художницам, матерям больших семейств и хозяйкам. В разделе «Художники» мы видим многих друзей фотографа, благодаря которым его студия в Кельне стала настоящей ареной социальных и эстетических дискуссий. Снимки раздела «Город» современный критик отнес бы к жанру «стрит-фотографии», разумеется, с поправкой на условия и технику первой половины двадцатого века. На фотографиях этого раздела – пестрый «состав» улиц Кельна времен Веймарской республики: уличные подростки, безработные, путешественники, иностранные рабочие и попрошайки. Последний раздел серии, недаром получивший название «Последние люди», посвящен людям, вычеркнутым из общества – инвалидам, душевнобольным, умирающим, нищим и бродягам. Именно эти портреты, подрывающие представление о германской расе как о героической и чистой, вызвали особое недовольство Министерства культуры фашистской Германии. На сегодняшний день серию составляют работы, негативы которых удалось сохранить после репрессий, последовавших за уничтожением альбома «Лица нашего времени».

В работах, составляющих серию «Люди 20 столетия», Август Зандер пытался не представить свою «идею» персонажа, а открыть глубинную сущность человека, его принадлежность к определенному социальному и культурному типу. Фотограф верил, что камера дает для этого больше возможностей, чем любые другие изобразительные средства. Своеобразная «каталогизация» людей, которую проводил художник, должна была, по его мнению, позволить людям лучше понять самих себя. Выполнить эту сверхзадачу Августу Зандеру, возможно, и не удалось, но пополнить фонд мирового фотоискусства бесспорными шедеврами – удалось вполне.  

Сельская жительница. Westerwald

1913 г.

Пастух

1913 г.

Жители маленького городка Моншау под г. Ахен

Боксеры

Кондитер

Слесарь

Католический священнослужитель

Почтальон, оформляющий денежный переводы

Член парламента (демократ)

Врач. Профессор С, Берлин

Пианист

Тенор Л. А

Молодые фермеры

Деревенские девушки

Источник http://club.foto.ru/classics/life/49/

Пейзаж с деревьями. 1910-е

Сирень в парке

Boat at a shore Sun

Landscape with a flower bed Sun

Весна. 1908

Landscape with a Pink House. 1910s.

Вид побережья Крыма, Коктебель

Japanese Bay. 1921

Japanese Forest Landscape. Circa 1920

Landscape

Куст рододендрона. 1922

Университетская площадь, Бронкс. 1929

Пейзаж с голубой горой. 1930-40-е

Глостер, Массарусетс. 1934

 A Tree by the Railway

At the Riverside

Great Peconick Bay L. I. N. Y.

Landscape in New Mexico, 1942

 Прогулка в деревне

Pennsylvania, Spring, 1946

Деревня летом, 1946

Жаркая весна, Нью-Мексико

Мост Глейз через канал Вигэйрат. 1949

 Палметто. Флорида

The Gardener, 1948

Сельский уголок. 1948

Sunflowers

 Village Scene

Посвящение Ван Гогу

Художник, ІІ четв. ХХ ст.

Сельский пейзаж с мостом. 1952

 Autumn Pond, 1954

Lighthouse on the Coast, 1958

Boats

Figures by a Riverside

Forest Pathway

В деревне

 В парке

Весна на Лонг-Айленде

Арль

Вид на воду (Деревенский пейзаж с озером)

Берег озера, 1953

Bradenton Beach, Florida. 1963

Флорида. Пейзаж. 1963

Лиля Юрьевна Брик

 (1891 [Москва] - 04.08.1978 года [Переделкино])

Есть женщины, которые заколдовывают мужчин. Лиля Брик была именно такой женщиной. Вошла в историю как возлюбленная Маяковского.

Она родилась в Москве, и детство ее прошло в районе Покровских ворот. Отец, Гурий Александрович Каган, был присяжным поверенным и работал юрисконсультом в австрийском посольстве. Мать, Елена Юльевна, окончила Московскую консерваторию по классу рояля и преподавала музыку. Отец увлекался Гете, и старшую дочь, которая родилась в 1891 году, назвал в честь возлюбленной великого немецкого поэта Лили Шенеман. А когда пять лет спустя появилась на свет ее сестра, она тоже получила имя одной из героинь поэзии Гете - Эльза. Родители дали им хорошее образование. С детства сестры говорили по-французски, по-немецки, играли на рояле.

Девочки обращали на себя внимание. У Эльзы были ангельские голубые глаза и белокурые локоны, а у Лили глаза были огромные и карие, а волосы - ярко-рыжие. Она отличалась норовом, самостоятельностью, родители ее обожали. В гимназии преуспевала, особенно по математике, и сразу же не захотела быть «как все». Схватила ножницы, отрезала себе косы - к ужасу родителей. (А в старости, в 80 лет, наоборот, заплела косу - к удивлению знакомых и восторгу почитателей.)

Со своим будущим мужем Осипом Бриком Лиля познакомилась еще в гимназии. Семнадцатилетний учитель и тринадцатилетняя ученица сразу приглянулись друг другу. В 1908 году она закончила гимназию. Лиля предпочла продолжить образование в Архитектурном институте, а через два года уехала в Германию учиться скульптуре.

Они встретились вновь в день возвращения Лили на родину. В фойе художественного театра. Опять показалось, что это судьба. Но родители Осипа были против брака, так как сомневались в «нравственных устоях» невесты. Однако сыну удалось уговорить родителей, и свадьба состоялась в 1912 году.

О. Брик, фотографии А. Родченко

С первых же дней своего замужества Лилия Юрьевна «держала салон», в котором собиралась элита - поэты, художники, актеры. Не чурались ее салона и политики, военные, чекисты. Одно время ее возлюбленным был всесильный чекист Яков Агранов, считавшийся другом и Брика, и Маяковского. С Владимиром Маяковским Лилю познакомила сестра Эльза.

Первый свой полудетский роман Эльза пережила в 8 классе гимназии. Он был молодым неизвестным поэтом. По бедности катал ее на трамвае мимо площади, которая впоследствии будет носить его имя - площадь Маяковского. Эльза привела поэта к Лиле, когда та уже была замужем. Правда, к 1915 году она и Осип Максимович Брик уже два года фактически были в разводе, но оставались в дружеских отношениях и жили в одной квартире. Поэт сразу и навсегда влюбился в Лилю.

Эльза Триоле, фотография А. Родченко

«Это было нападение, - говорила Лиля Брик. - Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня. Два с половиной года не было у меня спокойной минуты - буквально. Меня пугала его напористость, рост, его громада, неуемная, необузданная страсть. Любовь его была безмерна. Когда мы познакомились, он бросился бешено за мной ухаживать, вокруг ходили мрачные мои поклонники. Я помню, он сказал: «Господи, как мне нравится, когда мучаются, ревнуют...»

В конце концов, начав жить с Маяковским, Лиля решила не расставаться с Осипом Бриком. Это, однако, не была «любовь втроем»: и у нее, и у Маяковского до конца дней сохранялись с Бриком дружеские и уважительные отношения. Но у людей, которые не могли себе такого представить, союз этот вызывал злобное неприятие, и «свято сбереженные сплетни», по выражению Ахматовой, тянутся по сей день.

Сохранились письма Эльзы той поры, когда герой ее романа уже увлекся Лилей. По ним видно, что разрыв прошел нелегко для Эльзы, что чувства ее еще не остыли, она ревновала и досадовала: «Сердечные дела мои все по-старому: кто мне мил, тому я не мила, и наоборот».

Лиля умела влиять на сестру и подчинять ее своей воле. И Эльза не порвала ни с нею, ни с Владимиром Владимировичем, а, страдая, подчинилась обстоятельствам. Не будет преувеличением сказать, что Эльза, будучи еще гимназистской, одной из первых по-настоящему полюбила и поняла его стихи. В 1918 году Эльза вышла замуж за француза Андре Триоле и уехала в Париж, там она первой стала переводить Маяковского на французский язык, издавала его пьесы, читала доклады и устраивала выставки.

При всей несхожести судеб сестер было у них нечто общее: они безоговорочно подчиняли себе мужчин, с которыми связывали свои жизни. Их избранники не смели с ними спорить, считаясь с их вкусами в литературе и в искусстве. «Лиля всегда права», - говорил Маяковский.

В. Маяковский, фотография А. Родченко

В личности Лили Брик была одна загадка, тайна, которую она унесла с собою. Не в силах разгадать ее, люди выдумывают небылицы, а имя обрастает легендами. Знаменитые романы Лилии Юрьевны! Ее раскованное поведение, вольные взгляды порождали массу слухов и домыслов, которые передавались из уст в уста и, помноженные на зависть, оседали на страницах воспоминаний.

В те далекие двадцатые Лиля пользовалась большим успехом. О ней говорили в то время чаще, чем о какой-либо другой женщине, и продолжают говорить вот уже скоро сто лет. Она была максималистка, в достижении цели ничто не могло остановить ее - и не останавливало. Если ей нравился мужчина и она хотела завести с ним роман, особого труда для нее это не составляло. Она была хороша собой, сексапильна, знала секреты обольщения, восхитительно одевалась, была независима. Что касалось моральных преград... «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают, - говорила она. - И разрешать ему то, что не разрешают ему дома. Например, курить или ездить куда вздумается. Остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье».

Ее не останавливало семейное положение «объекта» или его отношения с другими женщинами. Она хотела любить этого человека, проводить с ним время, путешествовать, но при этом - дружить с его женой. Маяковский однажды заметил: «Ты не женщина, ты - исключение», но все полагали своим долгом вмешаться в ее личную жизнь. Поколение за поколением, от академиков до школьников, судило Лилю Брик, не прощая ей уход от поэта. Это дало ей основания заметить: «Конечно, Володе следовало бы жениться на Аннушке, подобно тому, как вся Россия хотела, чтобы Пушкин женился на Арине Родионовне» (Аннушка - домработница Маяковского).

Все женщины Маяковского не просто знали о существовании Лили Брик, они обязаны были выслушивать восхищенные рассказы о ней. Она любила подарки, он любил ей их дарить. Однажды он подарил ей кольцо, внутри которого было выгравировано: «Л.Ю.Б.», то есть Лиля Юрьевна Брик. Если читать выгравированное по кругу, то получается бесконечное ЛЮБЛЮ.

«Я люблю, люблю, несмотря ни на что, и благодаря всему любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Все равно люблю. Аминь». Эти строки Маяковского, конечно же, обращены к Брик.

После гибели поэта Лиля Юрьевна еще дважды была замужем, правда, неофициально. Вначале за Виталием Марковичем Примаковым, выдающимся военным, образованным и талантливым человеком, которого в 1937 году репрессировали и расстреляли. Последние 40 лет она была замужем за литератором Василием Катаняном.

В. Катанян, фотография А. Родченко

«Любимый мой Элик, - пишет Лиля сестре после самоубийства Маяковского. - Я знаю совершенно точно, как это случилось, но для того, чтобы понять это, надо было знать Володю так, как знала его я. Если б я или Ося были в Москве, Володя был бы жив.

Стихи из предсмертного письма были написаны давно, и мне они совсем не собирались оказаться предсмертными:

«Как говорят, «инцидент исперчен»,

Любовная лодка разбилась о быт,

С тобой мы в расчете, и ни к чему перечень

Взаимных болей, бед и обид».

Обрати внимание, «С тобой мы в расчете», а не «Я с жизнью в расчете», как в предсмертном письме.

Стрелялся Володя как игрок, из совершенно нового, ни разу не стреляного револьвера; обойму вынул, оставил одну только пулю в дуле - а это на пятьдесят процентов осечка. Такая осечка уже была 13 лет тому назад, в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу. Застрелился он при Норе, но ее можно винить как апельсинную корку, о которую поскользнулся, упал и разбился насмерть».

Все, кто встречали Лилию Юрьевну в семидесятые годы, на закате жизни, помнили ее оживленной и элегантной женщиной. В ней ничего не было от «реликвии», хотя многие стремились лицезреть ее именно в ореоле grande dame. И бывали приятно разочарованы: никакой надменной величавости. Но все же было в ней нечто, что заставляло соблюдать дистанцию: чувствовалось, что она значительна истраченной на нее страстью гениального человека. Она прожила жизнь в сознании собственной избранности, и это давало ей уверенность, которая не дается ничем иным. И в то же время поражала ее простота, та самая, которой обладают люди воспитанные и внутренне интеллигентные.

Ее облик старались уловить выдающиеся художники, достаточно взглянуть на ее портреты работы Тышлера, Штеренберга, Бурлюка, Леже, фотоколлажи Родченко; она знала толк в живописи и, начисто лишенная предрассудков, в юности позировала обнаженной художнику Блюменфельду, который назвал свою картину «Венера модерн». И когда подруга в ужасе спросила: «Неужели тебя писали нагой?» - Лиля ответила: «Конечно. А тебя что, в шубе?» В хаосе революции пропало большое полотно Бориса Григорьева, называвшееся «Лиля в Разливе», где она лежала на фоне заката. Считая, что картины, подобно рукописям, не горят, Лиля Юрьевна надеялась, что картина где-нибудь отыщется...

Эльза и Ив Сен-Лоран никогда не встречались, хотя и жили в одном городе, а вот с Лилей этот король парижской моды познакомился в 1975 году, когда ей было уже за восемьдесят, и стал ее горячим поклонником. В тот год она летала в Париж на открытие выставки Маяковского и очутилась в кругу молодой интеллектуальной элиты, к которой принадлежал и Ив Сен-Лоран. Он подружился с нею и бывал счастлив, когда Лилия Юрьевна появлялась в его казакине или пальто, он дарил ей массу красивых платьев и украшений, он сделал три графических ее портрета и сочинил туалет к ее восьмидесятипятилетию, который со временем займет место в его музее.

«О какой моде может идти речь в мои годы?» - спросила его Лилия Юрьевна, когда он помогал ей надеть суконное пальто цвета бордо, отделанное сутажем. Но Сен-Лоран утверждал, что есть женщины, которые живут вне моды. К ним он относил Катрин Денев, Марлен Дитрих и Лилю Брик. Он говорил, что она никогда не произносила банальностей, у нее на все был свой взгляд и с нею всегда было интересно. «С Лилей Брик я мог откровенно разговаривать абсолютно обо всем - о любовных делах, о порядочности, о живописи, даже о политике... О моде, конечно, тоже».

Старшая сестра пережила младшую на восемь лет. Никогда ничему не подчиняясь, Лиля Брик сама распорядилась своей смертью: в 86 лет, заболев неизлечимо, она покончила с собой. Это случилось тоже летом. Согласно ее воле, прах был развеян в Подмосковье, там, где с опушки леса открываются поля и перелески, излучина реки и бесконечные дали с высоким небом.

Источник http://www.peoples.ru/family/mistress/brick/history.html

 

Ефим Шмуклер

О ЛИЛЕ БРИК - НЕСКОЛЬКО ШТРИХОВ

«Эта одна из самых замечательных женщин, которых я знаю» (Валентин Катаев).   Об этой женщине – Лиле Юрьевне Брик, по отцу – Каган(1891-1978), - которую часто называют «музой Маяковского» и его «гражданской женой», написаны книги, статьи, воспоминания... Кое-что назовём. Аркадий Ваксберг (личность известная, авторитетная, даже популярная): «Лиля Брик. Жизнь и судьба», М., «Олимп», 1999, серия «женщина-миф», 448 с. Он же: «Загадка и магия Лили Брик», М., АСТ, Астрель, 2003, 461 с. Другой автор – Василий Васильевич Катанян (1924-1999), сын её третьего мужа (с которым она прожила более 40 лет!) – Василия Абгаровича Катаняна (1902-1980): «Лиля Брик, Владимир Маяковский и другие мужчины», М, Захаров, АСТ. 1998, 174 с. (Василий Васильевич предложил другое название – «О Лиле Брик, её родных, друзьях и недругах» - и в большем объёме!). Ещё раньше В.В.Катанян написал книгу «Прикосновение к идолам» (М., Вагриус, 1997, 447 с.), в которой есть раздел о Лиле Брик. Многое можно почерпнуть из изданной одновременно в Париже и Москве книжки «Переписка сестёр: Лиля Брик и Эльза Триоле (1921-1970 годы)», 1223 письма. Наиболее объективную информацию можно получить от Инны Юлиусовны Генс-Катанян – жены В.В.Катаняна (её интервью, книга «Дома и миражи», Н.Новгород, ДЕКОМ. 2005, 312 С.), которая 15 (с 1963 года) лет прожила рядом с Лилей Брик. Интересно, что свидетелями на свадьбе Инны и Василия были Эльдар Рязанов (сокурсник Катаняна по ВГИКУ) и Анатолий Рыбаков. Инна разбирала архив Л.Брик, читала её дневники. В одном ряду с этими авторами можно поставить Анатолия Валюженича из Казахстана: «Лиля Брик – жена командира. 1930-1937», Астана, Проксима, 2006, 624 с. (издана на деньги автора в количестве 99 экземпляров...). Он же: «Лиля Брик и "казах Юсуп"», журнал «Нива», Астана, № 5, 2007. Большинство авторов материалов о Лиле Брик (особенно в статьях) буквально смакуют и эксплуатируют тему «внешность» - то, что воспринимается визуально и закладывает основание для дальнейших возможностей унизить, принизить, обесцветить, если можно так сказать, эту женщину, придать ей черты непривлекательности. Всё склоняют к выводу: скорее, некрасивая женщина. Но вот её глаза и взгляд поражали многих. По мысли искусствоведа Н.Пунина, «у неё торжественные глаза». Эти глаза заворожили и В.В.Маяковского: «Если я чего написал,// если чего сказал -// тому виной глаза-небеса,// любимой моей глаза» (из поэмы «Хорошо!». А ещё раньше – «Надо мною,// кроме твоего взгляда,// не властно лезвие ни одного ножа» (Лиличка!, 1916). Фотография, подаренная Л.Брик Ю.Румеру с записью – 1915-1974 Для задуманного рассказа о Лиле Брик нам достаточно сказанного. Ведь налицо парадоксальное явление: да ничего особенного нет в этой Лиле Брик – так почему же вокруг неё кружат и вьются мужчины, и не просто мужчины, а личности, неординарные персоны, интеллектуально одарённые представители сильного пола?! Перечислением и озвучиванием имён заниматься не будем. Напомним только три эпизода. 26 марта 1912 года Лиля Каган вышла замуж за Осипа Брика. В июле 1915 года она познакомилась с Владимиром Маяковским, который тут же разлюбил её сестру Эльзу. Ося Брик Лилю не любил, а вот она его любила – за его интеллект, творческий талант, нравился он ей и как мужчина (а когда страсть прошла, любовь осталась). И полюбила Маяковского, потому что того любил Ося. Жить, дружить, работать они решили вместе. Брик формально оставался мужем Лили до самой своей смерти 22 февраля 1945 года от сердечного приступа, а гражданским (реальным) мужем был В.Маяковский – до 1925 года, когда их интимные отношения окончательно разладились. Брик соединил свою судьбу с Евгенией Соколовой-Жемчужной (отбил её у режиссёра Виталия Жемчужного). Маяковский и Брик получали и рассылали амурные стрелы куда хотели (хотя и тут Л.Брик не теряла бдительность: держала Маяковского в поле своего зрения!). Осенью 1930 года Лиля Юрьевна Брик вышла замуж за героя гражданской войны, комкора (с 1935 года) Виталия Марковича Примакова (1897-1937). Это был его третий брак, но тут любопытно то, что расстался он с дочерью Михаила Коцюбинского (крупная величина в украинской литературе, 1864-1913), родной сестрой большевика Юрия Коцюбинского (1896-8.3.1937, женился на дочери Г.И.Петровского; обвинённый в национализме, был приговорён к смерти). Теперь, вместо Маяковского, в новой кооперативной квартире на Арбате жили Л.Брик, О.Брик (сожительствовал он со своей гражданской женой, но ночевать всегда приходил «домой») и В.Примаков. 14.08.1936 года Примакова арестовали и, обвинив в антисоветском, троцкистском, военно-фашистском заговоре, 12.06.1937 года, вместе с другими высшими командирами, его расстреляли (в1957 году реабилитировали). Попала в расстрельный список и Лиля, но Сталин её, как жену Маяковского, собственноручно вычеркнул и приказал «не трогать». Совместная работа Лили Брик с В.А.Катаняном (подготовка к печати творческого наследия Маяковского...) сблизила их. В.А.Катанян ушёл из семьи (красивая жена, 14-летний сын) и счастливо прожил в новом браке (с1938 года). В предсмертной записке 4 августа 1978 года она успела написать: «В смерти моей прошу никого не винить. Васик, я тебя боготворю. Прости меня. И друзья простите. Лиля». Все эти эпизоды из биографии Л.Брик показывают, что эта женщина обладала огромным магнитизмом. Где причина, истоки её притягательной силы? Ей не надо было притворяться, кокетничать, что-то замышлять, интриговать, играть... Она была очень общительной, в любой компании находилась в центре внимания. С ней было всегда интересно, она умела вести и поддерживать беседу, разговор, причём к своему собеседнику была очень внимательна, демократична. Это – внешние проявления, но они подпитывались внутренними атрибутами: Лиля была высокообразованной женщиной, необыкновенно умной, начитанной, обладала многими талантами (балет, лепка, музыка, писатель, сценарист, режиссёр, переводчик с французского и немецкого, редактор...), имела очень хороший вкус... Пабло Неруда даже назвал её «музой русского авангарда». Естественно, что у неё было очень много друзей – как советских, так и зарубежных (не надо забывать, что многие знакомства зарождались в Париже, где жила младшая сестра - Эльза Триоле (по первому браку), будучи женой поэта-коммуниста Луи Арагона (1897-1982), в Лондоне, в Берлине. Но были и недоброжелатели, завистники, злобные личности – не о них речь. Клевета, ложь, сплетни преследовали её всю жизнь, её представляли в таком свете, что её образ ассоциировался с монстром, гремучей змеёй, злодеем, каким-то ужастиком. Инна Генс, знавшая её досконально, сказала два слова: «Это ложь». Она бывала несправедливой, но первая приходила извиняться. С подлым человеком она прекращала всякие отношения. О человеке судят по его делам, поступкам, действиям, которые способны опрокинуть любые наветы, рассеять любую клевету, разоблачить всякую ложь. Главным гражданским поступком, который оправдывет всю её жизнь, было письмо к Сталину: «Дорогой товарищ Сталин, После смерти поэта Маяковского все дела, связанные с изданием его стихов и увековечением его памяти, сосредоточились у меня. У меня весь его архив, черновики, записные книжки, рукописи, все его вещи. Я редактирую его издания. Ко мне обращаются за материалами, сведениями, фотографиями. Я делаю всё, что от меня зависит, для того, чтобы его стихи печатались, чтобы вещи сохранились и чтобы всё растущий интерес к Маяковскому был хоть сколько-нибудь удовлетворён. А интерес к Маяковскому растёт с каждым годом. Его стихи не только не устарели, но они сегодня абсолютно уникальны и являются сильнейшим революционным оружием. Прошло почти шесть лет со дня смерти Маяковского, и он ещё никем не заменён и как был, так и остался крупнейшим поэтом революции. Но далеко не все это понимают. Скоро шесть лет со дня его смерти, а Полное собрание сочинений вышло только наполовину, и то в количестве 10 000 экземпляров. Уже больше года ведутся разговоры об однотомнике. Материал давно сдан, а книга даже ещё не набрана. Детские книги не переиздаются совсем. Книг Маяковского в магазинах нет. Купить их невозможно. После смерти Маяковского в постановлении правительства было предложено организовать кабинет Маяковского при Комакадемии, где должны были быть сосредоточены все материалы и рукописи. До сих пор этого кабинета нет. Материалы разбросаны. Часть находится в Московском Литературном музее, который ими абсолютно не интересуется. Это видно хотя бы из того, что в бюллетене музея имя Маяковского почти не упоминается. Года три тому назад райсовет Петроградского района предложил мне восстановить последнюю квартиру Маяковского и при ней организовать районную библиотеку имени Маяковского. Через некоторое время мне сообщили, что Московский Совет отказал в деньгах. А деньги требовались очень небольшие. Домик маленький, деревянный, из четырёх квартир (Таганка, Гендриков переулок, 15). Одна квартика Маяковского. В остальных должна была разместиться библиотека. Немногочисленных жильцов райсовет брался расселить. Квартира была очень характерна для быта Маяковского. Простая, скромная, чистая. Каждый день домик может оказаться снесённым. Вместо того, чтобы через пять лет жалеть об этом и по кусочкам собирать предметы быта и рабочей обстановки великого поэта революции, не лучше ли восстановить всё это, пока мы живы. Благодарны же мы за ту чернильницу, за тот стол и стул, которые нам показывают в домике Лермонтова в Пятигорске. Неоднократно поднимался разговор о переименовании Триумфальной площада в Москве (с падением советской власти «всё вернулось на круги своя» - Е.Ш.) и Надеждинской улицы в Ленинграде в площадь и улицу Маяковского, но и это не осуществлено. Это основное. Не говоря о ряде мелких фактов, как, например: по распоряжению Наркомпроса из учебников по современной литературе на 1935 год выкинули поэмы «Ленин» и «Хорошо!». О них и не упоминается. Всё это, вместе взятое, указывает на то, что наши учреждения не понимают огромного значения Маяковского – его агитационной роли, его революционной актуальности. Недооценивают тот исключительный интерес, который имеется к нему у комсомольской и советской молодёжи. Поэтому его так мало и медленно печатают, вместо того, чтобы печатать его избранные стихи в сотнях тысяч экземпляров. Поэтому не заботятся о том, чтобы сохранить память о нём для подрастающего поколения. Я одна не могу преодолеть эти бюрократические незаинтересованности и сопротивление – и после шести лет работы обращаюсь к Вам, так как не вижу иного способа реализовать огромное революционное наследие Маяковского». Л.Брик. 24 февраля 1935 г.* *Адрес указан ленинградский – по месту службы мужа (с 1935 г. – зам. командующего Ленинградского военного округа) При помощи своего мужа – В.М.Примакова – письмо удаются показать Сталину (без его секретаря А.Н.Посрёбышева дело не обошлось). Прочтя, он наложил резолюцию: «Тов. Ежов, очень прошу вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличное отношение к его памяти и произведениям – преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней или вызовите её в Москву. Привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов. Привет! И.Сталин Л.Ю.Брик любила Маяковского как гениального поэта – всегда, независимо от их амурных отношений, плотской близости. Он, в своём завещании, поставил её на первое место: «...Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сёстры и Вероника Витольдовна Полонская...» И как бы прокричал: «Лиля – люби меня». Она, верная дружбе и клятве, считала своим высшим долгом поставить Маяковского на ту высоту, которой он достоин. Исчерпав свои возможности, но, будучи твёрдой в достижении своей цели и последовательной в логике своего поведения, обратилась к фактически первому лицу государства и партии. И ей помогли до него достучаться. Если бы в последующей своей жизни она ничего более благородного не сделала, то только за этот её поступок она достойна уважения, преклонения, благодарности. Что по этому поводу думают разные особы, в том числе - с червоточиной в душе – мне не интересно. Но таких деяний она совершила много. Её близким другом недолгое время был Сергей Иосифович Параджанов (Саркис Параджанян, 1924-1990). 17 декабря 1973 года его арестовали, обвинив в мужеложестве и насилии. «Впаяли» 5 лет строгого режима. Вы знаете, как советско-партийная власть могла гробить таланты. Достаточно вспомнить случай с Эдуардом Стрельцовым. Началась борьба за освобождение погибающего в зоне даровитого кинорежиссёра. В одном из посланий он пишет: «Я часто пухну от голода. Лиля Брик прислала мне колбасу салями и конфеты французские. Всё съели начальник зоны и начальник режима...» Когда Лиля Юрьевна приехала в Париж на открытие выставки, посвящённой Маяковскому, она, естественно, встретилась с Луи Арагоном (сестру к этому времени она уже потеряла, Эльза умерла 17 июня 1970 года), который был членом ЦК КПФ, уговорила его поехать в Москву и просить Л.И.Брежнева помочь в освобождении Параджанова. Встреча произошла в Большом театре, и без всякой дискуссии генсек дал команду – освободить: просил ведь видный коммунист (пусть и не всегда поддерживавший акции, творимые в Советском Союзе и Советским Союзом), лауреат Международной ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1957 год). 30 декабря 1977 года, на год раньше срока, Параджанова освободили (а борьбу за его освобождение фанатично и упорно Лиля вела 4 года). Все признают, что решающую роль в деле его освобождения сыграла Лиля Брик. Именно ей на 8 марта он прислал из зоны букет из колючей проволоки и собственных носков... В 1949 году Лиля Брик познакомилась с Майей Плисецкой. Знакомство переросло в тесную дружбу. В квартире Брик – не без её участия – произошло знакомство Майи с Родионом Щедриным. Только в 1958 году состоялась свадьба, на которой Лиля Брик была посаженой матерью (отца в 1938 году расстреляли, а мать была сослана на 8 лет в АЛЖИР – акмолинский лагерь жён изменников родины). Она, присмотревшись к Андрею Вознесенскому как поэту (не избирательно, многих молодых поэтов она держала в поле своего зрения), всячески содействовала ему, оказывала помощь, поддерживала его, опекала. Однажды (1963 год), в присутствии Вознесенского, Лиля Юрьевна прочитала письмо, полученное от Эльзы. Она написала, что на одном из мостов Парижа (прямо на асфальте) неизвестным художником нарисован портрет Лили. У Вознесенского тут же появилось желание написать стихотворение (оно называется «Маяковский в Париже», подзаголовок – «Уличному художнику»): Лили Брик на мосту лежит, разутюженная машинами. Под подошвами, под резинами, как монетка зрачок блестит! ......................................................... Вознесенскому приписывают нелицеприятное высказывание в адрес Л.Брик. Не надо на веру принимать то, что было бы верхом цинизма, свинства, неблагодарности и предательства. Реальность такова, что А.Вознесенский состоялся как поэт именно благодаря Лиле Брик. Только после этого он сумел пойти в самостоятельное плавание в поэзии и по жизни. Ещё один пример. Когда умерла сестра Эльза, её выпустили – за многие десятилетия – из страны для прощания с сестрой. У Эльзы сохранился свежий номер «Юности», в котором была опубликована повесть Зои Борисовны Богуславской (крупная величина в литературе, р. в 1929 году, к слову – жена Андрея Андреевича Вознесенского, который родился в 1933 году) «Семьсот новыми». Лиле эта вещь понравилась, она тут же написала ей открытку и сообщила, что передаёт повесть в издательство «Галлимар». В издательстве с радостью согласились перевести повесть на французский язык и издать её. Такова краткая история этого события, и такова Лиля Брик – человек неравнодушный, внимательный, доброжелательный - даже в трагические минуты жизни. Нет возможности вдаваться в детали и обстоятельства, связанные с травлей, преследованиями, замалчиванием, уничтожением личности Лили Юрьевны Брик. Создавалось впечатление, что такого человека вообще не существовало, что к Маяковскому она не имеет никакого отношения. Даже фотографии, на которых Лиля была рядом с поэтом, обрабатывались таким образом, что она как бы растворялась в пространстве, а на фото был виден только В.Маяковский (см. фото). Фотография 1918 года, и она же – после ретуши в 60-х годах Л.Ю.Брик боялась, что после её смерти могут надругаться над её могилой. Она сохранила ясный ум до конца своих дней, поэтому осознанно решила уйти из жизни, чтобы никому не быть в тягость. 12 мая 1978 года, прямо около кровати, она упала (а ей уже было 86 лет!), в результате чего отломилась шейка бедра; кость не срасталась, от операции она отказалась, а постельный режим для неё был неприемлем. Лиля Юрьевна решила подвести черту в своей жизни. Она знала, как на практике работает закон диалектики о переходе количества в качество. Если минимальное количество нембутала (одна таблетка) считается лекарственным средством (в то время рекомендовалось как снотворное), то охапка таблеток – это уже яд. Приняв смертельную дозу этого наркотика (4 августа 1978 года), успела написать только несколько прощальных слов (см. выше). Она, в своём завещании, просила кремировать её тело, а пепел развеять над Звенигородом, что и было исполнено 7 августа 1978 г. Глядя в лицо смерти, Лиля Юрьевна совершила абсолютно необязательный, но смелый, мужественный поступок. Вероятно, ей в это мгновение припомнились слова Маяковского: «В том, что умираю, не вините никого… Мама, сёстры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет». Предсмертные записки в этой части – идентичные. Некролога, в связи с её кончиной, не было (такова была идеологическая тупость партийной верхушки и всей системы в целом: ложь, лицемерие, подлость, неблагодарность...). Случайно недавно прочитал интервью с участием Вениамина Смехова, который рассказал о проекте «Книга вслух»: «...Ещё Маяковский – мой любимый поэт. И тут же – о Лиле Брик, с которой я имел честь быть знакомым. Это глава из моей книги – портрет Лили... Маяковский... как только у него появлялся роман, первое, о ком рассказывал, - о Лиле Брик. Поэтому на неё так и набрасывается жестокая человеческая зависть, ревность. (Кор.: - Какой она была: едкой, сладкой, говорила ли гадости, колкости или говорила комплименты?). ... Я не могу сказать ничего плохого, потому что эта женщина – как произведение искусства. И объяснить её очень трудно, как трудно объяснить гения. Она женщина-гений, поэтому она допускает любое толкование». Безусловно, прав А.В.Валюженич, говоря, что «Бриковедам ещё предстоит написать её биографию – объективную, непредвзятую».

Существует легенда, что одним из  первых почитателей чарующей красоты Лили стал сам Федор Шаляпин. Великий певец проезжал по Петровке на тройке, когда увидел идущих по  тротуару женщину и  девочку. Сраженный очарованием незнакомок, Шаляпин приказал кучеру остановиться и пригласил дам на свой спектакль в Большой.

Но  главным мужчиной в  жизни Брик принято считать Владимира Маяковского, провозглашавшего: «Если я  чего написал, если чего сказал — тому виной глаза-небеса, любимой моей глаза. Круглые да  карие, горячие до  гари…»

Лиля Юрьевна умела оценить гениальный дар поэта, но всю жизнь любила другого человека — Осипа Брика. Они впервые увиделись, когда ей было 13 лет, а ему — 17. Лиля влюбилась сразу, а Брик оставался равнодушным.

Годы спустя Лиля Юрьевна будет вспоминать: «С горя у меня полезли волосы и начался тик. В это лето за  мной начали ухаживать, и в Бельгии мне сделал первое предложение антверпенский студент Фернан Бансар. Я разговаривала с ним о Боге, любви и дружбе. Русские девочки были тогда не по годам развитые и умные. Я отказала ему…

По  возвращении в  Москву я  через несколько дней встретила Осю в  Каретном Ряду. Мне показалось, что он  постарел и подурнел, может быть, от  пенсне, в котором я его еще не видела. Постояли, поговорили, я держалась холодно и независимо и вдруг сказала: «А я вас люблю, Ося».

 С тех пор это повторялось семь лет. Семь лет мы  встречались случайно, а  иногда даже уговаривались встретиться, и в какой-то момент я не могла не сказать, что люблю его, хотя за минуту до встречи и не думала об этом. В  эти семь лет у меня было много романов, были люди, которых я как будто любила, за  которых даже замуж собиралась, и всегда так случалось, что мне встречался Ося и я в самый разгар расставалась со своим романом. Мне становилось ясным даже после самой короткой встречи, что я никого не люблю, кроме Оси».

Когда в  феврале 1945 года Осип Брик умрет от сердечного приступа на  пороге их общей квартиры (несмотря на  официальный развод, Осип Максимович и Лиля Юрьевна продолжали жить одним домом), она скажет: «Когда не стало Маяковского — не стало Маяковского, а  когда умер Брик  — умерла я».

Она вообще иногда говорила вещи, которые коробили почитателей поэта. Так, получив известие о самоубийстве Маяковского, Лиля первым делом поинтересовалась, из  какого пистолета он застрелился. Услышав, что выстрел был произведен из браунинга, облегченно, как показалось многим, вздохнула: «Хорошо, что не из револьверчика. Как  бы некрасиво получилось — большой поэт и из маленького пистолета».

Припоминают Брик и ложное известие о свадьбе парижской возлюбленной Маяковского Татьяне Яковлевой на  виконте дю  Плесси. Поэт мечтал вырваться к Яковлевой в Париж, никак не мог получить разрешение на выезд и сильно из-за этого страдал. В один из  дней, оказавшись в квартире Бриков, он стал свидетелем, как Лиле принесли письмо от ее сестры Эльзы, вышедшей замуж за француза и потому жившей во Франции.

Лиля Юрьевна немедленно достала из конверта послание и в конце его, как бы случайно, прочла известие о  грядущей свадьбе, о  которой Эльза просила «Володе не сообщать». Разумеется, Маяковский был взбешен, выбежал из комнаты и пару дней не  появлялся у Бриков.

О  том, что на  момент написания письма ни о какой свадьбе не было и  речи, стало известно лишь много лет спустя. Яковлева, как оказалось, наоборот, ждала Маяковского в Париже и, только узнав о том, что тот не приедет, дала согласие на брак с дю Плесси. Почему в письме Эльзы появились строки о браке Татьяны, можно только гадать.

Кто-то считает, что таким образом Брик попыталась вновь обратить Маяковского под свое влияние, которое до его увлечения Яковлевой было безграничным. Поэт впервые за долгие годы вдруг посвятил свои стихи не Лиле, а другой женщине. Хотя до  этого писал: «Надо мной, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни  одного ножа».

Однажды в  ответ на  его неизменную фразу о том, что «Лиля всегда права», кто-то из  друзей шутливо поинтересовался: «Даже тогда, когда она говорит, что шкаф стоит на  потолке?» Маяковский тут же парировал: «Если шкаф находится в квартире на втором этаже, то с позиции первого этажа он, конечно, стоит на потолке».

Возможно, сообщив в  Москву, что сердце парижской избранницы не свободно, Эльза решила помочь сестре. В  том, что Маяковский «случайно» подслушает не предназначавшиеся его уху строки, она не сомневалась.

Поначалу в Маяковского была влюблена именно Эльза. И в дом Бриков поэта привела тоже она, заставив Лилю и Осипа послушать его стихи. Судьбоносное знакомство состоялось в  июле 1915 года. Маяковский назовет этот день «радостнейшей датой» своей жизни.

Закончив читать, поэт взял тетрадь и  на  глазах влюбленной в  него Эльзы спросил разрешения посвятить стихи… Лиле. Брик разрешение дала, но осталась неравнодушна только лишь к  поэтическому дару Маяковского.

Через полвека она напишет в мемуарах: «Володя не  просто влюбился в  меня, он напал на меня, это было нападение. Два с половиной года у меня не  было спокойной минуты — буквально. Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт, но он мне не нравился. Я не любила звонких людей — внешне звонких. Мне не нравилось, что он такого большого роста, что на него оборачиваются на улице, не нравилось, что он слушает свой собственный голос, не нравилось даже, что фамилия его — Маяковский — такая звучная и похожая на псевдоним, причем на пошлый псевдоним».

Лишь через несколько лет у Лили и  поэта начнется роман. В память о котором влюбленные обменялись кольцами, на которых были выгравированы три буквы: «Л, Ю, Б». Представляющие из себя инициалы Лили Юрьевны, эти буквы, если читать их по кругу, складывались в  бесконечное признание  — люблюблюлюблю.

Иногда Маяковский, появляясь в  таком кольце на  публике, получал записки: «Тов. Маяковский! Кольцо вам не к лицу». Со свойственным ему юмором и быстротой реакции он отвечал, что потому и носит его не в ноздре, а на пальце. А через какое-то время стал использовать кольцо как брелок на ключах.

В посмертной записке Маяковский назовет Брик членом своей семьи и  попросит отдать «оставшиеся стихи Брикам, они разберутся». После знаменитой резолюции Сталина о том, что «Маяковский был и остается величайшим поэтом нашей эпохи», Лиля Юрьевна стала получать солидные гонорары за публикацию произведений поэта.

Кстати, передать письмо Сталину о  том, что работы Маяковского незаслуженно предаются забвению, Брик удалось через своего мужа, одного из руководителей НКВД Виталия Примакова. Вскоре генерала Примакова арестуют и вместе с Тухачевским и Якиром, как врага народа, расстреляют. Лиля Юрьевна тоже ждала ареста — как член семьи осужденного. Она даже перепишет свой дневник, вычеркнув из него все, что касалось опального супруга. Однако в отношении Брик никаких репрессий не  последовало. Официально признанную музу Маяковского тронуть не посмели. А о том, что в посмертной записке было указано имя еще одной возлюбленной поэта  — актрисы Вероники Полонской  — предпочли поскорее позабыть…

Отношение к Лиле Юрьевне в литературных кругах было неоднозначным. Анна Ахматова так описывала 38-летнюю Брик: «Лицо несвежее, волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза». По Москве ходили слухи о том, что Лиля и Осип — агенты НКВД, благодаря чему могут беспрепятственно разъезжать по  миру. И  что неспроста в день гибели Маяковского их  не  было в  России. Говорят, что даже родная мать относилась к старшей дочери с неприязнью — не могла простить ей то, что она увела у Эльзы Владимира Маяковского, которого та  любила до  последнего дня своей жизни.

Третьим официальным супругом Брик стал писатель Василий Катанян. Их  дом всегда был полон гостей. Приглашенных хозяйка потчевала продуктами из валютного магазина «Березка» (недоступного простым советским гражданам), а сама довольствовалась бокалом шампанского.

 Майя Плисецкая, которая именно у  Бриков познакомилась со  своим будущим мужем композитором Родионом Щедриным, вспоминала: «Денег у них водилось видимо-невидимо. Она сорила ими направо и налево. Не вела счету. Когда звала меня в  гости, оплачивала такси. Так со всеми друзьями. Обеденный стол, уютно прислонившийся к  стене, на которой один к другому красовались оригиналы Шагала, Малевича, Леже, Пиросмани, живописные работы самого Маяковского, всегда был полон яств. Икра, лососина, балык, окорок, соленые грибы, ледяная водка, настоянная по весне на почках черной смородины. А  с французской оказией — свежие устрицы, мидии, пахучие сыры…»

В своей жизни Брик пыталась заниматься многим  — снималась в  кино, была моделью, танцевала, ваяла скульптуры. Но  в  историю вошла как человек, обладающий уникальным даром распознавать таланты. Она была одной из первых, кто пригласил в гости Булата Окуджаву и предложил записать его песни на  магнитофонную ленту. Она помогла знаменитому режиссеру Сергею Параджанову, оказавшемуся за тюремной решеткой.

В свои 86 лет Лиля Брик была окружена не только старыми друзьями, но  и молодежью. Попасть в дом легендарной женщины мечтали все. Василий Катанян писал в своей книге: «У нее был «талант жить». В это понятие входили и уютный, красивый дом, радушное гостеприимство, умение угостить, собрать вокруг интересных людей, вести беседу так, чтобы собеседники опять и опять захотели ее увидеть. И хотели!»

Если она хотела пленить кого-нибудь, то  легко достигала этого. А нравиться она хотела всем  — молодым, старым, мужчинам, женщинам, детям. Это была ее  судьба — нравиться! Рассказывают, что, когда кто-то из мужчин был ей  особенно симпатичен, голос Лили становился молодым и задорным. Но как только она теряла интерес к человеку, то переставала обращать внимание на подобные детали.

К  85-летнему юбилею легенды великий Ив Сен-Лоран специально изготовил потрясающее платье, которое и  преподнес Брик в подарок.

«Лиля обладала волшебной палочкой и великодушно касалась ею тех, кто выражал определенные взгляды и  убеждения, кто был талантлив и неповторим, кто был смел, дерзок, нежен и  беззащитен»,  — так писали о  Брик французы в книге о ста самых знаменитых женщинах мира.

Из  жизни Лиля Юрьевна ушла добровольно, приняв несколько таблеток нембутала. Становиться после перелома шейки бедра обузой своим близким она не захотела. Согласно завещанию, ее  прах был развеян в  живописном районе Подмосковья — около Звенигорода…

Игорь ОБОЛЕНСКИЙ

Источник http://gazeta.aif.ru/online/superstar/111/34_01?print

Лили Каган с подругами. 1911 г.

Д. Ауксманн
Лиля Брик. Петроград
1916

А. Бохман
Лиля Брик. Рига
1921

Лиля демонстрирует платья от Надежды Ломановой. Париж, 1925 г.

О тройственном союзе Осипа, Лили и  Владимира Маяковского говорила вся Москва. (Фото 1928 г.)

Лиля Брик за монтажом фильма

Фотопортрет работы Осипа Брика. 1931 г.

Сестры: Л. Брик и Э. Триоле

В молодости

В 1959 г.

Брик, Параджанов и Катанян

Владимир Маяковский

1924г.

Владимир Маяковский

1924 г.

Владимир Маяковский

1924 г.

Владимир Маяковский

1924 г.

Владимир Маяковский

1924 г.

4 августа 1978 года умерла «муза русского авангарда». В своих мемуарах она писала: «Я всегда любила одного: одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю».

Лиля и Гете

Лиля Брик (урожденная Лили Каган) родилась 11 ноября 1891 года. Её отец назвал дочь в честь возлюбленной Гете Лили Шенеман. В чем-то Лиля повторила судьбу музы великого немецкого поэта. Гете и Шенеман были помолвлены, но их брак так и не состоялся. Лиля Брик же, несмотря на все её несомненные таланты, осталась в истории как муза Владимира Маяковского. Но официально брак между ними так и не был заключен. Хотя сама Лиля считала институт семьи условностью и предрассудком, с которым нужно бороться, в ее жизни было целых три официальных брака. По ним можно проследить биографию этой загадочной и роковой женщины.

Лиля и Осип

Свадьба Лили и Осипа Брика состоялась в марте 1912 года. Они обвенчались по еврейскому обряду, но не в синагоге, а дома. Родители Лили были счастливы, что их дочь наконец образумилась.

Она показывала свой неуемный любовный темперамент с тринадцати лет. Когда Лиле было семнадцать, в неё влюбился родной дядя и начал настойчиво требовать руки племянницы. Лилю пришлось от греха подальше отправить к бабушке в город Катовице. Чтобы чем-то занять дочь, родители решили обучить её игре на фортепиано и наняли для Лили учителя. От него она забеременела. Чтобы избежать огласки, аборт решили делать в провинциальной клинике. Операция прошла неудачно - Лиля стала бесплодной.

Если родители Лили были счастливы браку дочери, то родители Осипа переживали насчет союза сына с ветреной девушкой. Осипу приходилось писать им длинные письма, в которых он писал: «Дорогие родители, прошу поверить мне, что в этом мое счастье». Супружеское счастье Осипа, в привычном понимании, продолжалось до 1915 года, когда в жизни Лили и Осипа появился Маяковский.

Осип, Лиля, Маяковский

Треугольник Осип-Лиля-Маяковский образовался в 1915 году, когда в дом Бриков поэта привела младшая сестра Лили Эльза. У нее был роман с Маяковским. Сначала Лилю Маяковский не впечатлил, это нельзя было назвать любовью с первого взгляда, однако, когда он начал читать свою поэму «Облако в штанах», Лиля поняла, что влюбилась.

Её муж отнесся к новой страсти жены с пониманием. В мемуарах Лиля писала: «Когда я сказала Брику о том, что Владимир Владимирович и я полюбили друг друга, он ответил; я понимаю тебя, только давай никогда не будем с тобой расставаться».

Осип был очарован Маяковским не меньше Лили, он стал для поэта другом и литературным агентом, взял на себя все дела по его продвижению, на собственные деньги издал тираж его поэмы. Лиля писала сестре Эльзе: «Эльзочка, не делай такие страшные глаза. Просто я сказала Осе, что мое чувство к Володе проверено, прочно и что я ему теперь жена. И Ося согласен».

Лиля и Маяковский

Лиля стала для Маяковского не только музой, но и имиджмейкером. Она заставила поэта пойти к дантисту, хотя Маяковский панически боялся врачей, настояла на том, чтобы он купил вставную челюсть. Лиля Брик следила за тем, как Маяковский одевается, именно благодаря ей Маяковский стал «иконой стиля».

О сложных отношениях Маяковского и Лили написано достаточно, и мы не будем описывать все перипетии их романа. Лиля определенно повлияла на творчество Маяковского, но говорить о том, что именно она сделала его поэтом излишне. К 1915 году он был уже состоявшимся поэтом.

Отношения с Лилей наполнили лирику Маяковского неизбывным трагическим пафосом, и Лиля сознательно изматывала поэта. Она была уверена, что страдание для поэзии - лучшая закваска. Их отношения окончательно разладились после того, как Лиля поняла, что она не единственная. Маяковский познакомился в Париже с Татьяной Яковлевой, второй женщиной, которой он посвящал стихи.

«Мне кажется, что и ты уже любишь меня много меньше и очень мучиться не будешь», - напишет ему Лиля.

Лиля и Примаков

В 1930 году Лиля стала женой военачальника Виталия Примакова. Он занимал высокие должности, постоянно бывал в командировках, служил в Свердловске, Ростове-на-Дону, Ленинграде. Лиля повсюду сопровождала мужа, училась быть генеральской женой: эффектно сидела в седле, научилась стрелять из нагана. На радостях от выбитой мишени она писала полные гордости письма Осипу.

В браке с Примаковым Лиля нашла то, чего ей не хватало в её прошлой жизни - чувство уверенности в завтрашнем дне, но чувство это оказалось ложным.

В 1937 году Примаков был арестован по «делу Тухачевского». В расстрельных списках оказалась и сама Лиля. Только личное вмешательство Сталина избавило её от смертного приговора. «Не будем трогать жену Маяковского» написал в своей резолюции генсек.

Лиля и Катанян

После расстрела Примакова Лиле пришлось отречься от их совместного прошлого. Она уничтожила всю их переписку, удалила из своих мемуаров все упоминания о нем, вырезала изображения бывшего мужа с фотографий. Отвлечься она смогла за работой над новым изданием произведений Маяковского. над ним она работала совместно с Василием Катаняном, одним из самых известных биографов советского поэта. Катанян был женат, но Лиле удалось расстроить его брак. Галина Катанян не была готова к браку втроем. Брик и Катанян прожили вместе более сорока лет.

Добровольный уход

Чего не было в жизни Лили Брик, так это обыденности. Она была и сотрудницей ОГПУ, и писательницей, и скульптором, и киноактрисой, занималась рекламой и вдохновляла мужчин. Даже знаменитый кутюрье Ив Сен Лоран восхищался потрясающим вкусом и чувством стиля Лили Брик. На 85-й день рождения он прислал ей замечательный подарок – великолепное платье. И ещё её биографы отмечают необыкновенную отзывчивость Лили Брик.

Именно благодаря её письму Сталину Маяковский снова стал «первым и лучшим советским поэтом», благодаря Лиле Брик на свободу вышел режиссер Параджанов. Ему она помогла за год до собственной смерти, когда ей уже было 85 лет. По её просьбе Луи Арагон, муж сестры Лили Эльзы, обратился с просьбой об освобождении Параджанова из тюрьмы. Лиля Брик ушла из жизни добровольно. 4 августа 1978 года она приняла смертельную дозу снотворного на своей даче в Переделкино.

Мифология Брик

Личность Лили Брик порождала особую мифологию как при её жизни, так и после её ухода. В 1989 году в журнале «Театр» была напечатана статья Юрия Карабчиевского «Воскресение Маяковского», в которой автор изложил трогательную версию ухода «музы русского авангарда». По его словам, Лиля участвовала в освобождении уже упомянутого Сергея Параджанова из-за того, что была в него влюблена.

Карабчиевский пишет: «Лиля Юрьевна хорошо подготовилась к встрече. Прославленной фирме со звучным названием были заказаны семь уникальных платьев - очевидно, на каждый день недели. Он приехал - но только на несколько дней, повидаться и выразить благодарность, и уехал обратно в родной город, прежде чем она успела их все надеть...».

Уже тяжело больной Сергей Параджанов откликнулся на публикацию Карабчиевского возмущенным письмом. Цитата: «Известно (неоднократно напечатано), что она тяжело болела, страдала перед смертью и, поняв, что недуг необратим, ушла из жизни именно по этой причине. <...> Наши отношения всегда были чисто дружеские. Также она дружила с Щедриным, Вознесенским, Плисецкой, Смеховым, Глазковым, Самойловой и другими моими сверстниками».

Лиля Брик умела и дружить, и любить. Перед смертью она завещала кремировать её тело и развеять прах. Этот обряд был совершён в поле под Звенигородом. «Характерный русский пейзаж — поле, излучина реки, лес… На опушке поставлена как бы точка её жизни — огромный валун, который привезли туда её поклонники. На нём выбиты три буквы — Л. Ю. Б».

Лиля Брик

1924 г.

Лиля Брик

1924 г.

Лиля и Осип Брики. Двойная экспозиция

1924 г.

Лиля Брик. Снимок для рекламного плаката

1925 г.

Путешествие Лили Брик из Москвы в Ленинград. Репортаж. 1929 г.

Весной 1929 года Лиля Брик на автомобиле Маяковского "Рено" решила устроить автопробег "Москва-Ленинград". Родченко был пассажиром-фотокорреспондентом. Отьехали верст 20 от Москвы и решили вернуться.

Александр Родченко родился в 1891 году в семье театрального бутафора. Его отец отнюдь не желал, чтобы сын пошел по его стопам, и всеми силами стремился дать мальчику «настоящую» профессию. В автобиографических записках Родченко вспоминал: «В Казани, когда мне было лет 14, я забирался на крышу летом и писал дневник в маленьких книжках, полный грусти и тоски от неопределенного своего положения, хотелось учиться рисовать, а учили на зубоврачебного техника…» Будущий фотограф-авангардист успел даже два года поработать в технической протезной лаборатории Казанской зубоврачебной школы доктора О.Н. Натансона, но в возрасте 20 лет оставил занятия медициной и поступил в Казанскую художественную школу, а затем и в московское Строгановское училище, которое открыло ему путь к самостоятельной творческой жизни. К фотографии Родченко обратился не сразу. В середине десятых годов XX века он активно занимался живописью, а его абстрактные композиции принимали участие во многих выставках. Немного позже он проявил свой талант на новом поприще, приняв участие в оформлении кафе «Питтореск» в Москве, и на какое-то время даже отказался от живописи, обратившись к «производственному искусству» – течению, в крайней своей форме отрицавшему искусство и обращавшемуся сугубо к созданию утилитарных предметов. Кроме того, в конце десятых – начале двадцатых годов молодой художник много участвовал в общественной жизни: он стал одним из организаторов профсоюза художников-живописцев, служил в отделе ИЗО Наркомпроса, заведовал Музейным бюро. Первые шаги Родченко на ниве фотографии относятся к началу 20-х годов, когда он, в то время театральный художник и дизайнер, столкнулся с необходимостью фиксировать на пленку свои работы. Открыв новое для себя искусство, Родченко был им полностью очарован – правда, в фотографии, как и в живописи, он в то время больше интересовался «чистой композицией», исследуя, как влияют друг на друга расположенные на плоскости предметы. Стоит отметить, что как фотографу Родченко повезло больше, чем как художнику – первого быстрее признали. Довольно скоро молодой фотограф создал себе репутацию новатора, выполнив ряд коллажей и монтажей с использованием собственных фотографий и вырезок из журналов. Работы Родченко печатались в журналах «Советское фото» и «Новый ЛЕФ», а Маяковский пригласил его для иллюстрирования своих книг. Фотомонтажи Родченко, использованные при оформлении издания поэмы Маяковского «Про это» (1923 г.) буквально стали началом нового жанра. С 1924 года Родченко все чаще обращался к классическим областям фотографии – портрету и репортажу – однако и здесь неугомонный новатор не позволил сложившимся традициям диктовать себе условия. Фотохудожник создал свои собственные каноны, обеспечившие его работам почетное место в любом современном учебнике фотографии. В качестве примера можно привести серию портретов Маяковского, выполняя которые Родченко отбросил все традиции павильонной съемки, или «Портрет матери» (1924 год), ставший классикой съемки крупным планом. Большой вклад внес фотограф и в развитие жанра фоторепортажа – именно Александр Родченко первым применил многократную съемку человека в действии, которая позволяет получать собирательное документально-образное представление о модели. Фоторепортажи Родченко публиковались в целом ряде центральных изданий: газете «Вечерняя Москва», журналах «30 дней», «Даешь», «Пионер», «Огонек» и «Радиослушатель». Однако настоящей «визитной карточкой» Родченко стали ракурсные снимки – художник вошел в историю с фотографиями, сделанными под непривычным углом, с необычной и зачастую неповторимой точки, в ракурсе, искажающем и «оживляющем» обычные предметы. Например, фотографии, отснятые Родченко с крыш (верхний ракурс), настолько динамичны, что кажется, будто фигуры людей вот-вот начнут двигаться, а камера поплывет над городом, открывая захватывающую панораму – неудивительно, что первые ракурсные снимки зданий (серии «Дом на Мясницкой», 1925 и «Дом Моссельпрома», 1926) были опубликованы в журнале «Советское кино». Примерно к этому же времени относится и дебют Родченко в качестве теоретика фотографии: с 1927 года в журнале «Новый ЛЕФ», членом редколлегии которого он являлся, художник начал публиковать не только снимки, но и статьи («К фото в этом номере», «Пути современной фотографии» и др.) Однако для начала 30-х годов некоторые его эксперименты показались слишком смелыми: в 1932 году высказывалось мнение, что знаменитый, снятый с нижней точки «Пионер-трубач» Родченко похож на «откормленного буржуа», а сам художник не хочет перестраиваться в соответствии с задачами пролетарской фотографии. Съемка строительства Беломорканала в 1933 действительно заставила Родченко во многом переосмыслить отношения искусства и реальности, которая казалась художнику все менее вдохновляющей. Именно в это время на фотографиях Родченко невиданные стройки социализма и новая советская действительность стали уступать место особому миру спорта и волшебной реальности цирка. Последнему Родченко посвятил целый ряд уникальных серий – снимки должны были войти в специальный номер журнала «СССР на стройке». К сожалению, выпуск был подписан в печать за пять дней до начала Великой Отечественной войны и никогда не увидел свет. В послевоенные годы Родченко много работал в качестве оформителя и вернулся к живописи, хотя по-прежнему нередко обращался к любимому жанру фоторепортажа. Его «нестандартное» творчество по-прежнему вызывало в официальных кругах определенные сомнения – закончились разногласия художника и власти в 1951 году исключением Родченко из Союза художников. Впрочем, спустя всего три года, в 1954 году, художник был вновь восстановлен в этой организации. 3 декабря 1956 года Александр Родченко скончался в Москве от инсульта и был похоронен на Донском кладбище.

Портреты А. Родченко:

Варвара Степанова

1924 г.

Платье сшито из ткани,по эскизу Степановой на Первой ситценабивной фабрике.

Варвара Степанова

1924 г.

Варвара Степанова. Двойная экспозиция

 

1924 г.

 

Варвара Степанова

1924 г.

Варвара Степанова

1928 г.

Очерк о газете. Тетя Поля-курьерша (В.Степанова). Очерк о газете

1928 г.

Улыбка (Варвара Степанова)

1930 г.

Архитектор, живописец, декоратор Александр Веснин

1924 г.

Художник-конструктивист Любовь Попова

1924 г.

Портрет матери

1924 г.

Поэт Николай Асеев

1927 г.

Кинорежиссер Лев Кулешов

1927 г.

Сергей Третьяков

1928 г.

Актриса Юлия Солнцева

1930 г.

Режиссер Александр Довженко

1930 г.

Пионер-трубач

1930 г.

Санитарка

1930 г.

Фоторепортер Евгения Лемберг во время съемки на водном стадионе "Динамо"

1932 г.

"Фотоурок". Регина Лемберг с фотоаппаратом

1934 г.

Студентка

1932 г.

Студент

1932 г.

Смотр пожарных на Красной площади

1932 г.

Источник http://club.foto.ru/classics/life/25/

Flowers by the Sea, 1945

Flowers by the Sea

Flowers in a Mountain Landscape

Flowers in a White Vase by the Sea

Lilacs by the Sea, 1957

Mexico, 1948

Still Life of Flowers with Seashells

Still Life with a Plate. 1931

Still Life with Apples

 Still Life with Flowers and Ancient Columns. 1951

Vase with bouquet of flowers. 1940

Winter Still Life, 1947

Американский натюрморт на пляже. 1950

Белые цветы. 1930

Букет георгинов

Букет с подсолнухами на фоне пейзажа

Ваза с красными и желтыми цветами

Ваза с цветами

Ваза с цветами и книга около окна. 1954

Жена художника с цветочным натюрмортом

Мои любимые цветы

Мой идол- Лонг-Айленд. 1944

Морской порт и цветы. 1964

Нарциссы. 1957

Натюрморт с кувшином

Натюрморт с лейкой

Натюрморт с лодками и причалом

Натюрморт с рисунком и курительной трубкой

Натюрморт с цветами и ветряной мельницей

Натюрморт с цветами и ракушками, 1958

Натюрморт с цветами на берегу

Натюрморт с цветами на палитре

Натюрморт у моря. 1960

Натюрморт у окна

Цикламены. Капри

Серия сообщений "Цветы в живописи":
Часть 1 - Josef Lauer
Часть 2 - Натюрморты Ф. Толстого
Часть 3 - Цветочные натюрморты Эдуарда Мане
Часть 4 - Цветы на картинах Пьера Огюста Ренуара
Часть 5 - Давид Бурлюк. Ч. 3. Галерея. Цветочные натюрморты
Часть 6 - Иван-чай
Часть 7 - Цветы Джорджии О'Киф
...
Часть 35 - Цветы Джейн Петерсон
Часть 36 - Гербарий Чарльза Ренни Маккинтоша
Часть 37 - Цветы Edna Boies Hopkins

Маруся, 1928

Немая ночь людей не слышно
В пространствах царствие зимы.
Здесь вьюга наметает пышно
Гробницы белые средь тьмы

 

Где фонари где с лязгом шумным
Скользят кошмарно поезда
Твой взгляд казался камнем лунным
Он как погасшая звезда.

Marusia's Portrait

Монах всегда молчал
Тускнели очи странно
Белела строго панна
От радостных начал

 Кружилась ночь вокруг
Свивая покрывала
Живой родной супруг
Родник двойник металла

Кругом как сон как мгла
Весна жила плясала
Отшельник из металла
Стоял в уюте зла.

(Стихи Д. Бурлюка)

 

 

Marusia

Marussia

Marusia in the Library

Poet and Muse

Portrait of Marusia 1933

Portrait of Marussia Burliuk. 1956

Portrait of Marussia Burliuk

 Женщина у окна

Майорка, Испания

Маруся Бурлюк. 1920-е

Маруся на пляже

Маруся с цветами, 1940-е

Маруся у моря. 1949

Маруся в парке. 1940-е

Маруся у моря

Мать и дитя. 1913

Портрет жены художника. 1929

Портрет женщины

Портрет Маруси. 1929

Портрет Маруси. 1948

Посвящение жене художника, Марусе. 1945

Сюрреалистический портрет Маруси у моря. 1951-53 гг.

Утренний кофе 1947

Файв-о-клок (вечернее чаепитие)