Собака приходила ко входу в гостиницу. По ночам. Некоторые утверждали, что это волк, другие - что койот. Но оба термина обозначали, по сути, просто дикую собаку, и какая разница, как она называлась, если теперь она лежит там мёртвой?
Никакой разницы.
Приручение этого пса было иллюзией. Он остался таким же диким зверем, как волк или койот. Он мог сделать что угодно - и делал. Так зачем было считать его собакой? Зачем, если он мог приходить к гостинице каждую ночь - а он приходил - и таскать что ни попадя; если он мог убивать - а он убивал - мелких зверьков, снующих вокруг; если он мог сопротивляться, а загнанный в угол сарая, напасть - что он и сделал - на человека?
А теперь он лежал на заднем дворе, у кухонной двери, мёртвый, с простреленным черепом, и не было в нём ничего домашнего.
Он был диким. Таким жил и таким умер, а прочее - иллюзия. Когда ему казалось удобным или у него не было выбора, пёс жил в доме, питался объедками и повиновался хозяевам, которые называли покорность любовью. Когда же он отвернулся от них и сбежал, в его распоряжении оказался весь мир, но за это пришлось платить: принять тот факт, что отныне на него охотятся.