После "Зеро" я и пальцы на руке пересчитать не мог, поэтому меня и сделали начальником.

Тем не менее никакое «мы» нельзя воспринимать как самоочевидность, когда речь идет о взгляде на боль других людей. 

— До скорой встречи.

— Спасибо, не надо.

— Это уж как получится, сукины дети.

Мне нравится держать бар, совмещаю два любимых дела: пью и игнорирую людей.

Я давно заметил: когда от человека требуют идиотизма, его всегда называют профессионалом.

Быть может, в этом заключается привилегия художников в общем и писателей в частности — время от времени побеждать действительность.

— Я не смогу помочь, не зная, чего ты хочешь. Скажи, чего ты хочешь?

— Высший уровень доступа к базе данных пациентов.

— ... Я имел в виду, в эмоциональном плане.

— Ты же хочешь помочь?

Обладание материальными благами никоим образом не гарантирует счастья. Только духовное богатство приносит подлинное счастье. Если это верно, то должен ли бизнес заботиться только о материальных аспектах жизни и предоставить заботу о человеческом духе религии или этике? Я так не думаю. Бизнесмены также должны принимать участие в создании общества, являющегося богатым духовно и изобильным материально.

— После разговора с тобой я менее критично смотрю на саму себя.

— Ну, для этого я здесь.

Ты должен играть, чтобы понять, почему ты играешь.

Жуткое — это все, что должно было оставаться тайным, сокровенным и выдало себя.

Отряд облегчённо загомонил. Возмездие оказалось необременительным. Совесть чиста, и никаких усилий ни от кого не требуется. С этого начиналась жизнь в лагере, к этому и вернулась. Лагунова наказали тем, что и так было.

Что это? Обрывок воспоминаний из прошлой жизни? Или разговор с каким-то неведомым существом, состоявшийся до того, как он появился на свет?

— Что выбираете — главную дорогу или боковую?

— А какая длиннее?

— Обе короткие.

Маска скрывает лицо, но открывает душу. Маска говорит правду.

Моя нежность к тебе живёт от тебя отдельно,

И не думаю, что мне стоит знакомить вас.

...мысли – просто-напросто мысли – так же сильны, как электрические батареи; так же полезны, как солнечный свет, или так же вредны, как яд. Позволить тяжелой или дурной мысли забраться в ваш мозг так же опасно, как позволить микробам скарлатины забраться в ваше тело. Если дать ей там остаться после того, как она забралась туда, то от нее, пожалуй, не освободишься во всю жизнь.

Сарказм — уродливый близнец остроумия.

— И когда же округ начнёт оплачивать аренду моей лошади?

— Я плачу тебя своей любовью.

Надоел буддизм и саентология тоже? Возможно, церковь Бэтмена-Искупителя даст вам ответ.

— Это приступ нейрастении, — объяснил я кошке. — Она уже завелась во мне, будет развиваться и сгложет меня. Но пока ещё можно жить.

Теперь не время помнить,

Советую порой и забывать.

Что кровь моя вот так же солона,
что я один из камешков со дна
обычного бессмертия...

...лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли.

— Если не вернусь, передай маме, что я её люблю.

— Так померла ж она, Луэллин.

— Ну, тогда сам ей скажу.

Не трать попусту, и нужды не будет.

Ранит оса дозревающий виноград,

винная мушка роится в кистях тяжёлых.

Скоро окрепнут просоленные ветра,

осень с цепи спуская. Грядёт пора

бронеголовых мстителей-богомолов,

время купания в свете, косых теней

и захмелевших бабочек-адмиралов,

позднего сбора итогов, мускатных дней,

винного камня в осадке на самом дне,

ножек тягучих на гнутом стекле бокала.

Вот богомол на правом моём плече,

он ещё юн и зелен, полупрозрачен.

В солнечных пятнах, где воздух погорячей,

бойся, оса, его зубчатых лап-мечей.

Бейся, оса, застывай в янтаре лучей.

И Магарач истекает соком, совсем горячим.

Видишь этого человека? Ему не нравится, что я бью людей, но для тебя он сделал исключение. С чего бы?

— Знаешь, ты только не обижайся... но тебе не кажется, что ты выглядишь полным дураком?

— Но это же весело, разве нет?

— Без Девятёнка Медвежут в один момент станет таким же никчёмным, как и был.

— И этот момент уже настал.

Иногда Дуэйн воображал себя единственным членом команды летящего к звездам космического корабля, уже отделенного от Земли многими световыми годами, не способного повернуть назад и обреченного на вечный полет. Этому кораблю не суждено было достичь места назначения за время человеческой жизни, но он летел вперед в пространстве, а благодаря широко раскинувшейся дуге электромагнитных излучений, проникающих сквозь луковую шелуху старых радиопередач, сохранял постоянную связь с Землей и устремлялся назад во времени, прислушиваясь к голосам, чьи обладатели давно умерли, возвращаясь к тем дням, когда Маркони изобрел радио, и к предшествовавшей им эпохе полного молчания.

— Слышал, вы работали в фармацевтической компании, что-то связанное с конкурентоспособностью.

— Повышение конкурентоспособности, это отдел промышленного шпионажа. Я ничего толком не умел, но был хорош в воровстве.

— Заткни уже свою псину.

— Это псина жены, пёс ненавидит меня ещё больше, чем она.

— Он год был в отпуске, наверняка образумился за это время.

— Нет, он набирался сил, чтобы устроить конец света.

— Вы собираетесь спросить о том, когда я признаюсь ей, верно?

— Я не буду указывать вам, что делать.

— Но почему нет? Подсказали бы, что делать.

— Скажем, я посоветую вам рассказать ей, но результат вас разочарует.

— Тогда я возненавижу вас.

— Вот именно.

— Чувак, открывший Уран, хотел назвать его Георгом.

— Привет, планета Жорик.

Как можно быть искренним, постоянно повторяясь?

Никогда не стоит недооценивать предсказуемость глупости.

— Добро пожаловать в рабство, Спот.

— Нет, спасибо, я уже был женат.

— Ты же всегда меня учила оставаться собой.

— Я часто об это жалею.

Я знаю, чем пахнет отчаянье:

свечами,

надёжнейшим тылом углов за плечами,

где можно забыться и вновь уколоться

засохшим цветком в хрустале, из болотца.

Я знаю, что стоит отвага:

проститься

с благими намереньями очевидцев,

и клювиком, как вертишейка в апреле,

выстукивать вальсы, мазурки и трели.

Я знаю, что дадено каждому:

жажда,

таинственный складень, раскрытый однажды,

и золото рыбки в руках, что не чаешь,

которую нежишь и тихо качаешь.

Восемь, а не девять.

Он восемь голов

высунул, а одну еще,

выскочившую из воды

поспешно, вслед за другими,

отсек, травинкой

перерубая путь злу.

Огоньком осветил

журчащее поле,

Нагнулся, ценное

взял себе.

— Ты вежливым хоть раз бывал?

— В восемьдесят пятом. Худший год в моей жизни.

Мы там, где нужны. Мы нужны, где мы есть.

Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.

Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых —
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.

Я давно мой край оставил,
Где цветут луга и чащи.
В городской и горькой славе
Я хотел прожить пропащим.

Я хотел, чтоб сердце глуше
Вспоминало сад и лето,
Где под музыку лягушек
Я растил себя поэтом.

Там теперь такая ж осень…
Клен и липы в окна комнат,
Ветки лапами забросив,
Ищут тех, которых помнят.

Их давно уж нет на свете.
Месяц на простом погосте
На крестах лучами метит,
Что и мы придем к ним в гости,

Что и мы, отжив тревоги,
Перейдем под эти кущи.
Все волнистые дороги
Только радость льют живущим.

Дорогая, сядь же рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.

— Знаете, необязательно всегда быть против. Если кто-то хочет учиться на модель, нельзя ему запрещать.

— Может и нет, но нельзя позволить модельной мафии запустить свои щупальца на территорию школы.

— Это нечестно по отношению к наркодилерам, им придётся ждать на стоянке.

Я сказала ему: убей для меня дракона,
и тогда он засмеялся и не ответил,
но лицо его стало покрываться зеленой
чешуей, и в крылья ударил ветер.
И он взлетел высоко, над деревьями и горами,
и не было ничего прекраснее и страшнее,
и его голос был ревущее пламя,
и солнце играло на переливавшейся шее.
И были крылья его величественны и упруги,
ветер гудел в склоняющихся кронах,
а потом он вернулся и протянул ко мне руки,
а я сказала: убей для меня дракона.

— Это ключ.

— Откуда он взялся?

— Он и бы здесь. Я просто не видела.

— Может, забьём на пейнтбол и посмотрим на большую белую акулу? Круто будет.

— Нет, не будет. Это будет глупо, а мы и так уже вляпались.

— Зато эту глупость мы придумали сами.

Я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления.