— До меня дошёл ужасный слух.

— Все слухи ужасны, Мейссен. О добродетелях не шепчутся.

— А курить можно будет?

— Не-а, они запах учуят.

— Скажи племянницам, чтобы не подходили ко мне.

— Ты им нравишься.

— Я не хочу прожить всю жизнь в страхе объятий.

Я впустил в себя дьявола, а выгнать не могу. Я пытался выжечь его и вырезать, а ему всё похер. Оно и понятно: никто не хочет быть бездомным.

Автобус экономит время, но не продлевает жизнь.

Я постоянно буду здесь и дам всё нужное. Кроме своих объятий. Я счастлив в браке и менять это не собираюсь.

Конечно, всё, что происходит, имеет свой смысл в цепочке событий. Но потом оказывается, что сама цепочка никакого окончательного смысла не имела.

— Сдаёшь на старости лет.

— Только когда это простительно.

Я, знаешь, плохо вижу. Ты, вот, кажешься мне облаком.

Но всё равно, профессия у меня перспективная. Впереди ещё полно войн, которые надо проиграть.

Маттиа старался делать всё совершенно бесшумно. Он понимал, что шум в этом мире постоянно возрастает, и не хотел способствовать его увеличению.

Аннуанциата. Ах, ведь я просила вас быть осторожным! Говорят, что эта певица Юлия Джули и есть та самая девочка, которая наступила на хлеб, чтобы сохранить свои новые башмачки.

Ученый. Но ведь та девочка, насколько я помню, была наказана за это.

Аннуанциата. Да, она провалилась сквозь землю, но потом выкарабкалась обратно и с тех пор опять наступает и наступает на хороших людей, на лучших подруг, даже на самое себя - и все это для того, чтобы сохранить свои новые башмачки, чулочки и платьица.

Порядок мира успокаивает тревоги сердца.

Ты должен полностью умереть, чтобы думать о Буддадхарме. Недостаточно замучить себя только до полусмерти.

В колл-центре быстро понимаешь, что человек человеку – враг. Мы ели друг друга сотни лет, убивали и того дольше.

И неплохо, надо сказать, поднаторели в этом деле. Так что если вы хотите победить врага или хотя бы добиться от оппонента нужного решения, то сначала придется озадачиться тем, чтобы расслабить своего визави.

Самому утонуть невозможно. Тонут лишь те, кто этого не желает.

Лифт тут так себе, зато лестница вообще ужас.

Игу всегда нравилось слушать отца, смотреть на него, когда он играет. Было не совсем верно говорить, что его отец играет. Иногда казалось наоборот: это труба на нем играет. Его щеки надувались, а затем опадали, словно он выдыхал в трубу весь воздух; золотые клапаны словно хватали его пальцы маленькими магнитами, заставляя их плясать неожиданными поразительными порывами. Он зажмуривался, пригибал голову и начинал раскачиваться, как будто его тело было буравом, вгрызавшимся все глубже и глубже в самый центр его существа, извлекая музыку откуда‑то из глубин живота.
Старший брат Ига пошел по той же самой линии и добился даже больших, пожалуй, успехов. ...
Он тоже имел свою манеру играть, отличную от папашиной. Его грудь так надувалась, что начинало казаться, будто сейчас от рубашки отлетят все пуговицы. Его глаза выпучивались, придавая ему постоянно удивленный вид. Он дергался в поясе подобно метроному. Его лицо сияло неземным счастьем, и иногда начинало казаться, что труба его захлебывается от хохота. Он унаследовал от их отца драгоценнейший дар: чем больше он что‑нибудь репетировал, тем менее отрепетированным казался этот номер, тем более естественно он звучал.

Психиатры рассказывают, что один солдат, раненный при Ватерлоо, сошёл с ума и впоследствии уверял всех и сам в то верил, что он убит при Ватерлоо, а что то, что теперь считают за него, есть только его тень, отражение прошлого. Нечто похожее на эту полусмерть переживаю теперь и я...

«Наплевать, – говорит она себе. – Я должна это сделать. Мне нечего терять, кроме своей гордости». И когда она пытается представить себе свою гордость, то видит нечто потёртое, унылое и никому не нужное.

Изменяя живое существо, вы создаёте его заново.

Кроме того, есть вещи настолько забавные, что человек должен или засмеяться, или умереть.

«Вечная слава спасителю отечества! Да живёт он века и расскажет о нас потомкам!»

Я переводил на язык цвета то, что видел, инстинктивно, без всякого метода, чтобы сказать правду не как художник, а как человек.

Всегда помни, что смех, который стучит в твою дверь и спрашивает: "Можно войти?" — не подлинный смех. Нет! Он — король и приходит туда и тогда, куда и когда ему вздумается.

Мне очень вредит моя деликатность, она исковеркала мне мою юность, моё детство и отрочество... Скорее так: скорее это не деликатность, а просто я безгранично расширил сферу интимного — сколько раз это губило меня...

Так всегда ничем не оправданный максимализм, каприз, жадность потом переходят в стенания и опускание рук. Либо всё, либо ничего - обыкновенная припадочная философия.

Живопись есть наука, и её следует рассматривать как изучение законов природы. В таком случае позволительно считать пейзажную живопись частью натурфилософии, а картины - опытами.

— ... Маленькие круглые печенюшки, всего четыре доллара за коробку. Деньги пойдут на благое дело.

— На какое?

— Что-что?

— Благое дело — в чём оно состоит?

— Ой, не знаю даже, — удивилась вопросу Кристин. — Наверное, фонд помощи инвалидам. Какая разница, в чём состоит дело, если оно доброе?

Дейл, так бы и поцеловал тебя в соображалку.

Говорят, что в океане

Кем именно хотели бы вы быть? Если в сможете ответить на этот несложный вопрос, ничто не станет у вас на пути.

Что такое рисование? Это умение пробиться сквозь железную стену, которая стоит между тем, что ты чувствуешь, и тем, что ты умеешь.

Раньше вы были прекрасны. Когда парк открылся, я вскрыл одного из вас: миллион маленьких идеальных кусочков. Но вас изменили, сделали этой "настоящей" дрянью: плоть и кости, совсем как мы. Сказали, что это улучшит впечатление от парка. А знаешь, в чём причина? Так дешевле. Твоя человечность экономична, как и твоё страдание.

А потом я попал в центр, потому что это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я всё-таки пошёл в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: всё равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал.

Мне просто сказали: "Ползи туда и устрой скандальчик".

Не мёртво то, что в вечности пребудет,

Со смертью времени и смерть умрёт.

Увидимся, когда упадёт занавес.

Как люди могут называть себя обществом, если они не общаются?

Художник должен уметь летать.

Потом, освещая себе путь зажигалкой, спустился на кухню за скотчем. Вернулся он мокрый до колен.

— На кухне полно воды, — весело сообщил он. — А по гостиной плавают диван и кресла. За бутылкой пришлось гоняться по всей кухне почти вплавь. Когда вещи не на местах, они так забавно выглядят. Даже холодильник, такой большой и такой глупый, вдруг вообразил себя пробкой и поплыл.

Время — до жестокости равнодушная волна.

Нет нужды знать, куда ведёт тропа, просто иди по ней.

— Слушай, сынок, природа - как взбесившийся мусоровоз: горяча, быстра и полна хлама.

— Что?

— Природу никак не остановить!

господи мой, прохладный,

простой, улыбчивый и

сплошной

тяжело голове, полной шума,

дребезга, всякой мерзости

несмешной

протяни мне сложенные

ладони да напои меня

тишиной

я несу свою вахту, я отвоёвываю у х

крошечный вершок за

вершком

говорю всем: смотрите, вы

всемогущие (они тихо друг другу:

"здорово, но с душком")

у меня шесть рейсов в неделю,

господи, но к тебе я пришел

пешком

рассказать ли, как я устал быть

должным и как я меньше

того, что наобещал

как я хохотал над мещанами,

как стал лабухом у мещан

как я экономлю движения,

уступая жилье сомнениям и

вещам

ты был где-то поблизости,

когда мы пели целой кухней,

вся синь и пьянь,

дилана и высоцкого, все лады

набекрень, что ни день, то

всклянь,

ты гораздо дальше теперь,

когда мы говорим о дхарме и

бхакти-йоге, про инь и ян

потому что во сне одни

психопаты грызут других, и

ты просыпаешься от грызни

наблюдать, как тут месят,

считают месяцы до начала

большой резни

что я делаю здесь со своею

сверхточной оптикой, отпусти

меня, упраздни

я любил-то всего, может, трёх

 человек на свете, каждая

скула как кетмень

и до них теперь не добраться ни

поездом, ни паромом, ни

сунув руку им за ремень:

безразличный металл,

оргстекло, крепления,

напыление и кремень

господи мой, господи,

неизбывные допамин и

серотонин

доживу, доумру ли когда до

своих единственных именин

побреду ли когда через всю

твою музыку, не закатывая

штанин

через всю твою реку света, все

твои звёздные лагеря,

где мои неживые братья меня

приветствуют, ни полслова не

говоря,

где узрю, наконец, воочию -

ничего не бывает зря

где ты будешь стоять спиной

(головокружение и джетлаг)

по тому, как рябью идет на

тебе футболка, так, словно под

ветром флаг

я немедленно догадаюсь, что

ты ревешь, закусив кулак

Если я хочу достаточно долго, я могу.

— Ты несчастен?

— А есть варианты?

Пересекши край двора,
Гости на гулянку
В дом невесты до утра
Перешли с тальянкой.

За хозяйскими дверьми
В войлочной обивке
Стихли с часу до семи
Болтовни отрывки.

А зарею, в самый сон,
Только спать и спать бы,
Вновь запел аккордеон,
Уходя со свадьбы.

И рассыпал гармонист
Снова на баяне
Плеск ладоней, блеск монист,
Шум и гам гулянья.

И опять, опять, опять
Говорок частушки
Прямо к спящим на кровать
Ворвался с пирушки.

А одна, как снег бела, бела,
В шуме, свисте, гаме
Снова павой поплыла,
Поводя боками.

Помавая головой
И рукою правой,
В плясовой по мостовой,
Павой, павой, павой.

Вдруг задор и шум игры,
Топот хоровода,
Провалясь в тартарары,
Канули, как в воду.

Просыпался шумный двор.
Деловое эхо
Вмешивалось в разговор
И раскаты смеха.

В необъятность неба, ввысь
Вихрем сизых пятен
Стаей голуби неслись,
Снявшись с голубятен.

Точно их за свадьбой в след
Спохватясь спросонья,
С пожеланьем многих лет
Выслали в погоню.

Жизнь ведь тоже только миг,
Только растворенье
Нас самих во всех других
Как бы им в даренье.

Только свадьба, вглубь окон
Рвущаяся снизу,
Только песня, только сон,
Только голубь сизый.