Утро.
Свет входит в квартиру не сразу — осторожно, как человек, который знает: здесь не любят резких движений.
Он скользит по высоким потолкам, задерживается в зеркале с потускневшей позолотой, касается фарфоровой вазы и замирает.

Милые дамы уже проснулись.
Не потому что пора — просто тело помнит время лучше часов.

Тишина.
Она здесь не пустая. Она живая.
В ней слышно, как дышит дом.

Одна дама сидит у окна.
Другая — в кресле, чуть отвернувшись, словно бережёт взгляд.
Они не смотрят друг на друга, но точно знают: обе здесь.

Веранда.
Акрополь — не величественный, а далёкий.
Как мысль, к которой больше не возвращаются.

Аромат асими густой, почти осязаемый.
Дамы сидят неподвижно.
Их молчание — не пауза, а форма разговора.

— Почему вы молчите? — спрашивает Кэтрин тихо, словно боится нарушить равновесие.

Одна из дам улыбается.
Улыбка едва заметна, но в ней — целая жизнь.

— Мы уже всё сказали, — отвечает она.
— Теперь можно просто быть.

Полдень. Кухня.
Кэтрин у плиты.
За её спиной — почти неслышные шаги.

— Помнишь, Маргарита…
— …как Маргуля клала сахар в помидоры…

Голоса оживают.
Не громко — как старые записи на виниле.
Слова о еде — это слова о доме.
О том, где было безопасно.

Воспоминание.
Две девочки стоят на табуретках.
Перед ними — миска.
В миске — Госпожа Хлебная Закваска.

Она укутана, как дама.
Она дышит.
Она сердится, если шумно.
И радуется тишине.

— Тсс… она думает, — шепчут девочки.

Настоящее.
Дамы улыбаются.
Они снова молчат.

Кэтрин смотрит на них и вдруг понимает:
её учат не словам.
Её учат бережности.

Вечер.
Свет уходит так же осторожно, как приходил.
Дом погружается в полумрак.
Милые дамы дремлют.

Мир становится меньше.
Но — глубже.

Затемнение.
Тишина остаётся.

-
римма