"Она никогда не задавала вопрос, если не хотела слышать ответ".
Имя Натальи Петровны Кончаловской (1903-1989) кажется тихим и почти незаметным рядом с именами ее гораздо более популярных родственников, особенно теперь, когда уже легко сбиться, вычисляя, какое по счету поколение представителей клана Михалковых-Кончаловских пребывает на пике этой самой популярности.Ее отцом был Петр Кончаловский, дедом - Василий Суриков, крестным - Сергей Коненков.Наталья Кончаловская не только была женой известного поэта Сергея Михалкова, стала матерью знаменитых режиссеров Никиты Михалкова и Андрея Кончаловского, она и сама отличалась невероятной артистичностью и одаренностью.

Многие поколения советских детей воспитывались на ее книге "Наша древняя столица", а взрослые прочитали о жизни Эдит Пиаф,благодаря блистательному переводу, который сделала Наталья Кончаловская.Она начала свою писательскую деятельность переводами Шелли, Браунинга, Вордсворта. Кроме того, она переводила с украинского — Стельмаха, с еврейского — Рубинштейна. Ею были переведены стихи многих кабардинских, балкарских поэтов. Но самый ее крупный перевод — поэма "Мирей"провансальского поэта XIX века Мистраля. Вполне естественно также и то, что искусство занимало центральное место в книгах Натальи Кончаловской - и не только живопись, но и, в не меньшей степени, музыка. В частности, ее перу принадлежат биографии выдаю
щихся французских шансонье Жоржа Брассанса и Эдит Пиаф (главы "Мятежник с гитарой" и "Воробей" являют собой, по сути, конспекты этих биографий). Также известна она переводами классических оперных либретто. Кончаловская была едва ли не единственным в России переводчиком с провансальского языка, на котором говорят лишь в соответствующем округе Франции. И Провансу и Парижу, и другим уголкам земли французской
посвящено немало страниц.

А еще помню, как я несколько раз позировала дедушке для «Царевны в церкви». Он надевал на меня царевнин наряд, взятый напрокат в костюмерной Большого театра,— бармы, оплечье и кокошник. Я стояла, переступая с ноги на ногу, и терпеливо позировала. Бармы и кокошник были тяжелые, платье мне было велико, рукава волочились по полу. Тетка Елена Васильевна это подкалывала на мне английскими булавками. От кокошника пахло старой окисью меди, весь он изнутри был испачкан гримом, бармы давили плечи.
Дедушка, тяжело стоять! — кряхтела я.
Ничего, ничего, бомбочка (он всегда называл меня так) постой! Вон царевны всю жизнь такую тяжесть носили, а ты не можешь десять минут постоять...— говорил он, щурясь на меня и взмахивая кистью.