Я один.
В комнате
тихо. Даже
жертвы Крюггера
приникли. Тихо-мирно.
В голове моей чёрные мысли
Словно чёрные мухи повисли:
Я пью манну со льдом и с виски -
Аристократично, с шиковым изыском.
Я курю дорогие травы, я читаю умные книги,
Но при этом я всё равно какой-то ванильно-безликий,
Но при этом всё равно я не с вами,
В одноместной и тесной ванне,
Я один. И только свеча
Нежно коснётся
моего плеча.
Печально.
О да.

Вы невинны и так беззащитны,
Словно пташка под шиной машины,
Но при этом горды, как тигрица,
С профилем дикой орлицы.
Вы как кошка гуляете сами,
Сверкая своими очами,
И как милый пушистый котёнок
Из "Котсана" рекламных съемок.
Вы такая пленительно-разная,
О, любовь моя мега-прекрасная!..

Посвящается Л***

Милый друг, я пишу вам в надежде,
Что письмо к вам придёт на закате,
Потому что в дневном маскараде
Обрести невозможно беспечность.

Невозможно постичь слово "вечность",
Невозможно устать после страды,
Потому буду счастлив и рад я,
Если это прочтёте вы в вечер.

Мои сны к вам стремятся навстречу -
Они также ненастны, как раньше.
Хотя это, конечно, не страшно,
Есть страшнее - кошмар на рассвете.

В тех кошмарах вы, меня не заметив,
Проплываете лебедью мимо,
Ну а я, позабыв ваше имя,
Слепну в ярком ментоловом свете.

Но, друг милый, кошмары все эти
Так и будут бесплодными снами.
Что ж, невольно прощаюсь я с вами,
Да хранит вас Господь, моё сердце.

Бабочки летают, бабочки!
Глупые, надменненькие пташечки,
В животе твоём, в глазах и в пальчиках.

Искры и ваниль, ваниль и искры!
В омутах твоих глазниц глупы, неистовы.
Когда ж ты бросишь сигареты и купишь "Снигерсы"?

Божии коровки, ах, коровушки!..
По телу твоему протопчут по дороженьке...
А снова вместе плыть средь облаков мы сможем ли?..

Я везде и всегда пишу стихи, пишу их, но не все они доходят до общественности... иногда я пишу их на салфетках в кафе, а после утираюсь ими - слёзы так и хлещут из моих уже почти слепых глаз, они смывают всё - горе, пыль, грязь, маску, и стихи. Они смывают беспощадными струищами мои стихи с моих салфеток! Я выдерживаю минуту молчания, горестно складываю салфетки с мёртвыми стихами в пепельницу и мысленно пою им похоронный марш.
Покойтесь с миром, мои маленькие неродившиеся стишки.

Слезы неба, письма по ветру,
Глупость Феба, ложь гигрометра,
Миру мир, а мне - конфеты
С земляничным вкусом лета.
Письма неба, слёзы по ветру,
Был ли, не был, страшно, больно ли,
Плачет небо, плачут девочки -
Ах, блондиночки-нимфеточки!
Слёзы ветра, письма по небу,
Ты - конфета, я - в Персополе,
Ты дурашка, я дурак,
Миру как бы, нам - никак.

Решил всё-таки попробовать... О, как трудно без слов "ванильно", "ласково", "солшынко", и многих других, без которых я чувствую себя незащищённой от шквального ветра грубости тонкой фигуркой...

Сегодня, когда небо, которое накинул на плечики изящный рассвет, было похоже на творожок "Данон", я брёл по улицам. И думал о страданиях, выпавших на мою несчастную, слабенькую долю.
Во-первых, эти бесы тёмных улиц, эти воплощения зла, неуклюжие орки, не понимающие разницы между маникюром и педикюром, да что там, они даже элегантного метеросексуала (меня) не могут отличать от банального эмо-боя (меня в прошлом)! Да-да, и такие люди существуют. Весьма прискорбный факт, что я живу с этими существами в одном городе, мне так противно понимать, что мы ходим в одни и те же общественные туалеты и ласкаем ступнями (это я ступнями, а они - плевками) одни и те же улицы. Да, это гопники. И я их презираю! Но не потому, что они вонючие тупые громилы, вечно меня бьющие, что вы, я же светский человек. Я презираю их за то, что они не могут отличить песни о прорицателе Олеге от матерных частушек о "братане Боряне с соседней помойки", за их неспособность вникнуть в тёмные бархатные глубины творчества Дмитрия Билана, за их безграмотность, о, они даже матом ругаются неграмотно и нелогично - эти существа часто говорят мне о всяких издевательствах над моим аналом, но ведь всё это немыслимо, я же мальчик. Они даже этого понять не в состоянии.
Но потом я говорю себе: "Мальчик, возьми себя в руки, хорошуля!" и стараюсь не злиться на людей только потому, что они тупые безграмотные ублюдки.

А ещё меня ужасно злят люди вроде этой Литвен, которые как бы стараются писать стихи, но ни стразА у них не выходит, и они приходят ко мне и начинают активно завидовать. Прямо противно - вся личка её завидками закидана, не могу даже всем ответить вовремя.

Меня уже никто не любит и никто не хочет комментить мои стихи?((( Они ужасны?..

Я травил бабочек кислотой, пытался отстирать их со стенок моего желудка порошком, отскрести шпателем... Но нет... Они вечны. Они бессмертны.

...как я по тебе страдаю... А ты... тебе всё равно. Ты смеёшься над моими слезами. Ты смеёшься над моими кедами. Ты надо всем мной смеёшься!
У тебя такое жестокое сердце. И лёгкие у тебя тоже жестокие, они пропускают в себя лишь холодный воздух, в составе которого только инертные газы и дым мёртвых сигарет. И глаза твои жестоки, они окрашивают меня в смешной цвет и ты смеёшься. И руки, о, как жестоки твои руки!.. Они дарят случайные прикосновения, которые не забываются, как боль от кандалов. И...

Я рву небеса, и плачу, и плачу,
И стразами слёзы мои на тебе,
Они украшают - а как же иначе? -
Моя боль - бижутерия на теле-стекле.
Ты - тело-стекло, ты - девочка-ваза,
Ты тонкий хрусталь и орнамента вязь,
Ты то, что мозгам поддаётся не сразу,
Ты облако, но сквозь тебя невозможно упасть.
Невозможно упасть и забыть невозможно
Твою злобно-нежную улыбку во сне.
Ты так непонятно, протеворечива безбожно,
Но что ещё может быть в теле-стекле?

Вдохновлённый постом D_O_N_N_A, написал:

И никто, сука, не подумает: а может вернуться?
И никто, блядь, не признается: был/а не прав/а я.
И сердца наши будут тонуть в кокаиновой мути,
Наши души завянут под кислотным дождём ненастья.

Ты к окну подойдёшь и увидишь лишь бред больного,
Шизофреника, страдающего острым чувством реальности,
И я в такой роли, и эти дожди - для тебя всё не ново,
А я погибаю от ванильно-мент[o]ального обязательства.

Ангел водит по нашим сердцам карамелевым скальпелем,
И втыкает в них нелиричные ржавые гвоздики ножиком.
Я до ужаса мёртв, а у тебя железное алиби,
...и никто, сука-блядь, не подумает: ну, ну может быть?..

Мне так важно знать, что ты уже проснулась и выкурила свою первую утреннюю сигарету - тонкую, длинную, овитую призраками былой невинности и ментола. Мне важно знать, что именно в эту секунду ты стягиваешь с себя свою смешную пижаму с орнаментом в виде грубых мишек и изящных фей ("дельфин и русалка, они, если честно, не пара..."), что вокруг тебя все те же привычные предметы: кресло, томик со стихами Чехова, яркая ваза с жёлтыми мимозами.
Боже, как же всё это важно. Важно, чтобы ты была такой же, что и вчера.

я люблю тебя.

Мне больно пальцами касаться острия ножа,
Ведь на подушечках - миры и города.
Многоэтажки, пыль, автомобили,
И я - властитель этих грязных милей.
Я заливаю города водою каждый день,
И им показываю солнце - протягивая руку к небу,
Их зарываю в землю - копаю грядки, мне не лень,
Я города торжественно показываю хлебу.
Мне больно пальцами касаться острия ножа...
Ведь города тогда безжалостно разрежет гильотина.
И пропадёт моя прекрасная межа,
И пропадёт всё то, чем жив я был и не был.

Солнце, о чём ты думаешь, моё солнце в кокаиновом бреду? Ты мечешься в пьяной лихорадке, путаешь небеса с канализациями, до хрипоты споришь с луной, доказывая, что ночью - твоё время, но под конец луне надоедает и она даёт тебе большой сильный щелбан. Ты падаешь на сеновал и засыпаешь, во сне вспоминая маму.
Моё солнце! Ласковое, наркотическое солнце, почему ты теперь не висишь напротив моего окна, озаряя пушистыми лучиками мою комнату? Почему ты теперь не являешь мне каждое утро своё яркое лицо, похожее на хороший прожаренный блин?
О, солнце!..

P.S. Переехал в дом, где напротив моего окна бетонная стена. Как я страдаю теперь...

На кончиках твоих ресниц ваниль, словно какой-то прохожий случайно сдул на тебя пудру со своего кремового пирожного. А сама ты как пух на животе птицы счастья. Твои вены - переплетение синеватых шёлковых нитей жизни. Твои глаза - фары на встречке, походка неземной феи ветра, ты такая воздушная, что иногда я еле подавляю желание привязать тебя на верёвочку, как шарик, и радостно прыгать с тобою по бульвару. В одной руке - ванильное мороженое, в другой - твоя лодыжка, а сама ты паришь рядом... Не это ли счастье? Счастье в поднебесье.