SviridovaAlexandra

Мария называет ее только Олечкой.

По паспорту она Ольга Захаровна Рожченко. В девичестве Лущеева. Русская. Из бедной семьи: папа мальчишкой остался сиротой, потому никогда нигде не учился - неграмотный грузчик, мама - уборщица. Все, чему учили ее родители это – «не бери чужого». Детство прошло в бедности, потом – школа, смерть отца в 1940 году. 22 июня. Потому в годовщину его смерти – 22 июня 1941-го Олечка утром уехала с теткой на кладбище – проведать могилку. Посидели, погрустили, помянули и – домой. А вошли в трамвай – говорят, война...
Глаза у нее серо-голубые, яркие, чистые, пронзительные.
- Я была в шоке. В полной растерянности. Не маленькая – девятый класс окончила, но поверит не могла. Мы же как были воспитаны? Мы же патриоты были, верили во все, что нам говорили. Я же и пионеркой была, и комсомолкой, и очень этим гордилась. И верила, что договор у нас с Германией, что не нападут, что если война, то воевать будем только на территории врага. И вдруг! Только сказали «война», как уже бомбы падают. Чтобы без единого выстрела сдать Киев – да это же крушение всех идеалов! Я же комсомолка, я понимала, что если немцы придут, - меня убьют только за то, что у меня комсомольский билет!
Дальше – пробел: она не помнит, что там было – июнь, июль.
О себе не говорит – только «наш двор».

- Очень дружные соседи, и человек 50 детей всех возрастов. И по квартирам мы ходили друг к другу, как к себе домой. С Маней я, конечно, особенно не дружила – какая дружба может быть, если Мане 12, а мне 16? Я с Баташевыми дружила – с Геней и Лизой. Мы ровесники, в одном классе были. И, конечно, их отцов сразу призвали. Сборы, слезы, проводы. И что с того, что это не мой отец? Все наши... Сентябрь настал, в школу пошли, в десятый класс. Но недолго ходили – и учителя растерянные были, и дети – плохо соображали. А 19 сентября пришли – в школе вообще никого. И никого в городе: вся власть исчезла. А к обеду немцы вошли. Красивые, молодые, на мотоциклах, на машинах, в формах, с закатанными рукавами: жарко было. Люди, надо сказать, грабили все, тащили – кто что мог. Противно смотреть было. Многие ведь эвакуировались, так люди не только из пустых магазинов и со складов все тащили, но из этих пустых квартир тоже. Да и сами квартиры занимали.
- А вы где жили?
- Подвал у нас был. Сырой, махонький: две крошечные комнатки, где мы с мамой и тетей жили. Окна на уровне тротуара.
- А почему не перешли в освободившуюся квартиру?
- Была такая мысльу кого-то, так я сразу сказала: «Нет. Эти люди, что дома свои пооставляли, они там – неизвестно где – буду плакать, вспоминая родные стены, а слезы их по мне течь будут. Зачем мне это нужно? Мне своих слез хватит». Так мы и остались в своем подвальчике. Дверь под лестницу выходила. А 28-го сентября появились на улицах города объявления «Всем жидам города Киева собраться...» И это была жуткая ночь. Слезы, сборы. И Манина семья, и Генина – все по узелкам раскладывали. Велено было иметь с собой паспорта, драгоценности, и небольшой узелок с вещами – на смену. Такая печаль была: гонят людей неизвестно куда, неизвестно за что. Но все думали, что куда-то отправят. И я утром пошла девочек провожать. Мама моя очень просила не ходить до конца - чтобы полдороги, и назад. Я послушная была - обещала, что так и сделаю. Весь двор провожать вышел...
- Какие слова говорили?
- Ну, какие слова говорят, когда прощаются?
- Например, просили писать оттуда, куда они едут? Говорили, что ждать будете…
- Нет. Прощались навсегда. Знали, что уже не увидимся. Куда гонят – неизвестно, но то, что назад они не вернутся – это было ясно. Выселяют же. Но что убивать будут – этого ни у кого даже в мыслях не было.
- Кто-нибудь, кроме вас, провожал?
- С нашего двора - нет. Но вообще в толпе были провожающие. Не только соседи - были же и семьи, в которых кто-то один еврей, а другой – муж или ждена - русский или украинец. Детей на руках несли и плакали. На двуколочках везли стариков, больных. Шли-шли - а ближе к улице Мельникова, к Яру, толпа стала такой плотной, что я решила прощаться. Чтоб людям не мешать. Я же видела, что место занимаю. Обнялись в последний раз, и я повернула обратно.

Олечка рассказывает, как шла против течения. Видела, как тащили эти двуколочки дети, впрягаясь, как лошади: оглобли под мышки. Как плакали дети и никому не удавалось их утешить. Как матери прижимали к груди орущих младенцев, кормили на ходу грудью. Как мужчины из колонны сходили на обочину - прятались в подворотнях, стыдливо справляя нужду. Ни души на тротуарах не было. Люди свешивались из окон, разглядывая толпу евреев. И уже никто не выкрикивает гадостей, которые Олечка даже повторять не хочет. Она старательно искала лазейки в людском потоке - обходила людей, стараясь не задеть, не помешать им.
- Они плакали?
- Нет, - помедлив, говорит Олечка. - Это не плач. Они выли и стонали. И такие все измученные: вышли-то рано с дальних окраин.

Она пришла домой, спряталась в своей полуподвальной комнате и не могла смотреть в окно, за которым - ноги, ноги, ноги и колеса двуколочек. Дальше – сумерки, и мама завесила на ночь окно темной тряпкой - светомаскировка. Каганочек горел. И только слезы. И совсем ночью тихий стук в окно. Не задув каганочек, она приподняла полог темной тряпки и увидела подружек - Геню и Маню. И не побежала к двери, а распахнула окно.
- Они просто упали на пол, перевалившись с улицы через подоконник. Рухнули и сказали: "Наших всех убили", - и заплакали. Мама с тетей подняли их с полу, усадили, водой отпоили. Выкупали, переодели, накормили и уложили спать. И так прятали их ровно два года войны.
Но в первую ночь, как, задыхаясь, говорит сегодня Мария, самое трудное было плакать так, чтоб соседи не услышали... И она плакала, зажимая себе рот подушкой. И все плакали, уткнувшись в подушки, чтоб соседям не слышно было. И первыми слушали страшный рассказ о том, что происходило в Яру.
- Вы знали, что прятать евреев опасно?
- Конечно. В этом же приказе, где "жидам Киева собраться", в самом было сказано, что если кто вздумает их прятать - расстрел.
- Неужели вам страшно не было?
- Нет, знаете, я надеялась, что пронесет, что Бог помилует. Просили очень: "Спаси, Господи, пронеси, Господи!" Как Христос просил: "Да минует меня чаша сия". Так и мы. Его не миновала, а нас - пронесло. Правда, обида была большая, не на немцев - на своих: как же так они всех нас бросили? Меня же тоже убить могли, если бы узнали, что я - комсомолка. Так что, чего тут бояться, что евреев прячешь? Да и не были они для меня евреями - подружки были, соседи.
И все долгих два года в тайну был посвящен только сосед дядя Коля Сорока, которого оставили в городе по заданию. Он подкармливал детей. Именно ему в конце сорок третьего дворник доверительно скажет, что, похоже, семья Ольги кого-то прячет: больно частно за шторами светомаскировки видит он по ночам свет...
И дядя Коля велит девчонкам бежать в сторону фронта – навстречу Армии, которая уже рядом – в районе Харькова. И они побегут, ни минуты не задумавшись, потому что не может быть такого, чтобы Олю, ее маму и тетю убили из-за них. Дядя Коля взял у Олечки маленький атлас, вырвал страничку и начертил, куда идти в сторону фронта. Фальшивые документы принес. И вывел их за город. Так ушли Маня и Геня.
- Теперь уже знали, что увидимся. Но все равно плакали, а мама и тетя крестили их на дорожку, крестили.

...Они сидят рядышком полвека спустя в Филадельфии, на диванчике, прижавшись плечом друг к другу, и я представляю эту картину, и дорого бы дала, чтобы воспроизвести ее и другим показать - ортодоксам всех конфессий - как в центре украинского города Киева крестят две русские православные женщины на дорожку двух еврейских девочек, а те благодарно подставляют лбы и уходят в ночь под пули в сторону фронта. И тетя еще долго стоит в распахнутых дверях и благословляет пространство ночи, в котором тают они.
Дядя Коля вывел их за город и так точно указал путь, что дошли они по этой страничке из атласа и до линии фронта, и до наших войск.

- Я атлас с той вырванной страничкой Гене отдала, чтобы она подарил музею Яд-Вашем в Иерусалиме.

Девочки дойдут. Проберутся зимними заснеженными полями, прячась в стогах. Отморозив внутренности, руки и ноги. Простуженные, с температурой они выйдут к Армии и их спасут. Отмоют, натолкают таблетками, дадут магическую бумагу, в которой велено брать их всем поездам и увозить в глубь страны, чтобы спасти. А армия пойдет дальше на Запад, дойдет до Киева, а к сорок пятому до Берлина. Мария будет уже в детском доме. Ее найдет дядя и заберет домой.

- Потом наши войска взяли Киев, - говорит Олечка и облегченно вздыхает. – Потихоньку вернулась советская власть, заработала почта и сразу письма пришли – и от девочек и от их отцов!

Олечка Маниному папе Манин адрес послала и Гениному – Генин. А потом папы приехали и девочек привезли.
- И счастью не было конца. Я так и жила в Киеве, и все друзья у меня самые близкие – евреи. Как соберемся на праздник какой, так все начинают пить за мое здоровье. Даже неловко. А потом Маня с Геней куда-то писать стали, что я их в войну спасла…

В 1992 году Яд-Вашем присвоил Олечке звание "Праведник мира" и в самом Иерусалиме сам премьер-министр Израиля ей документ вручил, и диплом почетного гражданина Израиля.
- Я даже теперь не знаю, кто я: наполовину еврейкой себя чувствую, - говорит Олечка. – У Мани детей нет, так моя Зоя для Мани, как родная. Родные мы…
Она говорит это ровно, спокойно, а я не выдерживаю и плачу. Олечка терпеливо ждет, когда я вытру слезы.
- Ну, что уж теперь, - говорит она. – Все позади…
- Нет, - возражаю я. – Я не знаю, как бы я поступила на вашем месте.
- Да точно так же, - уверенно говорит Олечка, словно заговаривая меня на будущее от возможных сомнений. – Так же.
- Пытаюсь представить себя на вашем месте и страшно: боюсь накликать.
- Да не приведи Господь! – взмахивает двумя руками Олечка, словно отгоняя черную тучу. – Не приведи Бог, чтоб такое еще когда произошло, что мы пережили..
- Вы знаете, что вы не такая, как все?
- Да, - кивает она. – Мне люди говорили. Я такие слова про себя слышала, что повторять неловко. И святой меня называли, и героем…
- А если бы люди не сказали, - вы сами не могли бы почувствовать, что вас что-то отличает от других?
- Могла бы, - спокойно отвечает Олечка. – Отличаюсь я от других людей тем, что уже знаю, что моя жизнь была прожита не зря. А другие - еще думают, что бы такое сделать, чтобы жизнь была прожита не напрасно.
- Что бы вы могли пожелать нынешним молодым людям?
- Делай добро. Кому можешь и когда можешь. Просто бери и пользуйся каждой возможностью сделать добро другому человеку. И не важно, кто он, еврей или не еврей. Оно тебе же добром вернется.
- Что бы вы могли сказать антисемитам?
- Чтоб они уже, наконец, поняли, что другие люди такие же ЛЮДИ, как и они. Ну, а если не поймут, и в Киеве начнутся погромы, я бы хотела их попросить, чтобы они начали с меня.
Она говорит это ровно, спокойно, со святой верой в собственную правоту, и я не выдерживаю - плачу. А она утешает меня.

А тогда в сорок пятом, медленно наладится жизнь. Мария вырастет красавицей и выйдет замуж. Но горькой памятью о том дне в Бабьем Яру останется для супругов Гринберг бездетность: отбито у Марии все внутри ударом сапога полицая. А что не отбито, то отморожено в украинских полях, которыми бежали навстречу Армии. Жизнь сложится так причудливо, что с мужем-военным доведется Марии выехать на службу в Германию. И среди белого мирного дня в купе их поезда войдет на границе немецкий солдат и она рухнет: второй раз в жизни увидит на миг немецкую форму, и сознание выберет отключиться. Мария останется жива. И в день пятидесятилетия расстрела в Бабьем Яру уже сможет говорить с немцами. И потому, что они будут в штатском и потому, что это будут... дети.
Я видела этих детей. В тот день я тоже была в Яру. Над Яром склонялись в траурном поклоне желто-голубые флаги независимой Украины с черной траурной лентой наверху, и белые с голубой полосой флаги Израиль. А в Яру стояли на коленях дети и читали свою молитву. И кто-то мне объяснил, что это дети Германии, которые приехали отмаливать грех своих дедов - не отцов: такие они были маленькие. Наверняка, ровесники Марии 1941 года. Консул Германии обратился к ней с просьбой выслушать детей, которые только того и хотели, что низко поклониться ей и попросить прощения. Марии перевели их слова.
- Легко сказать «простите»! А как простить? Что я вам всем сделала, что вы меня оставили в 12 лет сиротой? – сказала она консулу.
А детям сказала, что если они просят прощения искренне, то она прощает.
И консул Германии там в Яру, предложил Марии уехать в Германию. Сказал, что она давно уже символ для них - символ национальной вины. Дя тех, кто взял вину на себя. И раскаивающаяся Германия готова сделать для нее все возможное, во искупление греха перед миллионами безвинно убиенных.
- Нет, - не задумываясь сказала Мария.
И консул понял.
А Мария помедлила еще несколько лет, послушала речи украинских националистов, и собралась в путь. Приехала в Америку в Филадельфию и поселилась в доме неподалеку от городского кладбища, где установлен единственный в мире мемориал Памяти жертв Бабьего Яра. Белая расколотая надвое мраморная стена с прорубленной в ней Звездой Давида. "Расстрелянным, повешенным, замученным евреям на территории Советского Союза", - написано на стене. И две даты: 1941-1945. Его задумал и осуществил, найдя спонсоров и скульптора Леона Ханяна, киевлянин Дмитрий Ганопольский.

Мне трудно поверить, что в Америке никому нет дела до нее, и нет у нее ни пенсии от Германии, ни каких-либо льгот , а живет она, еле сводя концы с концами. Не помнит имен ни консулов, ни журналистов, не знает, где искать их, и к кому обращаться. И нет детей у нее, которые помогли бы. И меня она ни о чем не просила. Разве что найти того "переводчика" из Яра, который спас ей жизнь...
- Он не должен, не может забыть этого случая. Так же, как никогда не забуду его я.
Спасший одну человеческую жизнь - спасает Вселенную.
Тот "переводчик" вывел из Яра двух девочек. Значит, две вселенные...
Я слушаю Марию и думаю о нелегкой ее миссии: 60 лет она свидетельствует о страшном злодеянии века - первом в истории массовом расстреле евреев. И на память приходит строка из Библии: "Труба к устам твоим: свидетельствуй!"
Мне трудно писать эту строку, так как Мария в упор спрашивает меня: "Где он был, этот Бог, если он смог все это допустить?"
Но когда я спрашиваю, что бы она хотела пожелать потомкам, оглядываясь на свой опыт, она обращается к главам всех конфессий, и просит их научить свою паству видеть в другом человеке такого же человека, как ты сам. Я согласно киваю, потому что знаю, что каждую секунду каждый человек решает для себя САМ, с кем ему быть, и по какую сторону: вести ли другого человека в Яр, или выводить из Яра. Прятать его или выдавать полицаям.

В траурный День Памяти жертв Бабьего Яра я склоняю голову в скорбном поклоне и, как немецкий подросток, мысленно прошу прощения у всех погибших в Яре перед лицом выжившей, известной мне Марии Пальти-Гринберг за тот великий грех, который совершили одни люди по отношению к другим.
- Простите, Мария.

Посткриптум.
После выхода в свет моего горестного рассказа о Марие и Олечке в русской газете Америки, на адрес редакции газеты «Новое русское слово» пришел пакет. Простить себе не могу, что не взяла его. Некто – не персона, а представитель группы! – с украинской фамилией, со степенью доктора наук, как он писал, на бумагах с грифом Гарварда, излагал, что на основании этой публикации меня следует судить за разжигание межэтнической розни. И прилагал ОГРОМНЫЙ – под килограмм весом! – пакет документов, в который входило не знаю, что, но в том числе карты Бабьего Яра и окрестностей. Из пакета документов следовало, что «По данным аэрофотосъемки» до войны и после, видно, что в Бабьем Яру геологический рельеф не менялся, а это значит, - никто никого там никогда не убивал. Сотрудник редакции предложил мне взять пакет, ознакомиться с ним, и ответить! Я была изумлена этим предложением. И объяснила, что не полемизирую с антисемитами и фашистами. Этим гражданам уже ответил Нюренбергский трибунал и мне добавить нечего. Я была озадачена тем, что Америка приняла полицаев так же гостеприимно, как и недобитых ими евреев. И что в стенах Гарварда может сидеть человек и оспаривать то, что в Бабьем Яру за три дня расстреляли 100(сто) тысяч евреев Украины и Европы.