|
|
А потом случилось что-то странное...
«Я открываю дверь и вдруг вижу, что на пороге стоит Максимилиан Шелл. Я отталкиваю его и бегу прочь — по длиннющему пятнадцатиметровому коридору. Он идет за мной, не сняв ботинок, оставляя грязные следы на всем своем пути. А я кричу: «Нет, нет, нет!» — вспоминает актриса Наталья Андрейченко.
«Мне ввели в вену лекарство. Подождали минуту. «Теперь лекарство против алкоголя у вас в крови, — сказал врач. — Что вы любите больше из алкогольных напитков?» Я почему-то соврала, что пиво. Мне дали буквально глоток. Я выпила — и стала задыхаться. Примерно минуту это происходило, неприятно, честно говоря, но не страшно. И вдруг я понимаю, что задохнулась. Совсем. Я больше не дышу. И выскакиваю из своего тела куда-то далеко вверх, под потолок. Реаниматоры внизу начинают суетиться, теребят меня, кричат: «Дышите, дышите!» Вот странные, думаю, ну как же я могу дышать, если я умерла?
Это случилось, когда мне было 24 года. Все началось с того, что министр кинематографии Филипп Тимофеевич Ермаш лично позвонил моему папе и пригласил на беседу. И сказал, что девочка хорошая и вообще наша надежда, но надо ее спасать. Пьет, гуляет, режиссер Кончаловский по три дня ее найти не может, съемки «Сибириады» срываются. «Мы можем дать команду, ее повяжут и отвезут на принудительное лечение», — сказал Ермаш. Спасибо моему великому папе, который слишком хорошо знал эту девочку. Он ответил: «Я вас прошу, я умоляю, не делайте этого! Она должна все понять и прийти сама. Иначе мы ее потеряем. Вы же не знаете характер моей дочери, она просто выпрыгнет с любого этажа. Ее нельзя в наручники, нельзя принудительно. Она слишком свободна, она же птица!»
Я ведь и правда из дома с балкона третьего этажа упорхнула. Сбросила сумку с несколькими нижними штучечками и кофтой-водолазкой и ушла жить к подружке. Мама у меня была крупным начальником в министерстве просвещения, а папа работал инженером на военном заводе. И в семье всю жизнь был закон: к 11 вечера обязательно быть дома. Ну а какие там 11 вечера, если у нас в общежитии ВГИКа в это время только самая туса начиналась? А я ведь возвращалась. Снималась с 17 лет, меньше 400 рублей в месяц не зарабатывала, на съемках в гостиницах жила, а в Москве — к одиннадцати домой возвращалась! Но в какой-то момент протест зашкаливает. Ведь ты же маленькая, ты же ничего не понимаешь еще, ты еще не готова — ни ум, ни душа еще не готовы к самостоятельности, но они протестуют, и все. И я ушла из дома. А характер-то русский, необузданный, тут тебе и широта, и размах. Вот я с размахом и погуляла. Помню, как мы стоим с моей подружкой Гражиной Байкштите в магазине и Гражинка покупает крем «Пондс». 3 рубля 17 копеек. И мне говорит: «Купи себе крем, хороший. Или тебе не надо?» А я отвечаю: «Мне надо, но я себе сейчас просто не могу позволить…» При этом я прошлым вечером прогуляла в ресторане ровно 317 рублей. В этот момент моя актерская ставка уже составляла 56 рублей за съемочный день, и иногда шли по два фильма в параллель, да еще и концерты по стране — по пять концертов в день просто за нереальные деньги
. В то время 300 рублей заработать за день — это очень серьезно. А я зарабатывала все больше и больше — и у меня не было ни копейки. Помню, зима, Новый год, я стою и ловлю машину. На мне роскошные сапоги, дорогущие, французские. И на большом пальце — дырка. Денег починить нет, очень холодно и очень-очень стыдно.
| | | | | | | | | | |
Времени понадобилось 1,5 часа. 
