Путь 31. Платформа 2
Десять лет что десять дней, как девять пальцев в пересчете Н квартира есть, и на мебель наскребли, а внутри пусто. Вроде гоняешь но маршруту туда-сюда, а никто в салон не садится остерегаются чего-то. Пустой вагон — позор водителя. Сколько счастливых билетов переела. Как без счастья пассажиров заманивать? А ребенка как не было, так и нет. Любовь давно прошла, кроме ужина ничего не сближает, а он ужом свернется у телевизора и дрыхнет до полуночи. В полночь возьмет свое — и на боковую со стеной в обнимку.
А тут, как на грех, на одном из перекрестков светофор сломался. Сколько писали, звонили, а он все печально взирает темными от тоски триадами глаз. Их вертикальность пугает до пяток. И вдруг в самый пик на этом злополучном месте передают в кабину букет красных-красных гвоздик, и я помимо воли на тормоза жму. Господи, если бы не букет! Мимо на большой скорости пролетел большегрузный автомобиль. И меня вдруг осенило, от ужина вовек беременности не видать. Пусть он меня хоть каждую ночь приходует, ребенка без любви не бывает, организму в этом деле настрой требуется.
Вот как цветы собирают в букеты, так я стала из лиц пассажиров складывать любимого. Из сотен носов, щек, подбородков подбирала, сортировала, брила, мыла, одеколоном моднючим брызгала. И так захотелось целоваться, аж под лопатками заломило. Вот так озолотилась с головы до пят. Поцелуи считаю от остановки до остановки и обратно, и так до самого головокружения. Если сбиваюсь, останавливаю трамвай, заглядываю в салон, прошу загадать число наудачу.
Еще люблю красный свет светофора, он как губы, дальше которых хода нет. На желтом — прикосновение пальцев. Зеленый завораживает приближением небывалого счастья внутри. Вот так все светофоры города. переметнулись на мою сторону. Видно, фортуна до самого железа дошла. Когда требуются другие цвета, смотрю на небо, и трамвай становится самолетом, рельсы — радугами-сестричками, близняшками длинноногими.
Порой пассажиры жалуются, что остановки пропускаю. Странные люди! Какие могут быть остановки на небесах? Влюбиться —как убить двоих, одним махом из списка обычных вычеркнуть. Вот и ко мне она пришла, эта любовь, а он, глупый, и не знает ничего, ходит и ходит по земле пешком. Я так загорелась желанием забеременеть, что все во мне заликовало от ожидания чуда. Господь человеку два глаза дал: одним видеть, другим хотеть. Вот захотела и увидела внутри ребеночка, и забеременела — одним словом, от ужина.
Мужик-то мой не поверил, заподозрил, подумал, на стороне согрешила. Долго-долго допытывался, как все происходило, и кто он... А я ему, бедняге, одно твердила:
— Глупый, у нас девочка будет ...
— Почему обязательно девочка, а вдруг парень получится?
— Не стала обижать. Нам, бабам, давно известно: Господь пол того выбирает, кто любит больше. От телевизора-то мало толку. Все на свете от любви: и свет из нее, и вода-поилица, и те же рельсы душа в душу живут, потому и трамваи до сих пор по ним куда следует катятся. Нынче все себя любят, вот и рождаемость от такой любви вниз пошла. А нам, бабам, что? Мы и без мужиков рожать можем. Допустим, как я, от ужина. От завтрака невозможно, он второпях, обед — на людях. А от ужина — нате вам, пожалуйста.
Нажарю сегодня картошки с лучком, пусть лопает, отец все-таки по полу, не по сути. Там мать и отец нашей девочки — я, баба двенадцатого маршрута. Счастливых билетов в депо уйма, рулонами валяются, ешь не хочу. Да только счастья всего в жизни не перепробуешь. Глотнула разок — и будет, дальше благодари Господа. А эти, которые себя любят, их или клопы заедят, или... Пускай пешком ходят, к себе в трамвай не пущу. Он хоть и мужского рода, а пустоты не терпит.
— Ну, тронулись! Следующая остановка... А знаете, никакой остановки не будет!

Путь 30. Полуплатформа
Счастье — это мечта в срок. Кто-то всё-таки позвонил: «Ваше время просрочено». А прочерк не поставили: на плите два четырёхзначных числа сплошняком, номер телефона. Звоните, вдруг повезёт.

Путь 30. Платформа 2
Одна. Задымлю сигарету не той стороной. Может этим откуплюсь от безумия.

Путь 30. Полуплатформа
Бешенство — у домашних животных, дикие защищены свободой.

Путь 29. Полуплатформа 5
Лучшие зеркала — лужи: в них лжи нет, там солнышко нагишом плещется.

Путь 30. Платформа 1
Сон не спасает. В нем ничтожное в мгновение становится угрожающе огромным: мягкое больно, твердое расплывается и униженно сохнет до пыли, до подлости невероятного. Я пока понимаю даже во сне, разрушается мозг. Мне некуда спрятаться, явь страшнее, в ней все имеет имя собственное. Курю. Это единственное, что отвлекает от себя, огораживает от зноя безумия.
Позвольте представиться прежней, не прожженной от взглядов сигарет, не замятой до туалетного рабства бумагой. В пятнадцать лет мне будто под подушку что-то попало, с каждым утром становилась все краше и краше. Бегала нагая к зеркалу, удивлялась, как хороша. Кто бы мог подумать, что со мной такое произойдет. А сейчас я кто? Ни мать, ни жена — коляска инвалидная, пока на своих двоих, и дура-дурой вдобавок. Все мозги на красоту ушли А доктора думают-гадают, чем это меня ушибло? А как уши проколола, волосы в узел верхний собрала, так все и ахнули оттого, что шея на диво удалась. Господи, как удобно было красотой во все стороны вертеть. Тело жило ожиданием первого блюда любви — поцелуя. И он пришел, и не один: меня ими засыпали, заваливали так, что все слова напрочь утекли. Ко второму блюду, кроме крика, ничего не осталось. Удовольствием светилась из каждой клеточки тела. Хотелось непрерывно раздеваться и раздеваться — так не дали, сами начали стягивать, да так поспешно, грубо, что раздавили во мне что-то очень важное. Да много ли тогда понимала? А что? Разве доктора скажут? Все ищут, куда мозги повылазили. Позвольте заметить, жить можно и без мозгов. Только вот зачем? Меня перестали любить, тушат о руки окурки и насилуют прямо у помойки. Лучше бы в коридорах: там меньше вони и ворон. Эй вы, мужики, значит, вам все еще меня надо? А матюками, слава Богу, не думается. Пусть мало осталось мозгов, а страшнее их не бывает. Руки намажешь кремом, шею остатками волос прихоронишь, губы подведешь — глядишь, кто и придавит. Лишь бы по мозгам не стучали. Все остальное отболело, да его и нет давно. Вся в дырах, как прожженная от лжи газета, в лучшем случае журнал потрепанный из похотливых рук дворовой ребятни.
Господи, и молока ты не дал, и плода внутри подержать не удалось. Сорной оказалась, потому и с грядки долой. А домой, не тянет. Там телефон с десятком знакомых до жути глаз. Они в прошлое зовут, которое ушло к другим, а мне на третье, как всегда, компота не хватило. Вот скоро волосья повыпадают, и буду круглой дурой кататься по полу, дыней там или тыквой — какая разница? Такую ни в одно такси не посадят.
Постойте, постойте, посторонитесь, пожалуйста. Постель? Постелю постель, поставлю будильник. Нет, под подушку засуну и стану спать. Нет, ждать! Мне кто-то должен позвонить оттуда, из прошлого. Мне что-то хотелось сказать. Нет-нет, я не прощаюсь. Ах, да, прощаю, я все ему прощаю. Подушку вот только повыше. Еще, еще... Ты слышишь меня, слышишь, даже если не слышишь, не беспокойся, передадут. Я тебя люблю, больше мне ничего не остается. Компоты пусть пьют другие. Ягоды поднимите с полу, им неудобно валяться. Любому плоду уход необходим. Не ходите по ним, люди.
Иные желания загадывают, когда падают звёзды, но чужая неудача — не мой удел. Я загадываю во снах, во времена редких просветов. Пусть он мне позвонит тогда. Я скажу, что всё равно, с какой ноги вставать, главное — вставать и прощать, и просить ещё день на признание, Так обидно, что мне его не хватает. Ты слышишь меня, слышишь?.. Вот и будильник шагает прочь. Не ставьте прочерк, я всех прощаю. А пятак не на глаза, под пятку на удачу. Вдруг там повезёт. Не позвонил.

Величайший правитель является в мои сны всякий раз, когда оказываюсь в ситуации, где не предвидится достойного решения. Органный зал в нашем городе - яблоко раздора. Я поведал Царю о безысходности события. Соломон улыбнулся и промолвил:
- Истинно верующих и истинно преклоненных перед музыкой равновесно. Пусть одни заберут части от органа и установят его там, где их душе угодно. Другие пусть возьмут себе кирпичи Церкви и возведут ее вновь там, где их душе угодно. Место же на Алом поле следует отдать детям. Без них у Вас ни Церкви ни Органа не будет. Пусть благоразумие не изменит им.
Мир Вашему городу и согласие во всем!

Путь 29. Платформа 2
Нарисуй мне сердце на снегу. Если станет теплее, буду знать: это ты. Поторопись, пока люди и вороны не начеркали разные глупости. Нарисуй мне сердце на снегу, мое под утро слабо бьется. Я в сугробах одеял застыла, боюсь, меня там не отыскать. Снег за окном, как сестра милосердия. А так мимо, мимо, и дверь нетерпеливо сердится на отсутствие пальцев. Они с той стороны, с моей одиноко. Вот такая уродка. Нарисуй. Мне солнца не хватает.
Хочешь, помогу? Возьми пальцы, подуй и пользуйся. На полдня твои, потом понадобятся на процедуры. Поцелуи в прошлом, сухофруктами не целуются. Варят компот во время стерилизации инструментов, затем лезут в нутро, интересуются, что там у меня на дне: жизнь или уже...
Нарисуй. Во мне моего не осталось, доктор перебрал, ничего не обнаружил. Ох, какая дура была, боялась пересудов. А ты правда хотел ребеночка? И я хочу, а нутра нет. Скоро утро. Утку принесут, градусник сунет нос под мышку, и станут активно мешать думать. Тупая озабоченность моим телом — их прямая обязанность и моя обуза. Помнишь, как однажды ты выбрал все нутро из арбуза и поил меня вином, я не могла пить из горлышка. И закусили всласть. Вот и мной закусили, а пить не пьют. Непригодной оказалась. Была, да отгорела, докатилась — головешкой дёргаю. Пылать пылаю, а вот картошку испечь не получится, не хватит меня на картошку; на соль если только сгожусь.
Нарисуй мне солнце на снегу, напротив окна нарисуй. Только не наряжай, когда растаю, взойдет подснежник. Это тебе, любимый! А туда, где упокоилась, не ходи, холодно и слишком тихо там.
Нарисуй солнце. Сердца нет. Твоему подснежнику солнце нужно. Он нежный и потому живой. Хочешь, подоконником будет? Третье плечо не помешает...
Мне не мешает, я мешаю всем. Молчу и рисую, и рискую жить... Подснежники - подмога и повод думать и дышать в ту сторону, в сторону сердца.
Не сердись, мы не выросли, у нас не могло быть ребеночка. Мои дети — подснежники, я приемная дочь подоконника, и подданная его, и преданная ему. Он и стол мой, и ложе, и крыло, и корабль, и плечо, почти все, кроме солнца на снегу.

Мы тогда дурачки - дантистки первую практику в психушке проходили. Местные медики отнеслись к нам несерьезно. Зубы - не мозги. Мы вынуждены были в коридорах сами отлавливать больных, опрашивать согласно конспектам текущих лекций и ставить диагноз. Нам с подругой еще повезло, мужичка поймали симпатичного, опрятного. Затащили его в ординаторскую, закидали вопросами. Он без остановок мило нам улыбался и на всё твердил надежное «Да!».
А так, как опрос вели по теме «Шизофрения», шизофреником он у нас и оказался. Счастливые, рассчитывая в зачетке на «отлично», помчались к руководителю практики. Нам несказанно повезло, в кабинете его не было. На столе громадой высились истории болезней. Мы в ожидании светилы всех психов и грозы студентов решили удостовериться в своем небывалом успехе. Отыскали требуемую папочку, приоткрыли, начали хором читать и чуть обе дурры- дантистки на пол не пали от удивления. Диагноз с нашим расходился на все сто. Оказалось, наш улыбчивый пациент – олигофрен, склонный к скупому немногословию. Как потом выяснилось, женатый, примерный семьянин, успешно осваивающий карьерную лестницу. Раз в год он заезжал сюда за справочкой, подтверждающей, что с ним все в порядке. На него мы в коридоре и клюнули и чуть по неуду не схлопотали. Потом, много лет спустя, когда светило психов попал в моё стоматологическое кресло, (зубы не мозги, болят у всех), не выдержала, спросила:
- Доктор, а как же он женился?
- Просто, все очень просто, милейшая, он знает всего лишь одно слово - другие ему по барабану.
- Какое слово?
- Секретное. Ты давай зуб мой лечи, хорошо сделаешь, может и скажу тебе то слово.
- Правду говорят, что он начальник большой?
- Да, в этом ему не откажешь.
- С таким диагнозом?
- Главное его достоинство не диагноз - слово пробивное.
- Какое? Я умру от нетерпения.
- Да?
- Да!
- Дошло?
- Нет.
- А до него дошло, хоть он и олигофрен.
- Потрясающе. Не может быть, Вы шутите, профессор?
- А ты попробуй, на зубах потренируйся.
- А как? Вы сами говорили «зубы не мозги».
-Букв в азбуке и зубов во рту почти одинаково.
Возьми инструмент и повыдергивай к чертовой бабушке из себя буквы никчемные.
- Все?
- Все, кроме этих двух.
Хватило у меня ума светилу поверить, удалила из себя лишние буквы. Муж доволен. Дети от счастья скачут. Подруги улыбаются. Нынче в высоких кабинетах витаю и знаю точно: «От обилия букв крылья в рост не идут».

Путь 29. Полуплатформа 2
— Какой день лучший в Вашей жизни?
— Тот, в котором живу.

Путь 29. Полуплатформа 3
Если зубы вставить, может, поумнею?

Путь 29. Полуплатформа 4
Быть собой — событие?

Мужчин нужно стеречь, мужчин нужно беречь. От воздействия прямых солнечных лучей (от этого они дуреют, глупости делают), от детей (немногим удается), от резких перепадов температур (пиво с водкой не смешивай!). Так. Что еще? Направить отверстием к месту потоотделения (я бы посоветовал помечать эти благодатные места крестиком – не промажешь), нажать, дождаться «пш-ш». Убедиться, что «пш-ш» звучит жизнеутверждающе, выдержать паузу 2-3 сек. (как-то это не по-нашему: выждать). При необходимости повторить… И здесь про необходимость. Вот всегда так: сначала свободу нарисуют – бело-розовую, в кружевных чулочках с этакой завитушкой блондипенистой, а потом в рамку вставят. Да на стеночку. Повисит-повисит – выкинут. Это потому что новую нарисуют. Брюнетку. Или рыжую. Точно не скажу.
«Пш-ш» – это не пшик вовсе, это, знаете ли, производное от «пыхнуть»(курить с баллоном в руке воспрещается). Не надо бы. Уже? Ну и ладно.
Баллон под давлением. Понятно! – мужики тоже. Только и осталось каждому нацепить табличку: « Я под давлением – отвали!»
“Пш-ш”- это что-то от ППШ – надега такая, механизм смазанный. Снимите защитный колпачок, снимите с предохранителя, – чувствуете?… синдром Рэмбо.
Пацанами-то луки-арбалеты мастерили, магнием-марганцем бомбы начиняли. Иной раз задумаешься: как в живых остались? Не знали слова «экстрим», просто жили, и не ксероксно, не по переводным картинкам. Сами все. Сами сочиняли стихи, пусть корявые, но – стихи, сами сочиняли девчонок, каких и не бывает… Сами открывали «Айвенго» и «Легенду о Монтрозе», «Ричарда Львиное Сердце», сами после доспехи делали, щиты да мечи «ковали». Одно слово, – оружие. Не дают? Так вот же – колпачок сними, с предохранителя сними… И мамкин сын заматереет, и дымом потянет. От пещерных костров. Героизм одомашненный. Произведено: «Проктер энд Гэмбл», Великобритания. Seaton Delaval, Whiteley Bay, NE25 0QJ, UK. 125мл. Дешево и сердито. Самолюбие тешит. Пропитался «запахом энергии и силы, уверенности в себе» – и вперед… на 12 часов хватит. Будь готов!

Путь 29. Полуплатформа 1
Мечтой накатило. Желаю много-много солнца, людей в цветастых пижамах: они в них доступнее, стыдливее. Мундиры кричат, пижамы дышат добротой, мнутся как-то по-особенному, не складками, в карманах там не справки с места работы, а всякие сладости. Только вот как узнать, где много людей в цветастых пижамах? Хорошо бы взлететь на самолёте высоко-высоко, прильнуть к окошку и высматривать необыкновенных людей в пижамах. Денег у меня разве на сигареты да на автобус до аэропорта. Люди, новогодние ёлки, обвешали себя бирками, ярлыками, билетами. Порой кажется: отними — враз обидятся, растеряются, станут походить на мелких зверюшек. Было бы забавно поглазеть. Добралась на такси. Водитель перетряс потроха сумочки и стал кишки вытягивать.
Неужели во мне столько кишок, и эта кишкомотина не закончится?
— Ладно, трахну, и катись.
— А Вы не водитель?
— У тебя с башкой в порядке?
— Я узнала, Вы добрый и человек вдобавок.
— Брысь из салона, чума сибирская.
Люди отошли от хорошего, они страшатся. Прячутся, как дети под стол от бабайки. У нас интересный аэропорт, столько магазинчиков разных, киосков, а людьми не пахнет.
— У Вас свободные места есть?
— Сколько угодно.
— Угодно у окна.
— Давайте паспорт.
— Мне необходима пижама и плед.
— Пижама не положена.
— А Вы положите у окна. Купила сигарет, надымилась. Взяла горсть земли и отправилась под букву «П. Там магнит анализирует на металлы. Тут кошмар и начался: как ни пройду, так звенит. Ощупали — а он ещё пуще. Повели на рентген и ахнули:
— Девушка, у Вас золотое сердце.
— Знаю.
— Извините, но таможенный досмотр Вы не прошли.
С тех пор лежу на сохранении. Стерегут что зеницу ока. Жду пересадки, мне бы чего-нибудь попроще. Пижаму с пледом дали, а окна нет: прорубить забыли.
Остатками ума понимаю: лучше здесь, чем там со справкой. К людям по-прежнему тянет, но похожей быть не хочу. Мне бы солнца, всего остального хватила с лихвой. Мама любила говорить: «Господь людей к себе прибирает, надеется: из оставшихся кому-то опять захочется быть хорошим».
— Мама, мамочка, это не так, лучше тебя никого нет. Пижамный сезон завершён, завтра выдадут халат.

- Пальцы левой посланцы Богов: мизинец – ребенок, большой – старик, указательный – преступник.
- А другие два?
- Хватит и этих на сегодня.
- Нет, доктор, так не пойдет. Взялся, говори.
- Безымянный – паралитик. Отдыхай, да и мне пора.
- Доктор, а средний палец, он кто?
- Не хочу о нем, не хочу, понятно?
- Будь человеком, доктор, не отказывай в последней просьбе.
- Средний – это то, что нас ждет, это то, чем мы в конце концов становимся.
- Доктор, почему всех названных Вами содержат в спец. учреждениях?
- Потому, что еще не доросли до людей.
- Кто? Они?
- Мы!

Путь 28. Платформа 2
Самоидущих считают сумасшедшими. Но тут так: или кукиш в кармане, или финиш на горизонте. А на пальцы мои наступил Новый год.

Путь 28. Полуплатформа
Не давайте прикуривать Дедам Морозам: они от сигареты, как снегурочки от весны, тают.

Путь 29. Платформа 1
Я скучаю по людям, они почему-то близки. Пожалуй, ближе никого и нет. Каждый раз, как открываю глаза, теряю невинность. Мечтаю маленького человечка родить. Вот боюсь, хватит ли ума. Правда, ещё забеременеть требуется. Кто-нибудь да не поскупится. Есть два пути: набираться ума или избавляться. С первым покончено, иду вторым. Мешают, у людей муштра в крови, от их правил поперхнуться недолго. Вот на водительские права сдают — и то бьются. А как жить, нигде не учат. Может, не знают? Полагаю, умничают, про запас.

Путь 27. Платформа 2
Когда супруга Ю. Трифонова стала травить тараканов, он усомнился в её любви.
— Раньше ты их не трогала, потому что любила меня вместе с моими тараканами.
— Глупенький, я заискивала перед ними.
Господи, как я завидую тем тараканам.

Путь 27. Полу платформа
Мы с окном соседи по свету.

Путь 28. Платформа 1
Самая длинная сказка — скука.
Однажды взрослый человек рассказал мне о любви. И даже успел кое-что показать. Я добросовестным образом заучила наизусть. Но если тебя не любили в детстве, ты обречен. Для любви необходимо созреть, а как, если тебя не любили?
С каждым партнёром и удивлялась и удивляла, а праздника не происходило. Мне никто не удосужился объяснить, что оргазм — великая музыка, и исполнять её можно на инструменте, с детства настроенном на любовь. А я говорю и говорю волшебные слова, заклинаю ими, но ничего не происходит. Умом готова, но в человеке главное не ум, а несколько струн детства.

Путь 22. Платформа 1
В глазу засел чудной зрачок, в нём обнажённые попугайчики склёвывают точность. Набатом от губ до лба слушайте уходящую точность, пом¬ните и не отдавайте её никому.

Путь 25. Платформа 2
Когда люди забывают Бога, лодки складывают свои ладони для молитвы и молятся за нас.

Путь 26. Платформа 1
Ворочаю языком во все стороны света, воды живой не осталось. Вылили люди воду. Завидую каждой луже, завидую. Западная цивилизация — зад человечества. Одиночество — вещь удобная, но неопрятная. Удивляюсь, как люди живут? Может, и они, глядя на меня, удивляются? Ничего не делать — значит думать, а думать — опасное место.

Путь 26. Полуплатформа
— Не садись.
— Почему?
— Слышишь, как время скрипит в стульях.

Путь 26. Платформа 2
Удлините мой год. Капельница гадать отказалась. На одной руке зима, на другой веснушки. Сантехники, черти полосатые, опять фонетику фонтанов нарушили.

Путь 20. Платформа 2
Когда была маленькой девочкой и впервые попала в зоопарк, удивилась: у обезьянок хвостики сзади, а у мальчиков в садике они с другой стороны.

Путь 21. Платформа 1
Корни слов от Бога, всё остальное — дело рук человечес¬ких. У меня с ранних лет корневое зрение. Учителя удивлялись моему скорочтению, потом говорили, что от этого и свихнулась. Ну и подавитесь своими суффиксами с окончаниями в придачу.

Путь 21. Платформа 2
Я, как дура безумная, люблю слова. После каждого хочется останавливаться и долго-долго рассказывать о нём. Вот, скажем, произнесу: «До революции», и начинается где-то внутри: «До», «Ре»... Дальше должна идти «Ми», а получилось «Во»! И никакой «Фа», и вся «Соль» лишь в этом противном «во»! И ни-че «во»! «Ки-ри-лли-ца»! Здесь и крылья, и лица, и красота!

Путь 21. Полуплатформа
Завидую пингвинам, их Антарктида — большое мороженое.

Однажды, в одной никудышной стране, в которой ничего хорошего не происходит, случилось невероятное. Обыкновенный мужик смотрел телевизор и от уныния чуть было не заснул. Встрепенула череда деловых, государственных лиц.
«Неужели они все вместе при таких галстуках и костюмах не могут сотворить что-то полезного хотя бы для одного человека? Допустим случайно выбор пал на меня». Тут сон, как рукой сняло, он бодро встал, отправился на кухню курить, пить чай и думать.
«Нет, машина не нужна и квартира габаритная со всеми удобствами, и жена новая ни к чему. Людьми властвовать лень, зарплата, как и латка на штанах привычна и удобна. Детства, как воздуха хочется детства. Интересно, если бы вся страна возжелала этого? Неужели ничего бы не сдвинулось с места»?
Страна страдала, искала идею. От безделья, равнодушия люди потребляли водку и всякие её заменители в неуёмных количествах. Идея в политике, как клей в быту, нет клея под рукой, вот всё и рушится.
Ясновидящие они в любом государстве имеются. Одна среднепоставленная баба поймала мысль мужика, переварила, донесла до правительства, а те президенту подсказали. Тот чесал, чесал затылок и решился.
«Ах, была не была, надо сделать. Хоть один человек добром да помянет президентский срок».
Перед тем, как командой к мужику на Родину нагрянуть решили посовещаться. Жил в стране старец, ему и позвонили. Выслушали, ушам не поверили, совсем из ума выжил, буровит чёрти что.
Мужика отловили в супермаркете, он там селёдку брал под пиво. Испугали не на шутку, он селёдку за пазуху, а пиво на глазах изумлённой публики на пол.
- Говори, что для детства требуется.
- Песочницу в моём дворе восстановить.
- Пустяк, ещё проси.
- Лужи верните, те без бензиновых пятен.
- Сделаем. Ты давай, думай крепче, исполним в лучшем виде.
- Гудок заводской, народ прежний, чуть подвыпивший, а лица добром светятся: каждого встречного ребёнка по голове гладят, конфетку в карман суют.
- Выполнимо, нагоним киношников, сварганят. Ты для себя проси.
- Девчонку мою из общаги сможете отыскать?
- Фотографию давай.
- Не обманите?
- Дурак, тебе президент слово дал, всю страну на уши поставил. Валяй дальше чего хочешь.
- Сделайте снег оттуда пушистый – пушистый, как её ресницы и пусть на ней будет красное пальто с воротником из зайца, полушалок на голове, вязаные варежки, да ещё и валенки, валенки не забудьте.
- Ну, ты мужик и малохольный. Перекури пока. Включили магнитофонную запись разговора преэедента со старцем:
- Скажи, дед, детство сколько длится?
- Пока хочется необычного, значит детство.
- Существуют ли другие признаки?
- Ощущение дома, как божью данность.
Старца хоть и не привечали, но на слово верили. К народу правда не допускали, сами пользовались.
- Кончай дымить, иди сюда.
- Пусть меня в армию не загребут.
- Минутку, созвонимся с министром обороны.
«Так, так, понятно, слушаюсь».
- Оставляют при заводе, как незаменимый кадр, можешь вкалывать сколько душе угодно.
- Помогите с ней в один цех определиться, чтобы могли в столовке почаще на глаза друг – другу попадаться.
- Можно.
- Дружка моего тогда за хулиганку замели, а амнистию замылили. Выпустите, он полсрока отсидел.
- Погоди, прокурору брякнем. Повезло, прокурор даёт добро на амнистию. Мелкий ты человечешка всё же, проси покруче.
- Мне бы след от её валенок в руках подержать, а больше ничего и не требуется.
Понимаю, шутите. Вон телевизионщиков сколько понагнали.
- Дурак ты, мужик, совсем дурак. На вот пару стаканов шибани, икоркой красной занюхай, чёрной закуси и вались на боковую, а как проснёшься, так всё тебе и будет. И бабы в валенках, и друг после отсидки.
Уснул мужик счастливым – счастливым, да так и не проснулся, палёной оказалась водка та. А вот со страной что – то произошло. Песочниц во дворах понастроили. Детишек не обижают, пацанов за мелочи в тюряги не тянут. Короче, все хоть на миг, а попали в детство. Страна заулыбалась, смысл обозначился.
А следы её валенок у его могилы появились и снегом их не заносит и люди не затаптывают. Кружат они и кружат, и нитку красную от пальто от одного следа до другого ветер на руках носит. В цеховой столовке у мойщицы посуды из рук два стакана вывалились и разбились вместе. Она осколки собрала, сложила в вязаные варежки, попросилась подменить и ушла под пушистый – пушистый снег, чем – то похожий на её ресницы.

Путь 18. Платформа 2
Вот, скажем, метры измеряют и измеряют. А если их пронумеровать? Первый по праву достанется Гаспару Монжу. Высказала доктору, отшутился:
— Моржи обидятся.

Путь 18. Полуплатформа
Вера — это время на жизнь.

Путь 19. Платформа 1
Сотовая связь справилась с текстами туалетов. Стыд посрамлён - браво!

Путь 19. Платформа 2
Утрите сопли, счастье на локоть не намотать! Неловко как-то.

Путь 20. Платформа 1
Назовите номер, я сбилась со счёта. В камере хранения забронирую ячейку, она станет последним пристанищем. Когда душа живёт на вокзале, её никто не вправе выгнать из зала ожидания. Я отказываюсь жить, буду ждать. Помните, у Чехова: «Я чайка»? Стучитесь. Отвечу: «Я-чейка». Не стесняйтесь, ставьте в меня чемоданы.

Путь 20. Полуплатформа
Время — это вера в жизнь.

Путь 17. Платформа 1
Снег, обжитой людьми, теряет смысл. Люди в каждую снежинку готовы ступать ногой. Непостижимости снега в городе нет, он там белый песок карьеров, корчится от загубленной тайны невинности. Странно: кроме меня настоящий снег никому не нужен. Люди утеряли загадки троп, прут напролом — и всем хорошо. Когда всем хорошо, жди катастрофы.

Путь 17. Платформа 2
Люди, как и свиньи, состоят в основном из желудков. Я стану самой читаемой в мире. Подумают, полистают, отодвинут, главное — поглазеют.
— Скажи, милейшая, а есть ли у Вас щи горяченькие с косточкой из конституции?
— С кремлёвскими мозгами или местные сойдут?
И как шлёпнет по заднему месту — тут я и проснулась. Чаевых в карманах не оказалось. Вот я и не меню.

Путь 18. Платформа 1
Доктора на обходах галдят, как во время футбольных мат¬чей. Только мяч не один, нас полная палата. А игроки все в одинаковой до рези форме. Во мне навязчивая идея изобрести шнурки из тишины. Не знаю, с чего начать. Эдисон помер, думаю, с тоски, шнурки из тишины не вышли.

Хватит оргий! Орган на отдых. Пуповину Алого Поля отдать в прошлое. Орленку развязать руки. С пионеров героев галстуки снять. Бюст Ленина развернуть. Не гоже вождя волновать, пусть на улицу свою глазеет. Имя его супруги и соратницы на дворце пионеров отправить в тыловую часть здания. Свердловский проспект простить. Красную улицу перекрасить в противоположный цвет. Вот такая история с географией. Гуманитарии всех стран, улыбайтесь!

Путь 15. Платформа 1
— Мне врач не нужен. Дайте следователя.
— Вас что, обокрали?
— Кажется, да.
— Что пропало: кружка, ложка?
— Жизнь.
— Хотите, чтобы вернули?
— Нет.
— Тогда следователь зачем?
— У него лицо свежее.

Путь 15. Платформа 2
У нас стулья и те исколоты, а в каждой щели таблеток и микстур не на одну аптеку. Ранний рассвет — доброе время. Вольняшки хлеб с молоком завозят, переругиваются по-домашнему. Бутылки да булки по-доброму по попам шлёпают. Прежде те, кто за политику сидели, много что могли порассказать. А мы, дуры, одинаковые, одним войлоком набиты. Нам бы Веры да Воли.

Путь 16. Платформа 1
В молодых городах не опаздывают, там на опоздания времени не накопилось. В Риме, в Париже приходить на свидания вовремя неприлично. Когда счёт на века, монеты минут ничего не стоят. У меня нет сторон света и верха нет. У света лицо всюду, он без затылка.

Путь 16. Полуплатформа
Счастье - двуполо.

Путь 16. Платформа 2
К чему повторы? Мне достаточно подумать о кофе, вообразить вкус, запах, после этого пить не требуется. Оно во мне уже есть. Повторы глупы.

Открытые ящики, открытые сундуки и двери нараспашку – запахло мертвым – омерзительно, сладко, дико. Что тогда? Открывай дальше и ближе, ищи наставника и друга…в себе. А что в себе? Сундуки и ящики, двери и форточки. Если открыть все, кого-нибудь сквозняком надует. Надуют. Было. Ладно. А без этого скучно, размеренно так; руки оттикивают время, морщинят оттиски бывших: было – быдло – бы. Остервенился? Зря. Это они не со зла: «ничего личного». Вот и говорят уже по-американски – хитин парадный, а колупнешь – все та же сладкая падаль. Это сейчас крылья потускнели, а от розового восторга-испуга осталась просто краснота, и не губ краснота, а так – пролежней.
Ну, пожужживаешь еще – осенняя муха на балконе…
А когда-то…от имаго – к «Imagine», от майского чернокрыла – к «Beatles». Только вот землянику на полях жучины толстые сожрали, да норовят еще, сыто отрыгивая, похлопать по плечу: «Вам бы там побывать…» А чего там делать… после этих?

«На заре моей туманной юности»,
Когда «Windows» были просто окнами, окнами с занавесками из тюля.
Когда Майкл Джексон был просто маленьким негритенком,
Когда стихи Саши Черного были предпочтительней сочинений Андрея Белого,
Когда с утра за окном «Битлз» и «Роллинг Стоунз»,
Когда девчонки – все враз – обрезали юбки до запределья,
Когда жареная картошка,
Когда морской окунь горячего копчения и холодный чай,
Когда рубль в кармане делал равным с…, а зеленая трешка – даже с …
Когда ветер пахнул росами и черт знает какими, теперь утраченными ароматами, которые не снились никаким Шанель и Карденам,
Когда от такого ветра кружилась голова, а в ней пели девичьи губы,
Когда в магазинах…
Когда в кино…
Когда на танцах…
Когда Булгакова - взахлеб,
Когда Ремарк – товарищ по парте,
Когда коридоры не оканчивались стенами,
Когда флаги были красными, а солнце серпастым,
Когда зима была зимой, а снега – по пояс,
Когда песок пляжа не знал пластика бутылок и прочего «тетрапака»,
Когда березовый сок пополам с испуганным восторгом марта,
Когда … добавьте сами, что еще…
Ты тоже был счастлив?..

Открой нижний ящик письменного стола. Ну, понятно, - всякий хлам: кусочки провода, блокноты, линейка, крючки, шурупы, монеты. А это зачем? Баллон из-под дезодоранта. На кой черт? Читай. Буквы стерлись, названия нет? Осталось только «for men». По-немецки это звучит убедительнее, весомее как-то… Инструкция тоже стерлась? Попробуй восстановить. По памяти.
В миллионном городе мужиков не так много. Тысяч сорок. Инструкции нужны двадцати. Это чтобы знать, как из ничего сделать что-то. Вот в ящике всякой всячины навалом, а зачем? Выбросить? Или погодить – пригодится?