Седою,старой,в дреме у огня
Возьми вот эту книгу и, подряд
Читая,воскреси лучистый взгляд,
С каким впивают солнце два окна.

О,скольких ртутной грацией своей
Пленяла ты - навек или на миг,
Но лишь один в чертах живых постиг
Тоску души скитальческой твоей.

Согбенная годами и жарой
Ты шепчешь:маревом любовь всплыла,
Горами,как по лестнице, взошла
И в сонме звезд лик схоронила свой

 

Дождь,ведро ли,день,ночь ли -
Он бродит по аллеям,
Уныл,как знак вопроса
И мертвен,будто нежить;
Пусть набухают почки,
Но жизнь уже не склеить:
Прощения не просит,
Кто милостыней не жил.

Со смертью спор едва ли
Сулит ему успех и,
Пройдя под сенью краха
Свой университет,
Не выстрадать морали,
В уме рожденным эхом:
Жизнь - это розги страха,
А боль души - их след.

Свой взгляд роняя в гравий,
И лишний год не клянча,
Среди снующих жизней,
Влечется не живя;
Куда он путь свой правит,
Страх позабывшей клячей,
Неприхотливым слизнем,
И стоиком слывя.

 

Возраст - это замещение возможности вероятностью при каждодневном сокращении шансов.Роберт Уилсон.




Я в невозможное не верю,
Но вероятное - приму...
А принимаю потому,
Что не сулит оно потери...
И не грозит ни в коей мере
Ни безрассудству,ни уму.

Червь...

 

Как часто слово - отблеск страза,
Не тронувший сетчатки глаза,
А ворох слов - еще не фраза...
Червем зарывшись в мозга копи,
Я рыщу в поисках алмаза
В клубах удушливого газа
Невнятной мысли,раз от разу,
Как наркоман,обретший опий
На пике ломки,в транс впадая,
Заветный камень обретая,
Устав от рабского труда и,
В щепу разнесший сотню копий
С собой в борении,гадая,
Чиста ли в камне том вода и
Как огранить его,когда я
Им увенчаю мир утопий,
Сотканный из обрывков снов ,
Из твердых жизненных основ
И умозрительных услов-
Ностей,подобных зыбкой топи
Болот;и вот тогда улов
Мой станет зримой вязью слов,
Ради чего я жить готов
Последним воином в окопе.

 

Люблю...И все-то мне неймется
Поверить алгеброй убогой
Ту зыбкость,что не поддается,
Как и существованье Бога,

Ни разъясненью,ни разьятью
На части для разгадки тайны...
Любовь,как смерть и как зачатье,
Непостижима и случайна.

Хроника одной провокации.(Баллада).

Это было давно,в бытность первой семьи,
Когда люди общались с Творцом напрямую,
Все евреями были,и мясо свиньи
Не казалось нечистым ни им,ни Ему и

Жили дружно и весело – в поте лица
Надрываясь в трудах пропитания ради;
И рожали детей ,прославляя Творца,
Корчась в муках,с надеждой в грядущее глядя…

Нет,точнее,рожала.Отринув инцест -
Столь темна родословная женского племени,
Замолчу,обойду сей пикантный эксцесс,
На который не хватит ни сил мне,ни времени.

К делу.С сестрами в женах – а с кем же еще -,
Жили с Авелем Каин,трудились бок о бок,
Предоставлены сами себе,коль не в счет
Быть под строгим призором сурового Бога.

Так и шло б.Непонятно, какого рожна
Понесло их дарами задабривать Бога;
Ведь не нудил никто,как сейчас горожан
Обложила казна подоходным налогом.

Дале – мутно сказанье…Мне мыслится,что
Подношения были во всем идентичны.
A priori все ясно,неясно лишь то,
Почему вдруг Господь поступил неэтично,-

Ни с того,ни с сего принял Авелев дар,
Ну а Каинов «прЕзрел»,а проще – отверг…
Слаб был Каин,не смог он снести сей удар,
И бо был он ПРОСТОЙ человек,а не СВЕРХ.

Он пустился в разнос, и ,скорей по ошибке,
Как сказали б сейчас – в состояньи аффекта,
Споро братца пришиб,закручинившись шибко,
(это нынче убить,словно скушать конфетку)

(уповаю на воспоследование продолжения)

 

 

Комментарии(0)Комментировать

Без заголовка

Тьмы низких женщин мне дороже,
Чем возвышающий обман
И усыпляющий дурман
Женитьбы с ханжескою рожей.

 

 

"Мысль изреченная есть ложь"

Роберт Денсон.

Сонет.

Сначала чувство переплавить
В мысль внятную и обкатать,
Как колобок в мозгу;оставить
Томиться;после молча ждать

Эмбрионального развитья
До созревания плода;
Затем наощупь,по наитью,
С терпеньем Вечного Жида

Перебирать слова,как четки,
Чтоб абрис мысли воплотить,
Едва приближенный,нечеткий,
Вполне способный загубить

И чувство,что рождало мысль,
И мысли сокровенный смысл.

ФЛЕЙТА И БАРАБАН

У губ твоих, у рук твоих... У глаз,
В их погребах, в решетчатом их вырезе —
Сияние, молчание и мгла,
И эту мглу — о светочи! — не выразить.

У глаз твоих, у рук твоих…У губ,
Как императорское нетерпение,
На пурпуре, сияющем в снегу, —
Закристаллизовавшееся пение!

У губ твоих, у глаз твоих... У рук, —
Они не шевельнулись, и осилили,
И вылились в согласную игру:
О лебеде, о Лидии и лилии!

На лыжах звука, но без языка,
Но шепотом, горя и в смертный час почти
Рыдает сумасшедший музыкант
О Лидии, о лилии и ласточке!

И только медно-красный барабан
В скольжении согласных не участвует,
И им аккомпанирует судьба:
— У рук твоих!
— У губ твоих!
— У глаз твоих!

Заочная полемика о Шелли.

Мой вечный оппонент Ю.К.(Пора открыть имена героев - Юрий Косаговский) поместил свой "перевод" из романтика Перси Биши Шелли.Опять знакомая схема:берется подстрочник ,все с того же сайта (Subscribe.Ru),и дается малограммотное изложение стихотворения,язык коего похож на речь фашистского оккупанта из старых советских фильмов.Полемизировать с ним в сообществе - труд бесконечный и бесплодный,как просторы нашей Галактики.
Близких и адекватных подлиннику переводов я не отыскал,поэтому был вынужден переводить самостоятельно,чтобы дать свое прочтение Шелли.А так как понимаю его несовершенство,то и не мог поместить в сообществе,дабы не вводить в заблуждение читателей,не знакомых с Шелли,чем постоянно занимается Ю.К.По крайней мере,я пытался избежать насилия над русским языком.
Сначала подстрочник:

The Moon

Percy Bysshe Shelly

And (и), like a dying lady (подобно увядающей женщине) lean and pale (худой и бледной),
Who totters forth (которая нетвердой походкой идет вперед), wrapp'd in a gauzy veil (завернутая в прозрачную вуаль),
Out of her chamber (из своей комнаты), led by the insane (ведомая безумным)
And feeble wanderings (и немощным блужданием) of her fading brain (своего умирающего рассудка),
The moon (Луна) arose up (взошла) in the murky east (на темном востоке)
A white and shapeless mass (белая и бесформенная масса).

Art thou pale (ты бледна) for weariness (от истощения)
Of climbing heaven (от подъема на небо) and gazing on the earth (и рассматривания земли),
Wandering companionless (блуждания в одиночестве)
Among the stars (среди звезд) that have a different birth (которые имеют разное рождение),
And ever changing (и постоянно меняющаяся), like a joyless eye (подобно печальному взгляду)
That finds no object worth its constancy (который не находит ни одного объекта, достойного своему постоянству)?

Перевод Ю.К.:
как дама бледная что увядает


закрыв себя в прозрачную вуаль


из зала в залу бродит и не знает


откуда в памяти ее лежит печаль


- вот так взошла вся в белом на Востоке


с потерянным лицом… и взглядом светлооким…





бессильна и бледна от долгого пути


на высоту небес потратив силы… на вниманье


пытаясь на Земле чего-то здесь найти


пытаясь звезд не слышать -


новых… старых приставанье


устав… остыв… безумна и бледна


она летит … - невозмутимо холодна


Теперь мой:

Подобно леди бледной ,в увяданьи,
Вуалью скрытой,в немощном блужданьи
Нетвердой поступью в покоях дома,
Рассудком угасающим ведомой,-
На сумрачный Восток Луна взошла -
Бесформенно-бела.

Взобравшись нА небо,бледна,
Она,умаявшись от обозренья
Земли,блуждать обречена
Средь звезд,ей чуждых по рожденью,
И переменчива,как взгляд,что тщится,
За что-нибудь надолго зацепиться.

Жар Бытия не остудить ,
Огонь страстей не угасает;
Нас душит смех,где впору выть,
И Бред нам - Истина святая.

Холодно-трезвый ум - докука
Скорбям природного устава:
Как смерть святых - сплошная мука
Жизнь бедолаг,что мыслят здраво.

THE PAST

Ralph Waldo Emerson (1803-1882)





The debt is paid,
The verdict said,
The Furies laid,
The plague is stayed,
All fortunes made;
Turn the key and bolt the door,
Sweet is death forevermore.
Nor haughty hope, nor swart chagrin,
Nor murdering hate, can enter in.
All is now secure and fast;
Not the gods can shake the Past;
Flies-to the adamantine door
Bolted down forevermore.
None can reenter there, -
No thief so politic,
No Satan with a royal trick
Steal in by window, chink or hole,
To bind or unbind, add what lacked
Insert a leaf, or forge a name,
New-face or finish what is packed,
Alter or mend eternal Fact.



Перевод этого стихотворения,донельзя беспомощный и издевательский для Эмерсона и русского языка,появился в сообществе "Про искусство".Я слишком погорячился,по базарному дав отповедь автору перевода.Потом успокоился,подумал и стырил английскую версию.Будет настроение - попытаюсь перевести,хоть и не люблю стихи с рваным ритмом.

Мое (спешное и безалаберное) переложение

Не шибко получилось,но,по крайней мере,ближе к Эмерсону.

ПРОШЛОЕ.
Долг оплатить сполна,
Вердикт Судьбы принять,
Гнев исчерпать до дна,
И беды все унять,
Дверь за собой навек замкнув,
Желанным смертным сном заснув.
Надежде,ненависти,мести
Здесь хода нет - ни врозь,ни вместе.
На этом основаньи прочном
Самим богам не сладить с Прошлым.
Непроницаемо- тверда
Дверь,что навеки заперта.
Ни вору - изощренность рук,
Ни Сатане - блестящий трюк,
Не даст достичь заветной цели:
Внутрь просочиться хоть сквозь щели,
Переиначивая лики,
Все Прошлое перекроить и
Вплетать,по произволу,нити
Взамен утраченных(толИку
Прибавив жизни вялым листьям),
Меняя облик вечных Истин.

(Перевод Аллы Смирновой)

Как шар сухой травы по плитам мостовой,
По пыльному двору катает сердце ветер,
И мрамор оплела лазурь, как будто ветка,
В ночи открылась дверь - мой дом, спаситель мой.

И привкус табака, и мертвый соловей,
Испуганный зрачок, искривленные губы,
И сжавшийся кулак грозил небесной глыбе,
И вот твое лицо лежит в руке моей.

Мне кажется, оно картонной легче маски
И тяжелее, чем в руках ростовщика
Ворованный брильянт. В слезах твоя щека,
И ветка надо лбом, словно плюмаж на каске.

Ты - греческий пастух. Суровые черты
Трепещут в глубине моих ладоней жадных,
Твой нос - как птичий клюв с мазками крови ржавой,
Твой рот - могильный холм, твои глаза - цветы.

Зловещей чистоты алмазная игра,
Кто волосы твои запорошил звездами,
Кто увенчал твой лоб терновыми шипами,
Каких эпилепсий ты мученик и раб?

Скажи, что за беда твой взгляд заволокла
Отчаяньем таким, что выше не бывало,
И боль скривила рот, как вдовье покрывало,
Накинутое на лицо и зеркала?

Не надо нынче петь о лунном короле,
Стань, мальчик золотой, принцессою прекрасной,
Мечтающей в ночи о поцелуе страстном.
Нет, лучше юнгой стань на быстром корабле.

На мостик корабля ты вечером взойдешь
И тихо запоешь "Ave Maria Stella",
Под взглядом матросни пленительное тело
Заставит трепетать пронзительная дрожь.

Войти в тебя... гляди, как жезл поднялся.
На палубе гурьбой стоят матросы ваши,
Держа кулак в штанах и голову задравши,
Любуясь, как вонзен рангоут в небеса.

Откуда ты метешь, о королевский отпрыск,
Снег на листы страниц в твоей немой тюрьме?
Нет, ты не человек, ты торжество, ты отблеск,
Петух, поющий смерть! Фантом, живущий вне!

На войлочных ногах охранник, как гиена,
Подкрадется в ночи, нам преграждая путь.
А где-то, говорят, есть жаркая Гвиана,
Будь проклята она. Благословенна будь.

О нежность кандалов, ласкающих до дрожи!
О небо над тюрьмой, о милость палачей,
Прозрачность ранних утр, безумие ночей,
Обритая башка, тепло атласной кожи.

Давай мечтать о нем, плечах его литых,
Огромном, словно мир, жестоком и неверном.
Он обнаженных нас замкнет в своих тавернах,
На жарком животе меж бедер золотых.

Пленительный самец, как статуя, сложенный,
Чье семя окропит гвоздику и левкой,
Вот он твою ладонь берет своей рукой
И на бедро кладет, и ждет, завороженный.

Вкус грусти на губах! И терпкая печаль,
Растущая во мне, бессильная, как ярость!
Прощайте навсегда, возлюбленные ядра!
Мой дерзкий, мой хмельной, мой злой, и ты -прощай.

Не надо, мальчик, петь, оставьте свой задор,
Ты в деву превратись, послушайся, не мешкай,
Или ребенком стань, давно во мне умершим.
Меня еще тогда не разрубил топор.

Прекрасное дитя, вот мы с тобой вдвоем,
Склонись мне на постель, возьми его губами,
Впусти в себя, и он горячими толчками
Тебе расскажет о возлюбленном твоем.

Вот он поет о том, что больше никогда
Наездник молодой тебя не одолеет.
О мне б твое лицо, и круглые колени,
И шею нежную, о мне б твои года!

Украсть твою лазурь в зловещих пятнах крови,
Как воинство на смотр, я б смерти все собрал,
И собственную смерть, как статую ваял,
Чтоб это был шедевр на пьедестале-кроне.

Торжественный рассвет, ром, сигаретный дым,
Табачный ореол, тюремщики шеренгой
Парят в моей тюрьме. Здесь царствует один
Тот арестант-фантом с набухшею ширинкой.

Мелодия живет на сумрачной земле,
Как сутенера крик, протяжный, потрясенный,
Как каторжника вой, отчаянно-влюбленный,
Как висельника рев, взлетевшего в петле.

Так спят в шестнадцать лет и молятся во сне
Спасительной ладье, спасательному кругу,
Но ни один матрос им не протянет руку.
А рядом с ним другой спит, прислонясь к стене.

Ты видишь тех рантьерш? Послушай-ка, остынь,
Притворщик-лицедей, и, усмехнувшись горько,
Ты просто подойдешь и перережешь горло
Какой-нибудь из тех зажравшихся гусынь.

А как сойдет с небес железный всадник хмурый,
Невозмутим, как Бог, чуть различим во мгле,
Ты оказавшись с ним на выжженной земле,
Не бойся, не дрожи перед его прищуром.

Гранитная скала на шерстяном ковре,
Кулак прижат к бедру, вы слышите, идет он,
Его безгрешна плоть, и взгляд его наметан,
Он выберет тебя, как принято в игре.

Достанется ему прекраснейший юнец.
Как робок ты еще, неловкий недотрога.
Но успокой свой страх, уйми свою тревогу,
И в рот возьми его, как мальчик - леденец.

Впусти, как в темный храм, вглубь горла твоего
Мой воспаленный жезл, не дай ему пощады,
Покусывай, целуй, возьми его за щеку,
Глотай, и извергай, и отвергай его!

Чуть отстранись, взгляни, я все тебе отдам,
Он, устремясь вперед, твою пронзает душу,
Увидев, как он тверд, прекрасен и послушен,
Ты, низко поклонясь, скажи ему: "Мадам!"

Послушайте, Мадам! Здесь невозможно боле!
Здесь призраки живут! Тюрьма-фантом парит!
На помощь, мы летим! Ты всех нас забери
В небесный свой покой, благодаренье Богу!

Ты солнце позови, пускай укажет путь.
Всех петухов - под нож! Всех палачей - в колодцы!
За прутьями тюрьмы день злобно усмехнется:
Тюрьма - чтоб умереть. Запомнил? не забудь.

Нет у меня брони. И ненависти тоже.
Стою, незащищен, одетый в легкий плащ,
А над воротничком - полоска белой кожи,
Чтоб именно сюда поцеловал палач.

О солнце надо мной! Испанской ночи тяжесть!
Войди в мои глаза - они умрут с зарей.
Войди в мою тюрьму и дверь мою открой,
И уведи меня скитаться и бродяжить.

Проснутся небеса и травы поутру,
И птицы запоют, и лепестки прогнутся,
И черные луга росою захлебнутся,

И колокол пробьет. Лишь я один умру,
Приди ко мне сюда и в полночь разбуди,
Здесь обитаю я, приговоренный к смерти,
Что хочешь вытворяй: ругай, кусайся, смейся,
Терзай зубами плоть... Но только лишь приди.

Здесь есть еще пока немного сигарет,
Здесь есть еще о чем нам говорить и плакать,
Зачем же, трибунал, ты отдаешь на плаху
Убийцу, красотой затмившего рассвет?

Любовь, приди ко мне, ты проскользни по-лисьи,
Минуя коридор и лестничный пролет,
Изящней, чем пастух, и легче, чем полет
Подхваченных огнем осенних желтых листьев.

Сквозь стены проберись, охрану разбуди,
Взметнись по проводам, спустись по водостоку,
Молись и матерись, отдайся злу и року,
Хотя б за полчаса до смерти, но приди.

А в камере моей, открытой пенью сосен,
Под колыбельную медлительной реки
Качаются у стен пустые гамаки,
Их некогда сплели усталые матросы.

Развей же этот бред, мой утешитель - ад,
Где, к радости моей, прекрасные драгуны
Достали из штанов тяжелые бутоны,
И сокрушил меня их душный аромат.

Кто нацарапал здесь пленительную розу,
На гипсовой стене наш сокровенный знак,
Кто в камере упал на сгнивший мой тюфяк
И, утром пробудясь, меня не вспомнил сразу?

Придумай страшный жест, чем хуже, тем верней,
Кради детей, калечь, скрывайся от полиций,
Уродуй красоту и деформируй лица,

В Гвиану отправляй на каторгу парней.
О старый Марони, о нежная Кайенна,
Склоненные тела взволнованной братвы,
Он чей-то подобрал окурок из травы
И курит не спеша, чуть подогнув колено.

Средь сосен молодых, что устремились ввысь,
Средь папоротников посередине круга,
Он знает, возведут в священный сан супруга,
И терпеливо ждет, на локти опершись.

И старые коты спешат увидеть снова
Тот ритуал. И член ладонями обняв,
Хоть капельку росы, хоть искорку огня
Пытаются добыть из прутика сухого.

И паханы в кругу стоят, склонившись ниц,
Как перед алтарем. Не слышны разговоры,
Умолкли голоса и затихают споры,
И к небу поднялись окружья ягодиц.

Весь в жестах кружевных, как в платье подвенечном.
И, опершись плечом на сломанную ветвь,
Ты куришь. И летит дымок белесый вверх,
А каторжники все, как в танце бесконечном,

Вальсируя в траве, придут, чтобы забрать,
Отнять по-воровски у этих губ любимых
Сладчайшее кольцо взметнувшегося дыма,
Одно кольцо всего. О торжествуй, мой брат!

Стальное божество, невидимое, злое,
Стоишь, невозмутим и недвижим, пока
Поющая струна большого гамака
Не вознесет тебя, поднявши над землею.

И вот твоя душа с высоких гор глядит,
Поющая взахлеб, парящая, как в танце.
Здесь беглый арестант лежать в траве остался

Без мыслей о тебе и с пулею в груди.
Мой мальчик, воспари, и я с тобой сольюсь,
Мне важно, чтоб и здесь я оказался первым,
А на двоих один глоток тягучей спермы,
Чтоб оплодотворить супружеский союз.

Прижмись ко мне сильней, и я в тебя войду,
Дугою изогнись, и я лишусь рассудка
От счастья обнимать последнего ублюдка,
Какого только Бог мог сотворить в бреду.

Мой мраморный солдат бросается в геенну.
Испепели меня! я к гибели готов!
Ну что же вы, смелей, вылазьте из прудов,
Болот и грязных луж, отравлены гниеньем.

Погубленные мной! Придите же за мной!
Измученный Давид, я жизнь тесал, как камень.
Но красота, Господь, я ей служил - руками,
Плечами, животом и клеткою грудной.

В курятнике петух и жаворонок гальский,
Молочницы бидон и крона надо мной...
Все это ясный нимб над аспидной тюрьмой.
Еще квадрат окна и шум шагов по гальке.

Я вот он, господа! Когда придет конец
И голова моя с твоей на плаху ляжет,
Пускай потом она подкатится поближе
К тебе, к твоим плечам, мой ангел, мой птенец.

Трагический король с изломанной улыбкой,
Впусти меня в твои зыбучие сады,
Где ты дрочишь один, застывший у воды
И отражаясь в ней, зеленоватой, зыбкой.

В горячечном бреду, в неосторожном сне,
Я знаю, что любовь - всего лишь мальчик-призрак,
Что промелькнет в зрачке, как в замутненной призме,
Чей взгляд меня распял на каменной стене.

Не отвергай, когда звучит мотив святой
В языческом твоем цыганском сердце. Боже!
Я от тоски загнусь, коль не удастся больше
Прижать тебя к себе, накрыть тебя собой.

Прости меня, мой Бог, я прожил недостойно!
Но все же я страдал, и плакал, и тонул,
И с мукой покидал любимую страну,
Так может, хоть теперь, Господь мой, я спокойно
В твоих руках усну.

В чертогах ледяных, надежных, как броня,
В обители твоей. В смятении великом
Не я ли, мой Отец, тебя восславил криком:
"Да будет вечно бог, что пестует меня!"
Гермес с нежнейшим ликом,

У смерти я прошу, чтоб подарила ночи
Спокойных долгих снов, беззвездный небосвод,
И колокольный звон, и больше ничего.
Вот разве что еще гирлянду ангелочков
На елку в Рождество.

Еще не завтра я взойду на гильотину,
И к темным небесам не завтра вознесусь.
А выше этажом мой бог, мой Иисус
Не спит. Его ноги в подкованном ботинке
Я головой коснусь.

Спит мертвым сном тюрьма. И мы тревожно спим.
Спит рядом за стеной сосед мой - эпилептик.
А нашим морякам по бесконечной Лете,
Не просыпаясь, плыть к Америкам другим.

Эдгар Алан По

"ВОРОН"


Как-то в полночь, в час когда я, в думах изнемог, листая
Том причудливых учений, в Лету канувших давно,
Задремал я, только вдруг, я услышал тихий звук,
Словно чей-то робкий стук, стук в замерзшее окно.
"Это гость, - пробормотал я, - постучал в мое окно,

Гость, и больше ничего.


Ах, как в памяти сейчас, ожил тот декабрьский час:
Умирающие угли тень роняли на ковер;
Годом каждое мгновенье мне казалось,- ни забвенья
Не найти, ни утешенья по утраченной Ленор,
Лучезарной юной деве, что в Раю зовут Ленор,

Безымянной с этих пор.


Занавески цвет багряный, тихий шелест ее странный
Ужасом меня сковали, незнакомым до того;
Трепет сердца унимая, встал я,страхи разгоняя,
"Это гость, - все повторяя, - постучал в мое окно,
Поздний гость, в ночи блуждая, постучал в мое окно,

Гость,и больше ничего.


Но душа окрепла вскоре и, уж не колеблясь боле,
"Сэр - сказал я, - или Миссис,оправданье мне одно:
Предавался я печали, Вы врасплох меня застали,
Вы столь тихо постучали в поздний час в мое окно,
Что я Вас едва расслышал..." - распахнул свое окно -

Тьма, и больше ничего.


Вглядываясь в ночи темень, мыслям,полным опасений,
Тем, что смертный не решался предаваться до сих пор,
Я отдался. Тьма молчала. И ничто не нарушало
Тишины. Вдруг прозвучало слово шепотом: "Ленор".
Это я шепнул и эхо воротило мне: "Ленор"...

Только. Больше ничего.


В кресло я присел несмело, вся душа во мне горела...
Скоро стук я вновь услышал,явственней,чем до того:
"Это, верно - я сказал, - верно, ставень застучал,
И причину указал стука робкого в окно.
Ах, уймись, сердцебиенье, тайна дома моего -

Ветер, больше ничего!"


Распахнул я ставни настежь, и, как ввергнутый ненастьем,
Статный Ворон - символ дней, что в Лету канули давно,
Безо всякого почтенья, в наглом самоупоеньи,
Не помешкав ни мгновенья, миновал мое окно.
И, вспорхнув на бюст Паллады, миновав мое окно,

Сел, и больше ничего.


Черный гость не шелохнулся. Я невольно улыбнулся:
Так вальяжно и угрюмо Ворон крылья распростер.
"Ты мечом не препоясан, но не трусь, тут безопасно,
Гость суровый и безгласный, что покинул царство гор.
Как зовут тебя в Аиде, что сокрылся в недрах гор?"

Каркнул Ворон: "Nevermore".


*Изумленный, не без страха, складной речью важной птахи,
Замер я, хоть мало смысла содержал ответ его:
Всякий может удивиться,коль неведомая птица
Вдруг на бюсте угнездится, залетев к нему в окно;
Птица ль,тварь на бюст садится, залетев к нему в окно,

С кличкой странной "Nevermore".


Одинокий,но не жалкий, с бюста снова он прокаркал
То единственное слово, как души своей клеймо.
В нем ничто не шевельнулось, и перо не шелохнулось...
"И друзьями, - мне взгрустнулось, - Я покинут с давних пор,
А с рассветом Он расстает, как Надежда с давних пор..."

Молвил Ворон: "Nevermore".


Тотчас я застыл на месте, столь ответ тот был уместен.
"Верно,птица, - я промолвил, - повторяет сущий вздор,
Что молол хозяин прежний, бившийся с Судьбою прежде,
Чем утратить все надежды, и Судьбе своей в укор
Бормотал рефреном песню, спетую Судьбе в укор:

Never, never, nevermore".


Ворон вел тропинкой зыбкой, от печали до улыбки...
Сел я в кресло, созерцая птицу, бюст, мое окно;
Я напряг воображенье, в цепь слагая впечатленья,
Чтобы уяснить значенье крика гостя моего,
Призрачной зловещей птицы - гостя дома моего,

Каркнувшего: "Nevermore".


*Мнилось, запахом кадила, воздух в комнате сгустило,
Под незримым Серафимом всколыхнулся вдруг ковер.
"О, бедняжка! - я вскричал, - то Господь тебя послал,
Чтобы ты отсрочку дал горьким думам о Линор;
Дай же мне глотнуть забвенья по утраченной Линор."

Каркнул Ворон: "Nevermore".


"Птица ль, дьявол! - я изрек. - Зла исчадье, ты - Пророк,
Искусителем ли послан, бурей ли тебя внесло;
Молви мне без промедленья, обрету ли избавленье
В час кручины и сомненья, остудив свое чело,
Дашь ли ты травы забвенья остудить мое чело."

Каркнул Ворон: "Nevermore".


"Птица ль, дьявол! - я изрек. - Зла исчадье, ты - Пророк,
Ради Неба, что над нами, ради Бога моего;
Я истерзанной душою встречусь ли в Эдеме с тою,
Кого, может быть, не стою, с моей ангельской Линор;
С той, одной, кого в Эдеме ангелы зовут Линор,

Каркнул Ворон: "Nevermore".


"Это слово - знак разлуки, птица ль ты иль символ муки;
Убирайся в ночь и в бурю, в черный дьявольский простор,
Не страшней, чем эти грозы, твои лживые угрозы;
Клюва своего занозу вынь из сердца моего...
Пусть останусь одиноким, прочь из дома моего!"

Каркнул Ворон: "Nevermore"!


И сидит он, не взлетает, и молчит, и не кивает,
Оседлавший бюст Паллады прямо над моим окном;
Лишь глаза его мерцают - блики ада отражают,
Да свет лампы тень роняет предо мною на ковер...
И душа моя, подобно тени павшей на ковер,

Не восстанет - Nevermore.



06.07.2007. 17:04.