Сегодня во всех интервью и мемуарах, повествующих о советских временах, можно прочитать душераздирающие рассказы о цензуре – о том, как фильмы закрывали, песни запрещали, а в сатирических монологах делали огромные купюры. Сегодня, когда поток обрушивающейся на нас ежедневно информации больше напоминает реки помоев, трудно сказать, чем же все-таки была цензура советской поры – злом или благом. Вот что рассказывают о ней очевидцы.
Олег Басилашвили: «Даже через столько лет в КГБ блюли честь своего мундира»
«В фильме Эльдара Рязанова «О бедном гусаре замолвите слово…» мой герой Мерзляев должен был быть военным чином из жандармерии. Проще говоря, сотрудником КГБ времен царизма, в знаменитом голубом мундире – «И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ». Для меня уже был сшит мундир с эполетами, и я в нем выглядел весьма представительным. Однако товарищи из КГБ, прочитав сценарий, поставили свое условие: Мерзляев не должен быть сотрудником жандармерии. Кто же он тогда? «Пусть будет просто чиновником», – ответили они. Даже через столько лет в КГБ блюли честь своего мундира. Сняли с меня мундир, одели в штатское. Но мне кажется, что так даже интереснее: в конце концов, эти товарищи всегда действовали в штатском».
Юрий Энтин: «Песню Маркиза из кинофильма «Достояние республики» обвиняли в пропаганде… детского алкоголизма»
«Были у меня в связи с этим серьезные истории. Например, песня Водяного в советское время так и не была издана, потому что в вышестоящих инстанциях решили, что это… песня диссидента. Сказали, что слова «Эх, жизнь моя, жестянка, да ну ее в болото! Живу я, как поганка!» мог петь только человек, недовольный существующим строем. А песню Маркиза из кинофильма «Достояние республики» обвиняли в пропаганде… детского алкоголизма, она ведь начиналась словами: «Шпаги звон, как звон бокала, с детства мне ласкает слух». В 1985 году, когда готовился к выходу сборник моих лучших песен, Горбачев начал свою антиалкогольную компанию. В результате ни первая, ни вторая песня в него не вошли. А мне тогда здорово влетело. Помню, как стоял в дубленке в издательстве «Советский писатель», а «правильные» писатели и чиновники сидели, развалясь, и прорабатывали меня. Потом, когда и с моей помощью произошла революция 1991 года (мы с женой были на баррикадах), у меня вышла книга «А мне летать охота!» Я включил туда два этих злосчастных стихотворения. А какая дивная история произошла с песней к фильму «Стоянка поезда три минуты», автором сценария которого был Марк Захаров, а режиссером – Александр Орлов, поставивший впоследствии картину «Женщина, которая поет». Там были такие слова:
Вот обычный цветок гладиолус,
Только выводы делать постой.
Говорит мне мой внутренний голос:
Гладиолус – цветок непростой.
А почему здесь то? А почему не это?
Вопросов сразу сто, а вот ответов нету.
И вот меня вызвали на ковер и стали пытать. В прямом смысле этого слова! Говорили: «Признайтесь, что вы имели в виду?! На что вы этими стихами намекаете?!» А это была всего лишь пародия на зануду и лжефилософа, который из всего делает проблему.
Из-за строчки «Величество должны мы уберечь от всяческих ему ненужных встреч» девять месяцев не выходила пластинка «Бременских музыкантов». Фильм уже вышел, а она была под запретом! Ну и апофеоз всего этого – слова из той же сказки: «Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы!» В этот момент как раз построили Кремлевский дворец съездов. Вот и сочли, что это – намек. «Чунга-Чангу» критиковали за пропаганду чужой страны: а вдруг она капиталистическая?!»
Валентина Шарыкина: «Брючный костюм – самую модную в то время вещь! – надевать запрещалось. Короткую юбку – Боже упаси!»
«Больше всего мне запомнились не замечания идеологического характера, а запреты, связанные с одеждой. Для меня – молодой женщины – они были более актуальны. Например, брючный костюм – самую модную в то время вещь! – надевать запрещалось. Короткую юбку – Боже упаси! Правда, Наташа Селезнева все равно приходила в мини, так наш бедный режиссер бегал перед съемкой и одергивал всем юбки – опускал их так, чтобы они закрывали коленки. Я вам больше скажу: в те времена за нравственностью следили не только специальные органы, но и рядовые граждане. В спектакле «Дон-Жуан, или Любовь к геометрии» по Максу Фришу я играла проститутку Миранду. У меня была сцена с хозяйкой публичного дома Селестиной, во время которой последняя учила мою героиню искусству соблазнения мужчин. В частности, она давала такие рекомендации: «Необязательно носить комбинацию. Это может ошарашить мужчину, но не отпугнет навсегда». Значит, под платьем надо быть голой. И вдруг в зрительном зале встает человек и кричит: «Безобразие! Пошлость на советской сцене!» Представляете, прямо во время действия! А сейчас пошлость – сплошь и рядом. Правда, советской сцены больше нет, только это всех и оправдывает».
Ефим Шифрин: «Меня с моей «Люсей» восемь лет «вырезали» из юмористических программ»
«В советское время славу нам составили совсем не те монологи, которые мы любили, а те, которые были эфирными. Меня, например, с моей «Люсей» восемь лет «вырезали» и оставляли за кадром немногочисленных юмористических программ. И я уже настолько отчаялся, что в 1983 году согласился на урезанный вариант этого монолога. Можете себе представить: «Люся» – и то урезанная?! Обычную, совершенно не представляющую собой опасности бытовуху сократили ровно наполовину! Сейчас даже смешно об этом вспоминать. Например, я звонил Люсе, когда она делала операцию. И то, что я ее отвлекал, вносило какую-то остринку, какой-то трепет от несоответствия ее и моих проблем. Но даже это не могло пройти. Вот почему у меня к «Люсе» приблизительно такое же отношение, как у Хазанова к «Кулинарному техникуму».
Михаил Мишин: «Я ни в коем случае не оправдываю цензуру, но художественную, наверное, ввел бы завтра и лично возглавил»
«Конечно, какие-то вещи цензура не пропускала. Но, как показывает практика, из такого положения всегда можно было найти выход. Приходилось формулировать мысль иначе, и иногда получалось гораздо лучше. Вообще, они же цеплялись не столько к мыслям, сколько к словам. У нас в какой-то оперетте были слова: «Ее глаза горят, как маяки!» Не пропустили! А тогда как раз начиналось движение «Маяков коммунистического труда»! Но были и серьезные случаи – людям картины закрывали. Многие, как потом выяснилось, правильно. Я ни в коем случае не оправдываю цензуру, но художественную, наверное, ввел бы завтра и лично возглавил. Но у нас в России ее вводить нельзя, потому что она из художественной моментально превратится в идеологическую. Вы только посмотрите на тот мутный поток помоев, который льется на нас из всех щелей! При советской власти просто невозможно было представить себе такой низкий уровень качества художественных произведений».
