мне самому уже надоело,
что моё небо на реставрации/

Хватит, хватит уже издеваться,
пожалуйста, остановись, прекрати,
клянусь, я никому не выдам твой мировой секрет
твою величайшую тайну про боль.

Ты мечтаешь стать кулинаром,
что ж, хорошее занятие, и блюда все твои — объедение,
но я повторяю тебе: остановись:
ты тенью пробрался в мой дом, пока я спало безмятежно,
ты украл моё сердце, промыл его тщательно под струёй
хлориванной воды,
выжал его со всей своей злостью,
со всей своей ненавистью
и теперь то сдираешь кожу с него, то тыкаешь
рукояткой ножа.
Оно утратило свой первоначальный цвет,
аромат и чувство юмора.

Я уверяю тебя: ничего страшного,
у меня пустота за рёбрами, хм, с кем не бывает,
у меня всё почти нормально, у меня всё почти обычно,
мы (я и пустота за рёбрами) не имеем к тебе претензий.

Только разрежь же ты его, наконец! Прожарь хорошенько,
так, чтобы слюнки текли у каждого при виде котлеты из моего сердца,
чтобы каждый клиент твоего Макдоналдса возжелал гамбургер
с аппетитной сердечной начинкой.

Хватит, хватит, прекрати же каждый раз его оставлять
на разделочной доске, на него же липнут мухи,
оно скоро начнёт вонять,

Хватит, хватит, я уже поклялось:
я никому не скажу, что твою великую Боль зовут Одиночество,
и что нет никого в нашем городе (стране, континенте, галактике)
на тебя похожего.
Смотри, этот клиент вот-вот спросит, почему этот кусман сырого мяса
не приготавливают к продаже?
Вот-вот попросит поджарить part of me
и подать за стол в дуэте с картофелем фри
и вредной колой.

Ты уж не тормози,
сделай все, как просят твои клиенты,
ты отличный повар.

Если ты будешь плакать, то я
соберу все твои слёзы специальным сачком для супер-горьких слёз
(моими губами)
и верну обратно небу.
Тогда пойдёт солёный-пресолёный дождь, будет идти неизвестный срок,
с неба будет падать жемчуг твоих бед,
а я собирать его и делать ожерелье для тебя.
Правда, здорово?..

Если ты будешь хмуриться, потому что ветер холодный,
Я выключу все ветра секретной вырубалкой,
Я расскажу тебе, куда летят самолёты,
И где умирают пугливые стрижи,
чтобы ты могла утешить их своей красотой.
Правда, здорово?..

Если ты останешься одна на целой планете,
потому что все умерли (ну, или предали),
Я буду тем, кто вернется к тебе, будучи мёртвым,
Я буду тем, кто не умеет предавать
(потому что пропустил урок предавания в школе
По безвредной причине ветрянки)
Правда, здорово?..

Но есть одна незадача.
Если я подхожу к тебе на расстояние выстрела
( в данном случае на дистанцию вытянутой руки)
ты оборачиваешься и быстро уходишь прочь,
бросая «мол-у-меня-неотложные-дела»
Когда ты так говоришь, ты каждый раз уходишь
Кормить чаек батоном на берегу нашей реки.
Почему ты врёшь?..
Ты хоть знаешь, откуда там чайки?..
Я позвал их с гор для тебя.

Один приятель по переписке посоветовал мне отстать от тебя,
Дескать, ты невозможно красивая,
А моё лицо в шрамах, нет правой ладони, и хожу я с трудом.
Но в детстве мне внушили:
Внешность не важна для любви, важно то, что внутри,
Важно, чем ты дышишь,
А не как ты выглядишь.

Ведь это правда, моя милая?..
Заканчивай откармливать чаек, приходи ко мне,
Я буду коллекционировать твои вдохи-выдохи
и собирать жемчуг слёз губами.

ps. я понял зачем писатьподобное (г-но) становится гораздо легче.

Между нами гигантская пропасть,
Это пропасть соткана из чёрных дыр, а чёрные дыры,
в свою очередь возникают при отказе сближения.

я не свыкся с твоим решением.
я не знаю, смогу ли свыкнуться с ним в принципе.
но если ты заплачешь — я протяну тебе руку, какие бы страны нас не разделяли.
есть одно но — моя рука тебе сто лет в обед не нужна.

но (но номер два) с тех пор, как ты сказал(а), что мы никак ну не можем быть вместе...
все вкусности потеряли вкус
все цветы потеряли запах
все ветра потеряли свои прикосновения

возьми свои слова назад
чёрт побери!

А кем ты хочешь стать?

Я хочу стать продавцом воздушных змеев,
Или скупщиком пряных снов,
Но больше всего я хочу стать ловцом во ржи.
Это когда много детей бегают по полю, где растёт рожь,
золотая и мягкая, а за полем начинается пропасть.
Когда дети увлекаются, они могут упасть в пропасть,
и вот тут-то я их и спасаю. Это моя профессия.

Много взрослых людей говорило мне, что нет такого занятия,
Для сознательного умного человека.
Но я не хочу взрослеть, ведь когда взрослеешь,
Приходится умирать. А это несколько скучно (?).
Хочу также работать тем, кто росу раскидывает по траве
ранним утром. Или звёзды по небу вечером.
Ещё интересно работать колдуном
Или супер-героем. Вот это по мне.

Какой смысл сидеть в тесных серых коробках и пялится в монитор
на столбцы цифр? Окститесь! Это сделано задолго до вас!
Все правила придуманы, а примеры высчитаны.
И скоро совсем переведутся те люди, что чистят луну
или заставляют Время идти тихой поступью.

Мой фрак оттенка угля висит в шкафу.
(Бугимен не трогает его, Бугимен сам боится фраков)
Раньше я думал, что именно в нём я поведу тебя под венец.
Но ты сказала, что не выйдешь замуж за того чудака,
в графе профессия у которого стоит: учитель доброты.

Дескать, на today это самая низкооплачиваемая proffession.
Но я выхожу в поле ржи снова и снова и не даю детям сорваться в лапы
тьмы.

А мой фрак ещё годится для бракосочетания.

Так что подумай, скоро
мне дадут премию — карамельками и частицами удачи и света.

Всё чаще думаю, вот бы взять да и запрыгнуть
в жёлтый кабриолет, умчаться за тридевять земель
На побережья сладкого моря, и там встретить тебя.
А ты стоял, как всегда, неподвижно и смотрел бы куда-то вдаль,
Не замечая меня, как всегда.

Это неважно в принципе, что ты не видишь меня,
Наверное, в детстве на меня навели особое проклятие,
Проклятие быть невидимым для любимого человеке,
Поэтому мой голос сливается с шумом волн,
Поэтому моя тень сливается с барашками пенными.

Мне часто говорят, что я инопланетянин, у меня кровь странного оттенка,
И за всю свою сознательную жизнь я не сумело научиться считать.
Но на мой голос всегда ласточки приносят снежинки кружевные,
Но от взмахов моих рук возводятся баррикады защитные,
Но от вздохов моих затихают бомбёжки и др. террористические акты.

А вся проблема в том,
Что ты стоишь на берегу моря, сладкого, беспокойного,
И никак не можешь понять я — бриз, не можешь меня увидеть,
На мне очень древнее проклятие,
Даже сам Мерлин не в силах такие штуки снимать,
И какое громадное расстояние разделает нас:
Тонны неуверенности и спрятанных желаний.
Желания спрятаны на чердаке, они уже извелись до предела,
Скоро вылетят наружу, и тогда,
Я наброшусь на тебя и запеленаю целиком
В одну гигантскую волну.

А кровью своей, инопланетянтской, странного оттенка,
Выжгу на коже своей имя, как заклинание,
Как будто оно поможет мне снять проклятие,
как будто оно поможет мне перестать быть бризом.

...И всё чаще я думаю, то ты такой и где ты пьёшь чай с молоком, и за что бы ты полюбил(а) меня.
Вся сложность в том, что я не знаю твоей страны, твоего языка, твоего лица и манеры речи, но разве это важно?..
Равенство душ — я долго верил в то, что непременно есть вторая, такая же душа, как и у меня, пока не обнаружил на своей бирку: «Найден брак. Выпущено в единственном экземпляре».
С тех пор я надеюсь найти, хотя бы какое-то сходство, но трудно кого-то искать, если заранее знаешь, что вероятность, находясь в толпе, захлебнуться морем твоих глаз, равна нулю. Хотя ноль — это достаточно оптимистичный прогноз. Плоскость по сторону минус куда грустнее.
Я не буду загадывать дату нашей с тобой встречи, но говорят, вера творит чудеса, давай заплатим атлантам, чтобы они не бросали небо и заодно верили, что мы найдём друг друга.
И не будем позволять себя той мысли, что, возможно, мы уже пропустили друг друга.

Мы и так знаем это.

Но, слушая прибой моря или скрип ржавых качелей, ты всё же знай, что где-то есть на этой (или не на этой) земле человек, который любит тебя, не зная в лицо, любит бескорыстно и заочно, за то, что ты тоже покупаешь кучу воздушных шариков, а после протыкаешь их иголками, потому как они неспособны поднять тебя вверх.
Сегодня я по реке отправлю бутылку с запиской: «Не отчаивайся. Мы встретимся».
Только не грусти и пусти пару воздушных шариков в небо, они прилетят ко мне, и, когда я их увижу, я буду знать, что это ты.
А как тебя зовут, и где ты имеешь привычку пить чай с молоком — в принципе неважно.

Мы встретимся,
 будучи чёрными кошками,
или двумя молодыми ветрами
В следующей
Или послеследующей жизни.
Особенно если поверим в сказки.

И никто не скажет тебе, что с этим всем бедламом жизненным делать.
Потому что великий и ужасный Никто отошёл пообедать ещё полвека назад, да и забыл про тебя, а на обед была пицца и не размороженная, а живая, из итальянского ресторанчика, в котором ты никогда не был.

Люди у которых есть своё место.
Они не мечутся, редко испускают влагу из уголков сгиба их глазниц, а если и да, то только рыдать, громко, со вкусом и недолго, как правило. Они всегда знают, как решить образовавшуюся проблему, а если не решать — то на кого её скинуть, да побыстрее. У них красивые руки, ухоженные личики и аккуратная одежда. Они могут позволить себе быть любыми — от оторвы и до пай-деточки. Круг увлечений — любой. Изменчивы и ускользающи.
Причина в том, что у них есть своё место, они уверенно держатся за него, и не заставляют себя делать что-либо — течение несёт их к фьордам и заливам их мечты.

Люди, у которых нет своего места.
Эти всегда в движении, в нервной лихорадке, перебирают бумаги на столе, складывают простыни скомканные в кровать, вытирают пот со лба, бесятся, оттого, что они не гениальны и не талантливы, сгорают от очередной неудачливой влюблённости, хотят постоянно бросить всех и вся, и не из-за непостоянности характера, а потому что реальность надоедает им скорее, чем собственные выдумки. Как правило, много спят, обожают птиц, постоянно грезят о какой-либо стихии, всемирном всемогуществе, одержимы идеей изменить мир, причём кардинально, но не по причине собственного эгоизма, а в том заблуждении, что так будет лучше для всех. Чаще всего, выливают переживания по поводу несовершенства места обитания куда угодно — картины, бумага, ткань, др. люди и т. п. Плохо выносят критику. В половине случаев быстро привязываются, другая половина вообще не привязываются ни к кому и ни к чему, странники иллюзий.
Чувствуют отчуждённость и непринятие их поведения, иногда пробуют переделать себя, но, данный синдром так себе лечится.
Потому как Так Себе вылечил себя Эффералганом от инсомнии и ушёл завтракать.
Свежим беконом, который ты никогда не пробовал, потому что тебя нет в принципе, ты — буковки в этом бесполезном тексте.

письмо для С. С.
чёртова коробка. чёртов фильм. чёртов ты.
ну неужели я настолько некрасив?..


Ну что тут такого?
Подумаешь, что ты сказал мне, что некрасивый и поэтому мы бы не смогли играть двадцать лет в игру «слабо-неслабо». Подумаешь.
Я всегда был в курсе, что я уродлив. Что нос у меня не-такой-как-полагается, того же сорта губы, овал лица, подбородок, глаза... А вот мои глаза не трогай! Слышишь! Я говорю тебе: не смей говорить о моих глазах что-либо плохое. Глаза — всё, что есть у меня. Точнее, испуганные глаза — всё, что есть во мне внешнего, за что мне бы не было стыдно.
Не говоря уже о внутреннем.
Ты всегда прятал от меня ключи в свои графства.
Я всегда оставлял ключи от своих королевств в кармане твоей серой куртки.
Вообще, я тебя не любил никогда.
Да-да.
Произнесу это тысячу, нет, двести раз, нет, двести миллионов раз и поверю, вот увидишь.
Но когда я объеду всю Европу и Адриатику особенно, я буду помнить

что у тебя были зелёные, как и у меня глаза
что ты написал мне, что я некрасив, в тот момент, когда этого нельзя было делать
что тебя отец бил и вообще ты сам не канон высшего изящества и походка у тебя смешная и ты пухлое
что для меня ты был «лучше не бывает»
что я сомневаюсь в твоём поле. это не шутка. наверное.
что я чуть зеркало не разбил, но тут брат проснулся
что у тебя была сестра
и что тебе всегда было плевать на меня
к чему я это всё пишу?
да так... просто...

я хотел сказать только, что переложил ключи на столик возле комода
я и всё же разбил зеркало
потом купил такую же коробку. как в том злополучном фильме, залез под одеяло с головой и шептал заклинания, меняющие внешность на более привлекательную
и что ты думаешь?
ни-че-го

береги себя, в общем, вижу, нам не по пути

— Ты не знаешь, на какой улице я живу! Ты вообще меня не знаешь!

Всё, как обычно.
Когда-то я мечтала творить шедевры, поливать бархатцы перед домом и сажать новые саженцы, и это были недостойные и честолюбивые мечты, правда, последние две таковыми не кажутся, потому что читающие это не знают истинных причин. Поливать бархатцы — чтобы ты видел, какая я добрая, и как умею заботиться о природе, сажать саженцы же — потому что ты их тоже сажаешь. Вот и всё. На самом деле, я лицемерная эгоистка, но это не имеет значения, по-твоему мнению, все на земле — эгоисты. Все всё делают только потому, что им что-то надо для себя или они желают самоутвердиться.
Не стану скрывать своих эгоистичных намерений. Я действительно кое-что хочу от тебя, и самоутвердиться было бы неплохо, вот такая я нехорошая. Правда, ты утверждаешь, что 83% населения ещё хуже меня. Это даже лестно.

Где ты живёшь? Ты утверждаешь, что мне неизвестен твой адрес, но ты заблуждаешься. Я знаю твой адрес наизусть. Адрес твой: моё тело, моя голова, все свободные помещения сданы в бесконечную бесплатную съёмку человеку с именем Ты.
Какую чудесную жизнь ты ведёшь в моей голове! Ты выгнал оттуда всех остальных людей, оставив им тесную комнатушку с вывеской «Остальные. Те, которые не входят в понятие ТЫ». Я не говорю о родственниках и особо близких друзьях — нет, они в совершенно другой плоскости, чем ты, но все случайные заманчивые знакомства, грозившие вылиться во что-либо замечательное, все лица, рамы и планы на других людей нагло подвинуты тобой.
Ты просыпаешься поздно, часов в двенадцать, выходишь на балкон, чтобы проведать, не всё ли в порядке с твоей геранью. Честно говоря, представить не могу, кому нужна твоя сиреневая герань, воров в городе, придуманном для тебя (или тобой?..) никому не нужна. Герань всегда в порядке, цветёт и благоухает, ветры ей нипочём, как и насекомые. Тогда ты смотришь за рассвет, выпивая кофе или какао, и прямо в пижаме идёшь дразнить уток, что миро плавают в пруду. Пижама отличная, бордовая в тёмную полосочку. Утки бросаются от тебя в разные стороны, ты радостно хохочешь и пускаешь бумажные кораблики в ручей. На глади воды плавают разноцветные листья. В моей голове в твоём городе, твоём обиталище всегда осень, потому что ты любишь осень, в отличие от меня, я обожаю лето. Поэтому в одном и незаметных закутков старинного шикарного парка под одной из сосен всегда ярко-зелёная трава и запах солнца. Пахнет от тебя, кстати, всегда топлёным молоком и карамельной тянучкой. Все дни ты только и делаешь, что заставляешь мои внутренние ветры и бури думать о тебе, а ночами насылаешь на меня сны о тебе, в этих снах мы лежим на просторном лугу и ты вплетаешь мне ленты в волосы, а лошади только и ждут, как мы сядем на них и ускачем в дикие прерии.
Ты, который настоящий — живёт в моей голове и плетёт сны из вздохов осени и призраков лета.
Ты, который не_настоящий, говорит мне, что я не знаю, где он живёт, и что не хочет меня видеть.
Я остаюсь дома думать о вашем раздвоении, и почему такая большая разница между тем человеком, что в моих снах спрашивает меня, какая лента лучше — красная или жёлтая, и тем человеком, что, говорит, что я ему надоела, и мне холодно от этого.
Но когда у второго человека болит голова, я непременно забираю боль себе.
Но когда от второго человека отворачиваются все, я стою близко и лицом к лицу.
Но когда второй человек говорит, что не находит себе места, я говорю, что это временно, и мироздание мне подчиняется, место само приползает на задних лапках.
Но когда второму человеку хорошо с другой девушкой — мне хорошо с тем человеком, который живёт в моей голове.
Но когда второй человек забывает о моём существовании, человек, который живёт в моей голове помнит обо мне и умеет кататься на лошадях.

Но всех сил мира мало, чтобы второго сделать похожим на первого, поэтому ты, который в моей голове, лежишь на траве и смотришь в небо, а не_настоящий, но реальный ты ищет дома таблетки от головной боли.

Желание сбежать от образовавшихся проблем, хотя, по сути дела, эти проблемы исчезнут сами собой надо лишь подождать, но пока я мечтаю свалить от них куда-нибудь подальше, где люди не будут вызывать санитаров скорой помощи при процессе высказывания им моих сокровенных мыслей, по ходу дела, я сам и решаю эти проблемы. У нас вечная зима, вечные снега, а потом дожди, и так вечно, а затем лето, и нет никакой весны, весна — это только слово, набитое на клавиатуре. Время течёт, время забирает мои идеи и слова вместе с собой, а всё всё равно так же. ничего не меняется, но теперь уже ничего не болит, не щемит, и не хочется бежать через всю площадь, забыв обо всём, только потому что краем глаза увидел нужного тебе человека, ох как нужного, ух как необходимого, а добежав до него, трогаешь ласково за плечо, и ба-бах, он оборачивается и врезает тебе прямо по роже, наивной и улыбчивой. В чём же дело? Это не тот человек? Тот. Просто отойди с дороги, не мешай никому, ты — идиот-идеалист, кому ты вообще нужен. Сидя дома и баюкая свежий синяк, убеждаешь себя потихоньку, что просто ошибся, что куртка похожая, а человек на самом деле другой, и так глубоко принимаешь своё враньё за правду, что не можешь позже сознаться себе в этом.

На кухне смех, на столе кровь магазинных магазинчиков, главное в этой жизни — уметь отвлекаться, уметь хоть на время забывать о своём бремени. Мы никогда не боялись не Смерти — мы знаем что там, осталось лишь вспомнить, но временами этот мир любит меня, правда это так редко, что у меня ощущение, что мир — это моя сварливая жена, на которую иногда накатывают приступы нежности, особенно после принятия на грудь спиртных напитков.
Мне заявляют, идеальных людей не бывают, ты глуп, в тебе нет искры, нет изюминки. Горечь остаётся где-то внутри не выжатым океаном, раньше я бы разбил зеркало, ну или проклятый телефон, теперь всего лишь пялюсь в экран, и оправдываю себя: Всегда хотел быть частью неба, частью воздуха, чего-то такого, чтобы никто не задевал скрытую внутри хрупкую птичку, не говорил ей: А ну уйди отсюда, тут нет пищи для тебя! Я, что ли, костёр им, чтобы искры выбрасывать? Или может, кекс пасхальный, чтобы изюмом изобиловать? Извините пожалуйста, но я — это я, попрошу не разбирать меня на составляющие и не путать историю ай-си-кью с бумажными письмами.
А мне говорят, что с каждым человеком можно говорить о чём угодно, я никак не могу донести до мозга этого человека, что я не могу поговорить с каждым о том, какие драконы водятся на севере, а какие мандрагоры капризничают на юге, о том, где море солоней и почему, не могу рассказать ни об ракушках, ни о деревьях с невиданными плодами, как не мог пояснить каждому прохожему, что он не понравился фениксу, и теперь на его пиджаке белое пятно, ха-ха, а он обвиняет голубей. Простите, в нашем городе нет психушки, я сижу дома и думаю о том, что изюм мне в принципе не нравится, что по мне так курага вкуснее, но если он так хочет, чтобы во мне появилась изюминка, то я прямо сейчас пойду на кухню и сожру целый пакет изюма, надеюсь, он будет доволен.
 

...Ощущение, что всё это было декалионное число раз.
Раз за разом ты получаешь одну и ту же жизнь, раз за разом в одни и те же места тебе тыкают раскалённым железом, в одни и те же глаза врут одни и те же люди, и только случайное дежавю даёт осознать, что всё это уже было чёрт знает сколько раз и, что самое ужасное, ещё будет чёрт сам не знает, сколько раз, и ты — бессилен, ты — ничего не изменишь, ты маленькая букашка посреди огромной вселенной, у тебя нет стаи, у тебя нет будущего, да у тебя вообще — ничего нет, и тебя самого не существует, есть только кинолента твоей никчёмной жизни, которую на Олимпе ставят крутиться раз за разом, натирая дыры в одних и тех же местах и, что ещё ужасней, чем самое ужасное — лента никогда не порвётся, Олимп никогда не упадёт и никогда киноленту с твоей жизнью не опустят в блаженное ничто.

И пока всё обстоит именно так, получай удовольствие от того неба, что натёрло хрусталик и от тех запахов тел, что въелись в твою судьбу крепко-прочно.
Как почтовые голуби с плесневелыми новостями в клетках, так мы в этой Вселенной.

Моя милая девочка, ты — мой самый лучший друг, без преувеличения, ещё с самого раннего детства. Мы выросли вместе, мы ели из одной тарелки, мы мяли ручками одну и ту же траву, нам, в конце концов, на Новый год даже подарки похожие дарили.

Разве это справедливо?
У твоего отца шизофрения, у тебя подозрение на неё, две недели, две недели тестирования. И ты далеко — ты так далеко, что мне не то что невозможно перелезть через забор, невозможно взять билеты и приехать в тебе в другую страну, мы ещё столь зависимы от обстоятельств. И чем бы я тебе помог?
Ты сильная, моя милая кареглазая девочка, ты убедишь их, что в твоей голове нет никаких отклонений, а если и есть, то пускай они не сунут руки к тебе в мозги, это не шизофрения, это твои мысли, твои замечательные мысли.

Милая девочка, помни о том намерении
Уйти куда-нибудь в золотистую степь,
Понять, что руки — и есть те самые чёртовы крылья,
Ну, и, наконец, научиться ими пользоваться,
Даже если больше никому не дана такая возможность,
Но меня это не интересует! Я влезу туда на небо и
убью всех богов, которые поставили
напротив твоей фамилии страшный диагноз.
Они не имеют на это права. Ты — лучше всех, кто говорил тебе,
Что ты — сумасшедшая.
И если они так решат,
Эти дурацкие врачи с когтями и алчными глазами...
Да сами они шизофреники!
А мы всё равно уйдём в степь учиться знанию,
О том, как использовать руки в качестве крыльев.
Тебе ясно, моя кареглазая девочка?
Ни в коем случае не поддавайся этому жужжанию в твоей голове,
лучше думай о том, что руки = крылья.

Нет у неё никакой шизофрении. И быть не может.
Я точно знаю!!!

Однажды я буду уметь летать, да, летать, как и всегда хотел летать. И не смейте говорить мне что это банально, что это заезженно. Я хочу летать, я когда-нибудь буду летать, и небо будет моим домом.

И мы поселимся с тобой где-нибудь в хижине на побережье (это будет не_мой дом, это будет наш дом), так, чтобы летом море подкатывало прямо к нашим ногам и целовало наши ноги.

Раз уж мы заговорили об этом всём, то я буду обнимать тебя, я буду обнимать тебя так крепко, так сильно, что тебе просто не захочется возвращаться в свою скучную квартиру на Север, к Одиночеству, которое выжирает тебя изнутри гнутыми ложками, которое выплёвывает на сырой асфальт всё хорошее, что в тебе есть. И я буду говорить тебе каждый день, поздно вечером, когда морские ветра унесут звёзды с прохладных небес, я буду говорить: «Я лю...», а остаток фразы ветра будут уносить с собой, будут обрывок этой фразы лелеять и приклеивать его к горам, мечтая однажды украсть у меня всю фразу целиком. И однажды, о это удобное «однажды», я всех ветров прогоню табличкой «Бесплатные сухие листья пальм там! (и стрелочка)». Ты знаешь, что ветра коллекционируют листья? Так вот, это действительно так. И наш ребёнок будет играть с эльфами и будет обожать запахи моря и жареной рыбы, потому что жареная рыба это вкуснятина, которой ты никогда не ещё не имела чести пробовать. А по ночам я буду летать, буду навещать мой второй дом, и ни за что (как это поётся в одной песне),  «не забуду дорогу домой». А ты не будешь знать, что я умею летать. И иначе ты попросишь научить и тебя, а я не знаю, как этому учить, и мы поссоримся. А я не хочу ссор. Я хочу жить с тобой в хижине и кормить дельфинов тостами с вареньем. Тоже вместе с тобой. И хочу, чтобы у меня не было конкурентов, и было к не к кому тебя ревновать. Только к фигуркам на тёплом жёлто-золото песке.
И однажды всё так и будет.

А если нет, то я прокручу свои пальцы в мясорубке, скатаю из этого шарики, заверну в нарядную бумагу и подарю тебе, как набор конфет.
Чтоб сказать: «Я не мог дотянуться. Это те руки, которые бы обнимали тебе в хижине на пляже при другом раскладе судьбоносной колоды».

Кушай на здоровье.
Если пожарить, станет вкуснее, наверное, той жареной рыбы, которую ты никогда так и не попробуешь.

Бог в пять утра вырубает будильник,
Он дремал, не приходили сны.
Тысячи sms в чёрном мобильнике,
Звонки с кайнозоя отключены.

Бог одевает костюм, натягивает нимб,
Тоскливо косится на учебник левитации.
Давно не посещал ни Лувр, ни Нил,
И на столе ждут овсянка и декларации.

На Земле всё как обычно: пожары, цунами,
Паденье валют, споры, бои, терроризм.
Мир не спасёшь чудесными чудесами.
И вообще, всемирный ужасный кризис:

Всем на всё глубоко-далеко плевать.
У бога невсесильного нет аппетита.
Он устал на письма детей отвечать,
Его небо тускло, потрёпано и побито.

Бог покорно спускается вниз:
«Привет, Земля, всё исправить - можно».
Хотя сам не верит. Его бы каприз
Кто б исполнил - но невозможно.

На пару миллионов бедствий
Становится меньше-лучше.
«За что мне такая работа, дети?
Грязь разгребать в самой гуще».

Но на публике у него всегда: всё отлично!
Вот ты, ты, и ты - маме от меня hello лично.

И только без_сновидений ночами
Волчица знает о божьей печали.
Лижет руки, уверяет его:
«Ты не одинок. Через сотню лет сможем
Всем подложить свинью, нам дано
Сотворить мир обратно — посредством взрыва.
Почистить небо — будет на себя похоже.
Милый Бог, ты сумеешь? Это легко».

Он *сворачиваясь калачиком*: «Милая
Волчица, its impossible. Я их люблю. Всё же».

Волчица обижена. Она думала: «Может,
Однажды останутся одни: Она и Бог,
И докажет верностью: он не одинок».

Но только на их совести снова — весь белый свет.
Бог спит без сновидений. Волчица строчит сверхновый завет.

Если тебя внезапно попросит в магазине любой человек пропустить, пожалуйста, пропусти. Только представь, через дистанцию временную, мы тоже будет стоять у ворот рая, и во рту будет сухо, и захочется пить. И тогда мы, крошась каменистыми кусочками, мы скажем тихонько: Пожалуйста, уступите... И тина будет на наших плащах, и в трещинах глаза и руки, мы слишком долго ждали, слишком много ходили, слишком усердно сбивались с такта за гроши. И все пропустят без истерик или оваций, беззвучно срываясь на крик: смотрите - они с дырками, у них нет души, нет моря-души, нет птицы-души и даже скотча-души! Наверное, они с той самой Земли! И мы пройдём, даже если и без билета, бренча просроченными монетами, но за спинами все будут шептаться: наверное, «люди», раз без души, вот это монстров фракция, чудовищная корпорация, созданий без души, наверное, они её подарили, ну не могут же там без души рождаться?..
Поэтому, будь добр, уступи очередь той пожилой мадам, я тебе даже свои сласти отдам.

На губах твоих — вселенская печать.
Тебе велено, не врать, а молчать.
Проглоти свою горечь, проглоти печаль,
И заткни себе уши и рот, забей на отчаяние,
Пока не поймёшь: тебе надо молчать,
На губах твоих огромная печать,
И никто не знает, о чём молчишь,
Кем или чем понапрасну горишь,
Будут пытать — не говори.
Они хотят отобрать твоих фраз корабли.

— Мой дракончик наелся молодильных яблок и стал ящерицей.

— Дай ему мёртвой воды, только не переборщи.

— Розовые сопли — это когда про любовь только неискренне. А сентиментализм это когда про любовь, но искренне.

— Отлично. У меня искренние розовые сопли.

— Я не злюсь, не завидую, не спорю с отражением в зеркале, не ем много, не ломаю себе кости, не делаю протезы внутренних жизненно важных мышц, не рисую акварелью, не завожусь с полуоборота, не пью кофе, не бью фонари, не жду кораблей, не мечтаю, не строю иллюзии. Что? ну да, я умер.

— Смотри на всё по-другому. Купи новые глазки.

— Я люблю тебя.

— Ты забыл добавить: «сдохни».

Я в этом не участвовал

Ты говоришь, что нынче весна какая-то неправильная, что везде грязь вместо талого снега, что птицы тоже все грязные серые, что ты говоришь со всеми людьми на языке, который им незнаком, а поэтому никто-никто-никто, это слово словно треск жести, тебя не понимает, и понять не может, но ты гордишься этим, задираешь нос, говоришь мне, что даже я глупая и ничтожная, и мне ни за что не понять тебя, такого великого, умного и непонятного, говоришь, что учёба вконец заела, что крысы крадут у тебя идеи, что в твоём чулане пахнет чернилами и старыми заезженными истинами, но ты же великий и умный, и ты, дескать, пишешь бестселлер.

О да, теперь же никто ничего кроме бестселлеров не пишет, кого ни спроси — обязательно пишет книгу, которая попадёт в каталоги мировой классики, а  потомки этого «любого человека» будут прославлены во веки веков. Эх, знали бы вы, что такое «во веки веков», знали бы вы, как славно сидеть на подоконнике и дышать воздухом со вкусом весны, как славно писать сказки, не потому что ты, дескать, талантлив, гениален, а просто потому что они прилипли к обратной стороне твоих век, и если ты их не напишешь, то больше ничего не увидишь, кроме них, а кому же охота одни и те же сказки наблюдать целую жизнь?

И вы такие взрослые умные, гениальные, а я маленькая, жалкая, ничтожная, наивная со своими детскими сказками и плохо рифмованными строками, да только я высовываюсь из окна поезда, здороваюсь с каждым улыбающимся человеком, вдыхаю воздух со вкусом весны и, знаете, мне всё равно, как-то, что обо мне никто не узнает, и бестселлера я не напишу. Только это всё меня не заботит, потому что у меня есть волшебная палочка и я знаю, где живут драконы, мне этого хватает, чтобы улыбаться незаметно и смотреть пастельные сны.

Ты говоришь, что дома опять не ладится, что отец постоянно напоминает тебе, какой ты тупица и бездарь, что тебя часто обзывают обидными словами, что мальчикам нельзя плакать, и твои слёзы щемят тебя изнутри, и не дают чему-то важному выйти наружу и погулять, поглядеть на фонарные столбы и попеть песни о луне и родниках, что любить - это глупо, а ты умный и ещё всем покажешь, ох как покажешь!

Знаешь...

Мне хочется сказать тебе. что пройдёт много-много лет, так много, что даже не знаю такого числа, чтобы сосчитать их, но ты умный и великий будешь ещё жить, будешь топтать землю, и все прекрасные цветы на ней и всех жучков, паучков и милых божьих коровок, ты будешь сердиться на комаров, будешь включать на ночь телевизор, чтобы казалось, будто кто-то есть рядом с тобой в комнате, будешь ненавидеть потолки, будешь пить кофе по тысяче раз на дню, и ощущать каждой молекулой твоего гниющего тела, разрушающегося секундой за секундой, какой же ты ничтожный и маленький и фальшивый, и сколько ещё таких было до тебя и будет после тебя.

А мне надоест своё дурацкое тело, и я брошу его, когда буду ещё совсем молодой, потом моя душа вселится в старую, ободранную, немытую собаку со слезливыми глазами и стоптанными лапами, и я в теле собаки буду спать у твоего дома с соломенной крышей, а ты будешь подкармливать меня дорогой колбасой, и какое же это чудо! — ощущать теплоту твоих рук, мягкие нежные прикосновения к свалявшейся шерсти.

Или хочешь, я сольюсь со сквозняками, буду ненароком целовать тебя в лоб, такого немощного, расстроенного тем, то ничего не добился в этой распроклятой жизни?

Или хочешь, выучу все языки планеты, в надежде, что один из них — это твой, хотя, конечно, это неправда.

Мне хочется сказать тебе, что если мы встретимся в перерыве между бесконечными реинкарнациями, мы обязательно поспорим из-за того, кто же сел раньше под деревце с плодами мудрости, и я уступлю, у меня в гараже таких деревцев хоть пруд пруди. С квакающими зелёными лягушками. Мне не жалко. Можешь взять всю мою мудрость и все мои слова. Они мне не нравятся.

Мне хочется сказать тебе, что плакать — это совсем не стыдно, это как эликсир очищения души, и что наши души схожи чем-то необъяснимым, неуловимым...

Хочется сказать тебе, что скоро яблони будут цвести, а корки льда озёр лопаться, мы пойдём делать из белых флагов белые носовые платки для тех, у кого никак не проходит простуда.

В конце концов, мне хочется сказать тебе, что всё будет хорошо (хотя это будет самая наглая ложь в мире), хочется протянуть руку и погладить тебе по шелковистым волосам, хочется купить наручники из золота и приковать тебя к себе, чтобы ты всегда был рядом, кормить тебя мороженым и не показывать страшных картинок жизни, хочется уберечь тебя, хочется погладить тебя по голове...

Но тут я вспоминаю, что ты же великий и умный, а я ничтожная и наивная, что ты говоришь на языке, известном тебе одному, а значит, моё объяснение ты не поймёшь, бросишь меня одну давиться чаем и пойдёшь плакать в ванную.

И вообще, ты собак не любишь, и вряд ли стал бы кормить колбасой, а тем более дорогой и вкусной, незнакомую тебе бродягу с клокастой линявшей шерстью, пусть и со слезливыми глазами.

Поэтому я проглатываю весь этот монолог-объяснение вместе с куском совершенно безвкусного пирога, осознаю, в который раз, что ты великий и умный, а я маленькая и ничтожная, и говорю, отводя взгляд:

— Заткнись. Хватит ныть.

Так рушатся лучшие империи, так рождаются страхи, так забываются рецепты вакцины от одиночества.

Под снегом спят мыши.

Мыши маленькие, мягкие комочки серой шерсти, у них ледово-голубые глаза и нежные розовые лапки. Мыши спят без снов, над ними покров из снега, снег, словно белая вата, пушистый и тёплый. Снег — это покрывало из кристаллизированных надежд. Снег — замёрзшие слёзы. Снег — это безнадёжность, снег этот навсегда, а значит, до этой весны.
Каждой вечности свой срок, небо устало так много отдыхать, солнце хочет светить, всё примеры в тетрадях заканчиваются простым ответом: тепло, все длинные бессмысленные разговоры заканчиваются тем, что вы устали скрываться и притворяться не теми, кто вы есть на самом деле, вы кидаетесь через стол, чтобы взять кого-то за руку, и это нисколько не постыдно, и на секунду в груди замирает хрупкой птицей сирин, к которой приставили дуло Калашникова к голубому виску, замирает предчувствие: сейчас-ещё-одно-королевство-вдребезги, потому что радио вопит о том, что человек не_любит, все облака на небе рисуют эту фразу, горько-привычную, все знаки дорожные указывают прямо: прочь, все картины брезгливо смотрят на тебя и покачивают головами: ну-кто-ты-такая.
Только чудеса ещё бывают на этом свете.
И он не сбрасывает твою руку с твоей, наивная измученная девочка, лучше пойди возьми тряпку, его сердце из льда, кажется течёт, и быстрее, а то потом соседи не поверят, что на самом деле, не кран потёк, просто весна, просто ответом на алгоритм жизни служит разорванный круг, кто-то должен остановиться и не делать другому больно, напиши с него икону, девочка и ставь свечки возле неё, теперь он твой новый волшебник, и главное, не вспоминай, сколько там было их до него.
А мыши спят.
Но тем временем трава ярко-зелёная и смелая, начинает будить мышей, корни яблоней заплетаются вокруг их тел, толкают их, говорят: 

— Пора, пора...

За одну ночь снег уходит быстрыми потоками грязной воды с отражениями серых мышей и первых листьев и стеблей травы по каналам, по дворам, по дорогам и трассам прочь из города.
И тогда где-то в горах просыпается великан, протирает недовольно глаза, щурится на не в меру яркое весёлое солнце и, пока ночь, пока никто не видит, идёт к городам, становится на окраине цивилизации, достаёт флейту из кармана.
Музыка похожа на лунные зайчики, музыка-гипноз, музыка-наркотик, музыка-навязчивость, музыка-гармония.
Мыши покорно серыми стаями идут по свежевымытому асфальту, преданно смотрят на крысолова.
Крысолов, крысолов, возьми меня собой, я выучусь играть на флейте и буду вторить тебе, крысолов, я полюблю мышей, которые потом разбегаются по пропитанным солью кораблям и всю жизнь проводят в такт волнам, я буду сидеть у тебя на плече, возьми меня с собой, великан-крысолов.
Только той ночью волшебной я сплю крепко и безмятежно, вижу во сне серые паруса, слышу писк мышей и дивную музыку, проснувшись, корю себя за то, что заснул так невовремя, смотрю, не щурясь, на диск вешнего солнца и завидую тебе, девочке, которая верит, что нашла своё место в этом странном мире, хотя ещё тысячу раз сорвётся с места, разрежет небо, пробежит по глади воды и будет плакать в лесной тиши.
Но сейчас, девочка, весна, сейчас, девочка, верь, верь до боли в уголках рта, и будь счастливой.
 

Кажется, она жила всегда в каком-то отдалении от всех, и от себя особенно, вернее сказать у Музы своей немой и хромой на попечении. Её дом стоял на самом высоком холме, её небо всегда лежало на гладкой спине и показывало, улыбаясь ей, как расцветали подснежники, какими бывают травы нежными, учило её разговаривать с птицами и в сердце на всякий пожарный, от взлома и потопа ненужных чувств вставлять вольфрамовые спицы. Кажется, у неё в глазах вечно были рассветы, и не было никогда нужных ответов, сомневаюсь, что она верила в Бога, к ней в гости ходила часто тревога, они играли со словами и однажды совсем нечаянно букву «Р», (вот совпадение!) сломали. Кажется, она часто волков кормила старыми письмами и жаловалась, что ей более никто и не пишет. Волки смотрели на неё преданным взглядом, письма не ели, они были пропитаны ядом, и читали её мысли, светлые, как лучики солнца, похожие на смесь иллюзии и сна. Кто, собственно, была она? И как попала в место, живое миллионы лет назад?..
Её небо научило общаться с птицами, терпеть в сердце боль вольфрамовых спиц, научило выгуливать мечты по утрам и поменьше попадаться в собственных желаний капкан.
Но сколько б она не жила в уеденении, всё чаще ей казалось, как мне сейчас кажется, что каждый день и каждый миг, кто-то думает о ней, и кому-то она всё же нужна, со всеми её нелепыми историями, со всей её неизведанной территорией, всё чаще от плена (а может, и тлена) памяти прежних жизней становилось труднее дышать, и никак не могла она припомнить, чем заканчивались её жизней сказки, и как много было у неё старых заплесневелых масок.
Кажется, она каждый вечер выходила на крыльцо, она задирала к звёздам лицо, и всё ей казалось (вот как мне сейчас кажется), что в каждый миг, в любой день, бесшумно как тень, проскользнёт сквозь ночь корабль с алыми парусами, разрезав кормой небеса.
Бедняжка, она начиталась глупых сказок, и поверила в чудеса!..
(Вам должно быть её жаль, она верила, что кто-то за ней прилетит на корабле, и они будут жить долго и сча..., только дети, имейте в виду, своё счастье нужно самим выбивать у фатума, богов и ещё чёрт знает кого, не полагаясь ни на корабли, ни на побеги вешние из ввлажной земли, ни на разговоры с птицами, а тем более если в сердце вольфрамовые спицы).
Кажется, ей сейчас далеко за сотни вечностей, и она всё ждёт, как корабль с алыми парусами разрежет кормой небеса, она не может даже умереть, слишком жива в ней эта мечта.

— Не веришь людям, не веришь в себя, в Бога, замкнутая и закрытая, пытаешься казаться циничной и злой, и... чёрт возьми, кто ты?
— Я усталый больной ребёнок. Мне очень страшно. Подари мне сахарную вату. Покажи мне небо.

Человек, жизнь которого находится в макрокосме
не может сосуществовать
с человеком, жизнь которого находится в микрокосме.

Это как параллельные измерения. Как только сделают переход от одного к другому, сразу увидимся и вырастим ещё одну чёрную дыру.

ps. роботы снятся к напрасной победе.

— Заберите меня, заберите меня отсюда.

Ты идёшь по крепкому снегу, весеннее солнце отражается от него и слепит глаза. Крыши обнимают небо проводами, голуби вьются вокруг них, целуют трепетно  тарелки железные, ржавые. Весной и не пахнет, весна не идёт, а ты всё равно понимаешь, весна, только, наверное, по частым взмахам чужих крыльев.

— Заберите, заберите меня отсюда.

Глубоко под землёй живут странные существа, у них чешуя вместо кожи и перепонки между пальцев, они плавают в грязи и имеют жабры, глаза их большие и чёрные, и они никогда не видели ни весны, ни неба, они живут в канализации, на островах мусора, готовят себе еду из чужих отбросов и могут передвигаться по трубам. Их мало, они никогда не объявят твоим соседям войну, но ты знаешь наизусть все их песни на ночь, ты слышишь, как журчат голоса в струях воды в твоей ванной, они говорят:

— Ты наш, уйдём с нами.

Но ты мотаешь головой и снова и снова произносишь слова незнакомого тебе языка, пытаешься выглядеть как люди, пытаешься жить как люди. У тебя нет жабр и чешуи — но они чувствуют, что для людей ты чужой и по ошибке принимают тебя за своего, не лазай по туннелям метро один, они утащат тебя в свой дом, они будут учить тебя плавать, пока ты захлебнёшься в грязи.

— Заберите, заберите меня отсюда.

Тут звёзды видны не каждый день, тут за одной маской тут же скрывается друга, тут жгут прошлогоднюю траву, как будто у неё нет права на жизнь.

В горах живут создания с прямым взглядом, кожистыми крыльями, бесстрашные и властные. Может, ты из их рода? Но ты не любишь высоту, никогда не испытывал азарт или риск. А знаешь, как они учат детей своих летать? Сбрасывают их с горы, а кто не расправит свои кожистые чёрно-серые крылья — тот недостоин жить, тот разделит смерть с ветрами. Они тоже зовут тебя. Ты ненавидишь ветреные дни, когда их мольбы прийти к ним слышны особенно чётко. Но если они тебя сбросят, ты не сможешь оказать своё право на жизнь — и ты знаешь это, ты плачешь по ночам в подушку от безысходности и стыдишься этого. Нельзя, нельзя плакать на людях, а плакать при самом себе ещё постыдней, только ты — везде чужой, ты не умеешь вырезать окна в другие миры, и следы морей высыхают под утро на подушке.

В каждом огоньке живут духи огня, они страстные, они игривые, ты не можешь оставаться один на один с огнём — они манят тебя, ласкают твои пальцы, лицо и шепчут:

— Ты — чужой здесь, идём к нам.

Да только как объяснишь им, что от их ласк остаются ожоги и если ты дашь огню поглотить себя останется лишь пепел, серый и бесполезный.

Ты не принадлежишь ни к одной из этих каст, а уж тем более к пятипальцым масочникам, имя которым — люди.

Ты не щуришь глаза от яркого света солнца, знаешь заранее все пути и судьбы комет, а на запястье выжжены звёзда и цифра 5.

Возвращайся к себе, дитя космоса, не ищи тут своего места, невозможно отыскать то, что за миллионы световых лет отсюда, хватит тосковать над учебниками астрономии.

— Заберите, заберите меня отсюда.

Ну и что, что тут Она?

Знаешь, незаменимых существ не бывает. А тем более — людей.

И любовь к звёздам когда-нибудь пересилит в тебе любовь к человеку.

Стоит лишь понять, что наши любимые не те за кого себя выдают.

И особенно — люди.

Пойдём обрадуем птиц кормушками,
Они нам верят, не их перья в подушках.
Но небом птичьим смотрят наши сны,
Как, говоришь, тебя зовут просто Ты?

Ты,
Веришь, что пришла весна?
Ты,
Меряешь шагами облака?
Ты сам —
Раненая птица,
С тобой наверное
Страшно будет проститься...

Не Библия и не Коран
Завещали расставаться.
Смех и дожди,
Так славно-скверно
Роликовые коньки
И мир в придачу
Это обещано нам.

Крошки хлеба
Им помогли,
Ты меня не жди,
Вот слово на удачу.

Но птичье небо смотрит наши сны,
И шепчет тихо: «Его зовут просто Ты».

Так славно-скверно
Роликовые коньки
И мир в придачу
Это обещано нам.

Наверное,
Бесценный дар
Умение кого-то ждать.
Не Библия и не Заветы
Советуют доплыть до лета.

...Ты сам —
Раненая птица.
С тобой —
Ты — тихий прибой
Было страшно проститься.

Но ещё страшней
Всех потерь, всех теней
Не дождаться.

листопады-снегопады-каплепады-звёздопады-листопады

дети, вы нашей постоянности рады?

Весна идёт мягкой поступью, балансируя на перекладине между «уже» и «ещё».

Мы стоим у открытых окон, от земли веет новой травой и нежностью первых цветов, небо золотого оттенка. С этой весны солнце, вопреки всем законам, будет всходить на западе, этой весной ландыши будут вырастать на крышах, этой весной мы в лужах с отражениями нас самих запрячем слёзы по кому-то, ушедшему безвременно.

И никто никому не признается, что у кого-то в груди потёк кусок льда с чертополохом внутри. Холодная вода вытечет вся, останется лишь аромат сухого цветка и трепыхания больных лепестков.

Мои цветы — цветы траура, лежат себе в старых книгах и ждут, пока их отпустят на волю, как сизых голубей. Голуби нынче безумны, они мечутся, всполошенные сотней новостей, сотней дел, которые ещё предстоит сделать.

Ветер Ист-Ост рассказывает о морях, уже начинающих высыхать по самому краю, милиметр-сантиметр-метр, удаляясь от песчаных побережий, оставляя крабов гнить, а старые пирсы скучать в одиночестве. Когда-нибудь дети выйдут на один из них, и, спустив вниз ноги, обнаружат, что нет больше сияющей глади воды. Но это ещё когда! А пока ветер доносит до наших губ пряную горечь морской соли, и раковины пыльные на полках пока что не оглохли.

Кто пил сыворотку снежинок - коктейль искренности, доброты и веселья, а я капля за каплей глотаю экстракт нарциссов, смесь лжи и восхищения. Кто-то скажет: противно, я, улыбаясь тихонько горизонту из лилово-бордовых лоскутков, с прожилками крови, говорю: вкусно.

А где-то там, наверху, ангелы-хранители, безответственные шутники, балуются, и сыплют звёзды на нас, мы загадываем желания, а после ночью нам только и снится, что звёздопады случайные, да близость чей-то ладони, а чей и разглядеть не успеваешь, у ангелов заканчивается желание одаривать нас осколками маяков и павших душ, они срываются с облаков порывами желчных видений и держат курс на Чернобыль, проведать больных собратьев, посмотреть, не даровал ли им Бог здоровья или так, и прячутся они в лесах, изуродованные, со слипшимися ртами и полуослепшие.

Бедные, бедные ангелы, больные радиацией и равнодушием людей!.. Мы всё больше теряем с вами контакт, и всё больше в магазинах марионеток с нитками, каждый хочет быть кукловодом, а тех, кто не хочет, можно укладывать в коробку, обложив ватой и обещаниями вернуть когда-нибудь (когда-нибудь = никогда) на привычное место на кровати с покрывалом, расчерченным молитвами нечистым силам.

— Так много думаешь об ангелах, что можешь книгу написать.

— Книга будет называться: «Крылья ангелов, и как их лучше всего готовить».

Весна, за ней, укрытое бронёй с шипами дождей слабое лето с ласковыми руками и сломанными часами.

— Сколько, вы говорите! Да нет же! Посмотрите на мой циферблат, точно половина вечности, не спорьте со мной.

Империи сгорают в огне, взмахом руки мы возводим защитные стены и говорим «Ещё сто тонн стали на сердце,  пожалуйста!», в случайных забегаловках, а хромая оттуда после полуночи, вновь краем взгляда врезаемся в тень от весны, и как-то не верится, что сейчас — март, сейчас время взрывать тюрьмы и отменять мораторий на смертную казнь, время говорить: «Война, война,  а значит, любовь!», время нашей капризно-сахарной весны, что обнажает плоть земли, выставляя напоказ, что уже ушло от нас, а что пускает ростки к эпицентру наших мечтаний и болей.

А всё оттого, что кто-то кого-то очень хотел любить, да и так и не смог удержаться, а мы дышим золотыми дождями и проходим мимо птенцов, которые учатся летать, сворачивая себе шеи, на звук прибоя и запах звёзд и цветных, музыкальных снов.

Весна идёт мягкой поступью по талым иллюзиям, наверху ангелы балуются, смеясь над нами.

В кострах жгут прошлогодние поверья, я, уверяю вас, бояться нечего, у меня на счастье припрятаны звоны капелей и ампула с серебристым прощением.

Не доверяй никому. Не привязывайся ни к кому. Но привязывать ты можешь к себе, предусмотрительно выставив на душу заманчивую табличку «Не привязывайтесь и не привыкайте ко мне. Чрезвычайно Опасно!»,

которая очень привлекает людей, считающих её за искреннюю заботу.

Не люби никого. Будь верен себе. Только себе.

Предают же абсолютно все кроме тебя самого.

И тогда однажды, когда ты проснёшься, будет неудобно лежать на спине.

Два белых крыла, прекрасных белых крыла вырастут у тебя, и ты долго будешь тереть глаза, глядя в грязное от скуки зеркало, не в силах поверить. Белоснежные, блестящие, сильные и, о чудо, твои собственные крылья.

Назови их «крыльями свободы», назови их «крыльями одиночества».

Ты всю жизнь мечтал летать, тебе подарили крылья боги за все тобой пройденные дороги, усеянные бутылочным стеклом, (ты сам бил бутылки цвета изумруда голыми руками и сыпал перед собой стекло, ты любишь вид крови, ты любишь вкус собственной крови), за всё твоё одиночество (ты запер замки и обнёс дом высокой  острой решёткой, чтобы никто не проник, ведь все такие плохие, все только и жаждут только одного — убить тебя), за все твои ненаписанные книги («Да кому оно нужно? меня никто не понимает, меня невозможно понять!») за испорченное зрение, за холодные будни, за свинцовую тишину, за невысказанные признания, за все отвергнутые тобой жесты дружбы и чего-то ещё большего. За запах потухших фонарей, за блеск недостижимых наград, за все твои старания и шрамы, за телефон, давно сломавшийся от затяжной меланхолии в пыльной коробке, за кукол, что всегда верны тебе, единственному хозяину, за то, что не можешь вдохнуть новую весну, за то, что в  твоей жизни только вечная осень, за то что в твоей жизни только глупые и нелепые сны, за что не знаешь, что такое настоящая боль, за всю фальшь, фарс, талант обманывать, талант забывать, за все засушенные листочки золотого цвета солнца в старых неинтересных книжках, за то к морю ты не желаешь, за то, что никого не слышишь, за что не веришь, не ждёшь, за пустоту всю.

Тебе подарят крылья.

Лети, ты свободен! Лети, ты снова одинок! Лети, перед тобой целый мир! Ты же так хотел целый мир в подарок, получил настоящие крылья.

И пусть дети наперебой кричат, оторвавшись от своих тихих игр:

Какая большая птица!

пусть ослепшим кажется, что комета по их тёмному покрывалу плывёт, пусть взрослые почтительно улыбаются:

Ангел (о наивные, человек с крыльями, не есть ангел!),

пусть оглохшим всё мерещится шелест белоснежных перьев и твоё прерывистое дыхание,

пусть безногие будут мечтой с тобой, пусть солнце будет завидовать тебе.

Ты будешь играть в догонялся с западным ветром, увидишь наш ничтожный город с птичьей высоты, поймаешь и к ногам потерявших бросишь усталых разноцветных воздушных змеев, молнии будут беситься под твоими веками, облака поселятся в легких, ноги забудут как это — жить на земле, увидишь новых людей, их шоколадную кожу, попробуешь на вкус небо, споёшь на память твою детскую колыбельную звёздам. Будешь жить рассветами, открывши для себя, что каждый из них отличен от другого, также, как луна отлична от солнца, будешь провожать капитанов в их дальние плавания, воровать яблоки с южных базаров на широких площадях, глядеть на выцветшие временем фрески и масляные полотна, слушать прибой, джаз, музыку дождя, крики о помощи чаек. Будешь босыми ногами топтать нежную поверхность океана, смазывая барашки и питая свои чудесные шелковистые крылья солью, будешь сидеть на крышах, полных талого снега, будешь гладить львов Венеции циферблаты Лондона, будешь срывать охапками голландские тюльпаны, будешь танцевать на льду.

И однажды, сидя на одной их гор над бушующей стихией, ты поймёшь,

Что не все люди желают всадить тебе нож в спину, как только ты предоставишь им такую возможность.

И знаешь,

Крылья оттенка безумия боли

даже тогда не исчезнут.

Боги не отбирают свои подарки.

Хотя вряд ли ты это поймёшь когда-либо.

Она сидела на стуле из красного дерева, одетая в платье из сочной, брызжущей красками листвы, увитое местами белыми и желтыми цветами, за подолом которого сразу вырастала и распускалась мать-и-мачеха, когда он волочился по земле. Кожа её была бледной, виднелись вены, в которых шумели весёлые прибои тысячи пробуждающихся морей, шли золотые дожди, под её кожей гуляли облака, изнутри щекоча и вылезая из пор крохотными росточками. У платья была своя жизнь, оно то становилось переливчатым, как перламутр, то нежно-розовым, как лепестки сакуры, то поражало буйством красок, выходившим далеко за пределы палитры радуги.  На её лице было нарисовано нетерпение, руки сжимали веер из разноцветных перьев птиц счастья, глаза, в которых прятался голубой апрель, были чуть прикрыты, она улыбалась, излучая солнечное тепло и надежду. Дверь была всё ещё закрыта, но она чувствовала, что вот оно, её время и сейчас она выйдет наружу во всей своей красе, ловя восхищённые взгляды и слушая нежное щебетанье птиц.

За дверью слышались шорохи, возня, недовольные крики и все остальные признаки суеты.

Наконец, всё более менее замолкло, и послышался только голос старшего толстого гнома.

— Всё готово? Проверка?

— Проверка! — ответил ему многоголосый гул.

— Почки начали выпускать листики?

— Да!

— Птицы вернулись?

— Да! Они уже гнезда свили, а некоторые, уже и птенцов ждут!

— Отлично! Снег растаял?

— Почти полностью!

— Хорошо! Люди переоделись?

— Да! Девушки в лёгкие светлые платья, юноши в белые рубашки и широкие штаны!

— Хорошо! Дети рады?

— Да! Дети все на улицах, играют и смеются!

— Крыши открыты?

— Да! Крыши открыты для влюблённых и всех искателей приключений и любителей высоты!

— Хорошо! Небо отражается в лужах?

— Да!

— Какое небо?

— Лазурное, радостное, искрящееся!

— Отлично! Солнце вышло? Вы разогнали тучи?

— Да!

Гном за дверью сверился со списком, убедился, что все основные положения, связанные с приходом настоящей Весны выполнены, и распахнул дверь.

Весна вышла, улыбающаяся и прекрасная, богиня светлых чувств, дарящая красоту и счастье, идол тёплых дней.

Она пошла по улицам огромной страны, забирая с собой остатки талого снега, и оставляя дорожку из нежных цветов и насыщенной, изумрудно-зелёной травы.

Листья распускались за её спиной, дети смеялись ещё громче, люди улыбались с весенних крыш, солнце светило ярки и беззаботно и мир начинал распускаться, словно подснежник в белоснежном пока ещё поле за городом.

А сколько ещё чудес ждало этой весной, а потом и летом!..

бог мой, это позитивное сообщение

Мы сидели с ней на качелях, я дышала порывами летнего душного ветра, смотрела как он гоняет песок по двору, как жалка чахлая грустная трава [Север], как пустынен двор этим летом, так пусто, но город не вымер, город жив, просто его бросили, в который раз бросили, пообещав вернуться, город ещё шевелит жилами-проводами, город мигает по ночам пустыми квартирами, провалами глазниц без цвета, у меня тоже глаза без цвета, я не помню цвет моих глазах, помню только, что их все глаза меняли свой цвет на протяжении всей своей жизни, помню, что они сами менялись всегда, и потому  я уставала хоронить их прежних, они были нужны мне прежние, а их не было больше. А, может, я притворялась просто? Играла в куклы, выдумывала, как всё могло бы быть, выдумывала, кого убить, кого пощадить, кто здесь во дворе, кто ушёл, выдумывала всё новые мирки, а потом выбрасывала их в мусорку вместе с плохими детскими рисунками. Почему плохо? Потому  что по-детски, потому что неумело, потому  что не умела, верила, наивно верила, наверное, только тогда жила по-настоящему. Как я могла всё это помнить, если ничего тогда ещё не произошло? Просто песок, спокойный город:  блохи-люди уехали в отпуск, перестали тыкать грязными пальцами в чувствительные стены, антракт, сегодня на сцене зрители.

Я сидела на качелях, а она сидела рядом на скамейке и пыталась накормить куклу. Кукла кушать не хотела. Кукле было жарко и тесно в её мятом платьице, ботинках, из которых она выросла. Прости, кукла, нет бумаги - нельзя нарезать бумажных денег, чтобы купить тебе лёгкие босоножки на лето, лёгкое платье из хлопка, краска, как скорлупа, слезает с неумытого лица, кукла...

Она подбежала и уселась на свободное место качели. Пару минут мы обе молчали, рассматривая голубое небо, беспокоя песок и лениво перемещаясь в пространстве. Вперёд-назад, сегодня мы одни. Положи куклу в коробку, она нам завидует, вдруг она решит сделать нам больно? Я боюсь её, положи её в коробку, если нет денег на новые босоножки. Позавчера вечером вот в таком же соседнем пустынно-песчаном дворике убили похожую девочку, тоже худую и смелую, она убежала из дома, а её убили, нашли её через полчаса, её мать не может теперь говорить, убийцу ищут… Кто мог изуродовать и убить ребёнка? Ищут, ищут ищейки в голубых одеждах идут по следу, город маленький, никому не скрыться. Зачем убил, кто…

— Знаешь я подумала... — а голосочек звонкий, тоненький, косички топорщатся в разные стороны, ладошки с коленки исцарапаны, на лице россыпь веснушек, подошвы стоптаны, девочка-сорванец, девочка, которая хочет стать капитаном корабля которая ничем не хуже мальчишек, и ещё всем докажет, что она лучше всех, непременно лучше всех.

Не в том, счастье, девочка, чтобы стать всех лучше.

Если подумать трезво, какая разница? Ты исчезнешь, и тебе всё рано будет. Всё равно. Картины в музеях (на них школьники мечтают плюнуть тайком или хотя бы дописать что-нибудь внушительно интеллектуальное), книги в магазинах (да не понимают они тебя! что ты бьёшься?), [да если признать правду, то ты просто бездарна, и нет катастрофы никакой, всё написано до нас, всё записано до нас, уткнись в потолок, смотри личные сны] или же безымянный памятник и компания сторожа по ночам:

— А кто тут лежит? 

— Да разве ж я всех припомню?

Тебе-то всё рано будет. Не рвись ты в небо, просто постарайся сейчас быть счастливой. Хотя ты и так счастлива.

— Я подумала, что люди, которые убивают, грабят, делают больно, взрывают мосты, здания, школы... Я думаю, они не виноваты.

Конечно, Никто ни в чём не виноват. Претензии предъявите отражению в зеркале, оно и распишется, где надо.

— Почему это?

— Понимаешь, они просто не такие как все. Они внутри себя растят морские ракушки. Вот они ходят, бьют всех, деньги чужие берут, а внутри у них формируются морские раковины. Хрупкие, безумно красивые. С сотней, нет с тысячей, нет с миллионном отростков! И все в узорах,  узоры изображают женщин с Востока, богинь, цветы, птиц, ветки сакуры, корабли, секреты машин... И красивее этих раковин нет ничего на свете! И для них раковины - очень важны. И они так боятся, что кто-то поймёт, что внутри у них такое богатство, что начинают сходить с ума. Им начинает казаться, что всем только и надо, как достать у них из животов эти чудесные раковинами с утерянными молитвами и незнакомыми богами. Они начинают мстить за это желание, начинают убивать и бить, когда они чуют чужую боль, у них раковина впивается в кожу и рвётся наружу, прижимает сердце куда-то вбок, наверх, а потом отпускает и им легче становится. А вид чужой крови для них словно успокоительное, гарантия — я получил чужую кровь, они не достанут мою раковину! Они очень несчастны, эти люди. А самые-самые красивые раковины у убийц. Убийц детей, точнее.

— Ты это где-то вычитала? Тебе кто-то рассказал?

— Нет, — она беспечно болтала в воздухе ногами, не касаясь песчаной насыпи. — Я это знаю, просто знаю.

Ветер усилился, песок попал мне в бесцветные глаза, слёзы выступили мгновенно. Я потёрла глаза, она стали красными, больными.

— Мне домой пора — беспомощно сказала я, как будто я не знала, что она знает, кто не ждёт меня никто дома, и никуда мне не пора, просто пусто стало и страшно. — Спасибо за историю.

— Не за что. Пока! Возвращайся! — она помахала ручкой и побежала кувыркаться на турнике. На полпути она остановилась и на мгновение окинула меня взглядом.

— Не бойся! Я умею хранить тайны. Я никого не выдаю. Она очень красивая. У меня тоже такая будет. Когда-нибудь.

«Не дай бог, девочка. Не дай выдуманный бог», — я брела сквозь пелену песка к подъезду, и ощущала, как отростки огромной сине-бирюзовой раковины выпирают по линии позвоночника, теснят лёгкие, мешают дышать.

Когда все слушают тишину, мы слушаем шептания прибоя.

Это стоит того.

люди окончательно сойдут с ума,

когда у них появится возможность

сидеть в иллюзорных мирах:

дышать любимыми ароматами

находиться рядом с теми, кто необходим

слушать морской прибой

...и всё это в выдуманной реальности.

куда больше чем

миг от вдоха и до выдоха

куда дольше, чаще, больше и больше

я говорю о возможностях

слишком реальных иллюзорных миров

осторожно

затягивает

так,

что забываешь вдохнуть/выдохнуть

осторожно

сегодня фантазии куда лучше и ярче яви

осторожно

сегодня мы спим куда больше, чем бодрствуем

осторожно

управлять собой, где либо-либо

кроме настоящей жизни

как хочешь, куда хочешь

так привлекательно

осторожно

это только начало апокалипсиса настоящей жизни

скоро нами всеми завладеет виртуальность

осторожно.

отойдите от экрана.

осторожно.

фантазии — это затягивает, фантазии — это опасно.

За что мы любим звёзды?

За их постоянство, неизменчивость.

Нас не было — звёзды светили,

спокойным и ровным,

леденящим чужую кровь светом.

Мы есть — и звёзды смотрят на нас

сурово и требовательно,

испуская длинные лучи света

по направлению в безграничный космос.

Нас  не будет, а звёзды останутся

укорять других в их неискренности

Люди не будут похожи на звёзды,

люди — существа,

перестаивающиеся

до самой их смерти.

ещё раз о поедании жизненно важных органов

Своё сердце лучше кушать тёплым,

пока оно ещё нервно пульсирует теплом на тарелке

с нарисованными тюльпанами

Когда оно остынет — вкус будет чуть кислым,

привкус железа исчезнет,

останется лишь лёгкий аромат гниения,

начинающийся где-то в глубине органа.

Запивать лучше собственной кровью, густой и ароматной.

Сердце режется легко.

Организм усвоит съеденную собственную плоть,

и твоё сердце растечётся по твоим венам

твоей же кровью.

Кровь — начало. Кровь — удобрение.

Я включаю свою душу в розетку и душа начинает медленно впитывать электрический ток.

Статика. Нединамика. Физика.

Держись. Ветер нынче с моря.

...А потом он подсел ко мне, погладил ласково по голове и говорит:
— Вы ещё будет. Весна придёт, в лужах будет отражаться небо цвета ультрамарина, в воздухе, свежем будет пахнуть ванилью, новые листья вместо старых бинтов, нежные цветы на грязном усталом асфальте, и из коконов выйдут бабочки, маленькие, белые и прелестные, а по небу облака, пушистые и огромные, цвета первых подснежников, и новые сказки пробьются из-под толстого слоя пыли, и жечь траву никто не будет, потому что никому не нравится запах крематория, а новая и так пробьётся.
Я тогда посмотрела на него, отставила кофе на подоконник, придвинув к холодному окну с налипшими снежинками, и сказала:
— Ты всего лишь воображаемый друг, зачем ты мне врёшь в лицо?
Он сразу растерялся и забормотал что-то неясное. Я взяла нож и ударила его прямо в сердце, чтобы не врал больше. Он растворился в воздухе облачком дорожной пыли.
Но я знал, что он ещё вернётся. Всегда возвращался. В этом минус воображаемых друзей — их невозможно убить, они существуют до тех пока мы в них верим.

солнечные трамваи несли меня
по блестящим рельсам навстречу
тем границам цвета охры
куда не долететь
куда не дойти
куда не
солнечные трамваи
спокойно-усталого детства.

однажды
я сидел, спустив вниз ноги с пирса
под моими ногами стелилось целое море
настоящее море, солёное и нефальшивое
и гладил рукой звезду
звезда была похожа на мини-маяк
светящаяся так, что смотреть больно
под ногами — море
над головой — небо
а в руках — звезда

наверное, это было счастье

Забыть человека, рассказывавшего тебе сказки и делившегося с тобой снами, всё равно, что приговорить к расстрелу плюшевого мишку, не пожелавшего завтракать манной кашей.

Иногда попадаешь в город, который, словно по лабиринт, в котором нет выхода.
Нет выхода к полям.
Нет выхода к морю.
Нет выхода к небу.
Его в принципе нет. Выхода из бесконечносерийного города пустых страстей, пустых мыслей.
И на каждый двери подъезда такого города — объявления о продаже душ.

Хоть кто-нибудь, хоть за что-нибудь, ну купите же мою ничтожную душу, освободите меня.

Но души людей, навсегда застрявших городах без_выхода никого не привлекают.
Поэтому объявления спокойно дышут ветром на ржавых дверях.
А люди гниют в своих квартирках.

— Убери ноги со стола. Этот стол слишком стар и потёрт для ботинок из крокодиловой кожи.

— С какой стати? Этот стол — антиквариат. Сделан, к твоему сведению, из вишнёвого дерева.

— Ничего подобного. Этот стол сделан из остатков одного из деревьев волшебного сада.

— Какого ещё волшебного сада?

— Когда двое людей по-настоящему любят друг друга на свете появляется волшебный сад со своей уникальной флорой, своими неповторимыми растениями и некоторыми видами уже известных цветов.

— Прелестно. И чем закончилась история этого волшебного сада?

— Они надоели друг другу, и сад засох... остались лишь неживые стволы деревьев да пучки жухлой травы. И запах. Запах... сада, который исчез.

— А там остались хотя бы колючие стебли роз?

— Никаких роз. Они не любили розы... Ну, а даже если бы и любили, розы бы усохли в первую очередь. Теперь там несколько пеньков и неинтересный вьюнок.

— Жаль...

— Так ты уберёшь ноги со стола?

— Пожалуй, да. Всё-таки он из волшебного сада... Он достоин побыть в одиночестве.

попробуй

разрезать окружающее тебя пространство

так, чтобы оно не было

тесным

злым

безжалостным

цепким

тёмным

и сентиментальным

одновременно

Чем больше мы нуждаемся в некоторых людях, тем больше они размазывают нашу привязанность словно шинами тысячетонных машин по скользкому асфальту, тем сильнее требуют от нас, чтобы мы однажды забрали их сердца, насильно вырвав из груди, тем больше отталкивают нас в безлюдные пропасти электронных писем, безучастных букв, фальшивых эмоций и показных слёз, и заставляют носить шарфы цвета крови, чтобы хоть как-то разнообразить монохромность этого мира.

Мы стоим у вечно холодной реки наших разбитых надежд, невысказанных слов доверия, чёрно-белых, безумно и безотчётно печальных фотографий. Мы видим в её водах то, что уже никогда не станет былью, людей и существ, убитых нашими же руками, сломанных зеркальные отражения нас самих.
Это наша память. Она играет против нас в шахматы жизни. Всё, что когда-то было в прошлом, абсолютно всё гораздо лучше того, что есть у нас в настоящем.

А мы, дескать, по-прежнему, ни в чём не виноваты.

Тем не менее, снег падает с неба, напоенного прекраснейшим белым оттенком с голубой кромкой из чьего-то счастья. Кто-то такой добрый, что захотел им поделиться.

Зеркала постепенно становятся совершенно новым миром, этаким импровизированным Зазеркальем, отдельной дверью в другие фьорды и королевства. Тогда, когда играешь в карты с одиночеством, и оно постоянно поддаётся тебе, чтобы ты ещё больше не расстраивался.
А толку от слов, если мы ничего не предпринимаем после них? Это просто красивые снежинки, ими можно полюбоваться, но через пять минуть они растают, оставив капельку воды на нашей ладошке.

...Забудь моё имя, выгони мою тень из твоего дома, перестань приходить ко мне по ночам, забудь наши с тобой общие прозвища, не пиши никаких писем, не задавай своих глупых банальных вопросов, выжги меня из памяти. И тогда, быть может, ты станешь наконец-то счастлив. Но только если забудешь моё имя. Так надо. Потому что мне уже почти всё равно...

— А цивилизация жесточайших созданий постепенно разваливается на куски, пребывая в состоянии шока от собственной безнаказанности. Летите вниз, в ад, дорогие мои. Я тихонько зависну в воздухе и буду задумчиво дочитывать старый томик «Земных апокалипсисов», — сказал демон в красном пиджаке и с погнутыми рогами, посмеиваясь над очередным выпуском «Жизни на земле».

— это абсурд.
— почему?
— потому что я люблю не его самого, а его тень.