в сезон дождей
разноцветными цветами
распускаются зонты
в сухих катакомбах
жилых помещений

Помню, как зимой приходил в общежитие и читал книги прямо в куртке, потому что было очень холодно, а потом мы с Н. купили ветродуйку, но она сильно сушила воздух. Помню, как было зябко выбираться по утрам в ванную, как на окнах застывали ледяные узоры, помню зимнюю грязь у порога каждого здания, две пары варежек, бесконечный чай, малиновый свитер и тяжёлые неудобные ботинки. Помню, как просыпался и оставался дома, потому что притворялся медведем, который хочет впасть в спячку, а ему не дают, постоянно звонят, математика, понимаете ли, зачёт на носу, понимаете ли, а я — медведь, я — медведь, я сплю в берлоге и жду весну, и мне снится мёд и противные пчёлы. Помню забитое до отказа нутро автобусов-маршрут-трамваев и отпечатки на снегу, и неуютные магазины, и большие некрасивые рисунки акварелью за облупленной стене, и усталость, и пропущенные звонки, и белые крыши, и торговцев пирожками прямо на улице, и точно помню, что поздно вечером люди в вагонах метро были участниками цирка уродцев и было больно на них смотреть.
Всё это время думал о море, ждал его, писал письма ему, слышал звук прибоя в скрипе дверей и хрусте снега, а теперь когда оно совсем близко, теперь, когда назначена встреча, и осталось всего ничего — я как будто потерял что-то очень важное.

Приманивать море звуками флейты, кормить небо письмами.

— Нет ничего глупее, чем дойти до края мира и вернуться обратно, вспомнив, что забыл шляпу или губную гармошку. Ну а как жить без шляпы или губной гармошки?

— Линии на ладонях похожи на прожилки листьев, у нас с деревьями гораздо больше общего, чем ты думаешь.
— Это ты так деликатно намекаешь, что я — дуб?

Вместо глаз у него фотообъективы. Когда он смотрит на меня, он всё время фотографирует внутрь себя. Вместо карты памяти у него чёрная дыра, иначе куда бы поместились такая пропасть кадров?

— А где Н.?
— А она не придёт.
— Опять уехала?
— Нет, заболела. Отравилась снами.

— У моего ангела-хранителя за весь год прогулов было больше, чем учебных дней. Разгильдяи-стажёры.

Глухонемые люди улыбаются по-особенному, обычные люди так улыбаются при повторном просмотре любимого фильма. Наверное, для них весь мир — большое длинное кино.

— К чёрту омолаживающие крема. Мы натырили молодильных яблок в соседнем саду.

— Что-что? Ты сказал: «любовь к сказкам у нас в крови?»?
— Я сказал «любовь к сказкам и есть наша кровь».

С возрастом, ты выдыхаешься и бежишь медленнее, а время наоборот, только прибавляет шаг и корчит злые рожи, обгоняя тебя на поворотах.

— Что-ооо? Опять омлет из яиц василиска? Я не буду обедать, мам.

Волшебство нельзя нигде найти, кроме как в тебе самом. Если оно есть в тебе — оно есть везде. Если в тебе его нет — его нет вообще.

— Почему по радио не крутят шум прибоя?

— В сущности, музыка — гармония определённых звуков. Значит, вокруг нас тоже музыка, музыка гудков истеричных машин, случайных разговоров, шорохов крон и звука шагов, обрывков воплей троллейбусов и жужжания пчёл.

море ждёт нас на том краю земли
мы снимся ему каждую ночь
такие, какими были в далёком детстве
и наш город — за заднем плане вдали.

у моря есть соль, чайки и корабли
у меня только одна дорога
которая ведёт к Морю
У птиц есть свои крылья
у червяков — мечты о небе
у меня — запахи лета
у тебя — семья, маяков свет
и немного
горя.

иногда мне снится побережье
и шезлонги в которых все люди
которым я мог когда-то помочь
они молчат и смотрят на меня с осуждением
я уплываю прочь
прямо в костюме
и тяжёлых ботинках
стремясь к месту,
где рождается солнце.
даже у моря бывает холодно
и идёт хлопьями снег.
я просыпаюсь — и во рту солоно
в постели мелкий песок
и влажная галька.

тебе часто снятся цветы у самого моря
и никого — вокруг на многие мили.
но знай, если однажды море исчезнет с лица земли
например, уйдёт в гости или сменит прописку,
устав от грязи, мусора и неуваженья
мы найдём его в ракушках на пыльных
полках и в прошлогодних сновидениях.

...И главное, чтобы в твоём большом доме у моря был кто-то, кто зажигал бы свет для тебя и не спал до твоего прихода.
Вот тогда твой дом у моря действительно станет Домом. А до этого он — всего лишь строение на берегу водоёма.

я буду корабликом в стеклянной бутылке
игрушечно-маленьким и беззащитным
с тонюсенькими парусами, точнее сказать —
парусинками
с паутинками канатов и палочками мачт
я буду секретным пламенем в ломких спичках
в картонной коробке с нелепым рисунком
я буду снадобьем от ночных кошмаров
маргаритками на пыльной обочине снов
я буду последним кусочком торта со свечкой
лесной тишиной и первыми раскатами грома
я буду самыми хрупкими и прекрасными вещами на этом свете
ведь мне по-другому
никак нельзя.

—

да и зачем?..

Как будто всё это уже было когда-то где-то со мною, но я забыл, забыл по рассеянности, воспоминания выветрились из меня, как запахи выпечки из пекарни, после того как перед выходом все пекари ушли, открыв настежь кона, а теперь я всё вспоминаю заново, я привыкаю к тому, что всё по-другому.
Когда-то это, несомненно, уже всё было, были уютные кафешки в центре Питера, были разноцветные люди, которых хотелось заплести в волосы или повесить на рюкзак как брелок, были фотовыставки, на которых персонажи-посетители интереснее самих фото, был высыхающий асфальт, покрытый сеткой морщин, были бумажные письма на соседнюю улицу на тонкой бумаге-крафте, была солнечная вязь на влажной земле и сломанные рельсы, были лохматые бродячие бездомные собаки, пахнущие весенним дождём и с глазами-колодцами, был маленький калейдоскоп, через который можно подглядывать в иное измерение, были тёмные полупустые кинозалы и воздух, пропитанный робким молодым солнцем.

Я люблю прибой, люблю по окончании долгой ненавистной зимы сменить ботинки на кроссовки и чувствовать через тонкую подошвы землю, люблю босиком бродить по лесу, люблю в последний момент приехать на вокзал и успеть на поезд, люблю запах пирожков с малиной и когда солнце длинными бледными пальцами поглаживает мои волосы, люблю рисовать человеков, которые чем-то необычны, люблю слушать шуршание шин по гравию, когда дедушки приезжает на дачу, люблю всплески воды, когда пробуешь запустить по ней красивые камешки блинчиками, люблю просыпаться и узнавать деревянный потолок над головой, люблю возвращаться в знакомые места, но не надолго, потому что быстро надоедает, люблю оставаться на ночь в маленьких гостиницах в чужих городах и наблюдать за окнами домов напротив, люблю знать, что в новом городе меня никто не знает и если повезёт, можно даже успешно притворяться человеком-бабочкой или человеком-садом, а если грустно — то человеком-ракушкой, в которой прячется море от грубых рук и жадности до моллюском и китов. Я люблю быстро бежать, так, чтобы мир размазывался пятнами, я люблю когда в лужах можно разглядеть сюжеты, люблю доброту лошадей и цвета родников и озёр, люблю трогать камни набережной после продолжительного летнего дня, люблю ощущать ступнями мягкую траву, люблю срывать крупные кислые яблоки тайком с соседних участком, люблю музыку из шелеста крон клёнов, скрипа старых качелей и спешащих шагов родных, люблю клубничное мороженое в жару с кристалликами прохлады, люблю фотографировать что-то безумно красивое и когда хотя бы половина красоты переносится на изображение, люблю ржавые поезда и миниатюрные чемоданы, люблю рыжих людей, люблю читать удивление на лицах и детские книжки, люблю когда что-то оказывается лучше, чем ожидалось.

Юноша с шапкой пшеничных волос, похожих на шар пушистого одуванчика в магазине кидает монетки из кармана в автомат, автомат выплёвывает ему три шарика жевательной резинки: пронзительно-бирюзовый, цвета далёкой морской глубины, золотисто-жёлтый оттенка оттенка люпина и васильково-синий. Юноша острожной кладёт их на ручку маленького мальчика с оцарапанной щекой и таким же, только поменьше, одуванистым шаром волос, наверняка — младшего брата. Мальчик благодарит его смешным голосом, юноша тепло улыбается и отвечает шелестом вереска. Младший убегает, разбрызгивая лужи махонькими кедами, юноша оборачивается на меняя, но я успеваю стать невидимкой. наблюдать, но никогда не вмешиваться.

Парень стоит посреди дороги и пишет не то записку, то не письмо, прямо на весу, пол бумагой он держит учебник по физике в качестве твёрдой поверхности. Люди идут мимо и смотрят с удивлением, не понимая, но никто не говорит, чтобы он отошёл. Подходит собака, деловито обнюхивает и убегает. Парень задирает голову вверх и щурится, будто пытаясь в небе разглядеть черновик собственных слов. Люди текут мимо разномастной массой.

Снаружи в универмаге ссорятся из-за очереди в одну-единственную рабочую кассу, приманивают пакет молока заклинанием, отпугивают ветра ругательствами, бьют только-то приобретённую посуду, торопятся на самолёт, бьют часы, а я иду и думаю о полях с подсолнухами. Было бы классно иметь маленький шалаш посреди поля с подсолнухами.

Девушка шагает по улице и шевелит губами, беззвучно подпевая плееру. Каким-то образом, я понимаю, что за песню она поёт и тоже начинаю шевелить губами, притворяясь немым зверем. В моём плеере третий день — щелчки, свист шин, гул бульдозеров, голоса воды и рушащегося камня. «Звуки шума», самая лучшая музыка на свете.

В общежитии на меня смотрят как на злую колдунью, а ведь у меня в карманах ничего, кроме засушенных снов. Снилось, будто от зданий, которые сносят громкие чудовища-бульдозера остаются цепкие корни, корни передвигаются под землёй на новые места, и отрастают другими домами. В домах селятся чёртики.
Ещё снились мороженщики из Глазго, которые на самом деле наркоторговцы-мафиози.
Вполне безобидные сны, а они чего-то боятся.

Я ем мясо тремя столовыми приборами сразу, К. умиляется, до ужаса непривычно, чтобы мной кто-то умилялся. Рядом А., градостроитель, которая моя ровесница, а по паспорту — старше на восемь лет.

Я люблю смотреть на звёзды и с балкона вдыхать запахи. Я люблю поля с рапсом, а рапс — это капуста, хотя капусту я не люблю, поэтому я не уверен, что люблю сам рапс, но поля с ним — очень.

Тебе хотелось бы уйти в ночь, в темноту, в холод, сменить имя, променять его на название растения из западных земель, тебе хотелось бы начать всё заново, с белоснежного листа, с чистого золотистого поля, проснуться в стране, язык которой тебе неведомом, пустить странички паспорта на бумажные самолётики и журавлики, забыть приметы, перестать жить взаймы у времени, неудержимо старея каждую секундочку, тебе хотелось бы быть свободным и независимым, чтоб никаких чемоданов и никаких привязанностей, умереть для всех, кто знал тебя в этой жизни — чтобы однажды утром ты исчез из их поля зрения и они метались, как ослепшие соколы — где он, куда пропал.
Тебе хотелось бы уйти в ночь, босиком по влажной траве, искать днём в глубоких колодцах звёзды и завтракать липким мёдом и кровью, тебе хотелось бы, чтобы никаких потолков, никаких общих комнат, чтобы только простор и свежесть и запах костра в твоих волосах, чтобы никаких очередей, магазинов, мобильных телефонов — только приключения и корабли, ром и штормы, чтобы танцевать, когда жжёт в груди, а не когда никто не видит, чтобы сочинять музыку из звуков падения капель с деревенских крыш, мычания коров, трепета тростника, шуршания телег, прибоя, щёлканья бича по лошадиной спине, стрекота цикад и концертов кукушки. Тебе хотелось бы больше не слышать своего имени, есть чернику горстями прямо с полян, лежать на лугу и не_думать, драться с волками и переходить океаны вброд, подвернув штанины.
Тебе хотелось бы уйти в ночь и стать частью леса, так, скажи, мне, какого чёрта, ты опять давишься своим кофе с утра и идёшь на треклятую копеечную работу?

*resenr — путешестнник (швед.)

не бойся, не бойся ничего, прошу тебя, ты в полной безопасности пока ты в моём домике на дереве, такие одиночки как я совсем не умеют любить-греть, только защищать, бороться, драться за своих людей, так, чтобы раздирать глотки тех, кто стремится забрать, чтобы брызгала кровь и раны-раны-раны, на мне всё быстро заживает (волк — та же собака), не бойся, расскажи о себе, расскажи всё о себе, на расстоянии вытянутой лапы, я не причиню тебе вреда, моя шерсть пахнет лесными духами и иван-чаем, я поклялся больше ни к кому к не привязываться, быть сильным, быть независимым как северный ветер, но снова весна, снова апрель, остерегаться капканов, охотиться на мелкую дичь, небо расцветает звёздами, оно тоже ждёт лета как никто и никогда, я оплошал, я снова упал в бездонный колодец собственной привязанности, прошу тебя: не бойся, пожалуйста, не бойся, такие одиночки как я плохо умеют любить-греть, зато как никто — заботиться и защищать.

добавь в плейлист тихий звук одиночества

так воют волки, навсегда покинувшие стаю
так играют на гитаре усталые бродяги-одиночки
так поёт вода в забытом всеми роднике
так скрипит ключ в замочной скважине
а в доме
никого
этот трек можно слушать без конца,
ага.

Страшно влюбляться осознавая что видишь обожаемый объект как скопление крупных сияющих звёзд, а всё окружение видит его лишь как кусок бесполезного мяса.

— Вечерние новости: конец света переносится на неопределённое время.
— Эй, а мне планировать выходные, чёрт вас дери?

— Я не злой. У меня просто нет друзей.

— Пап, а у китов внутри есть кровати?
— Нет, а почему ты спрашиваешь?
— Я слышал, что киты глотают людей при кораблекрушениях, но если они хотят чтобы люди в них жили, то почему тогда не запасаются заранее кроватями? Ведь людям спать негде тогда будет!

— Пусть у тебя будут мечты. И пусть у тебя будут люди. Но никогда не позволяй людям становится твоими мечтами.

Мне нравится эта весна, несмотря ни на что. Нравится, как прикольно отражаются люди в лужах, причудливо мешаясь с небом и грязью, мне нравится, что унылость пуховиков и дублёнок сменилась наконец разнообразием лёгких курточек, мне нравится выхватывать взглядом интересные лица из толп и незаметно их разглядывать, мне нравятся деловитые голуби, всюду ищущие еду, мне нравится думать, что совсем скоро весна сменится летом, и тогда... кто знает, что будет тогда?
...тени наших рук будут играть сентябрьских журавлей на сцене театра теней, а ночью, ночью, тёплой июньской ночью мы будем собирать по кусочкам луну в озере, которая раздробится на части от наших неловких прикосновений.
лето — время, когда учишься за один творить чудеса, но забываешь, как это делается в первый же осенний вечер.
лето — время, когда можно совершить тайный Побег куда-нибудь к морю, и он непременно удастся.
лето — время смотреть на звёздное небо, лёжа на траве, время записывать сны в растрёпанную тетрадку в синей обложке, время объедаться малиной и исследовать те улиц города, которые исчезают бесследно утром.
А этой весной... этой весной время измеряется песнями из маленькой коробочки-плеера.

Мои мечты повседневность словно семена растений. Если бы я мог, я бы посадил их в землю, а когда они превратились в прекрасные, чудесно пахнущие цветы в конце мая, то я бы приводил людей, которые меня хоть как-то изменили, и показывал их. А люди бы недоверчиво качали головой, не верили, что мои мечты и есть те самые волшебные цветы и смотрели на небо, куря трубку.

болит горло, я хочу к морю и лета, всегда всё плохо,
но
починили рельсы: теперь они подходят совсем близко к порогу моего общежития, я не знаю твоего имени, мне не важен твой пол, рост и вес, если ты есть, если тот — кто, что поймёт и примет меня таким, какой я есть и согласится терпеть меня дольше, чем короткая жизнь — приезжай.
ведь рельсы наконец починили, и трамваи ходят довольно часто.

Ах вот бы спрятаться пол одеялом по тихому, и чтобы больше никакой реальности, только мятные сновидения и тепло подушки, поменять по тихому внешность, мутировать до стадии подкроватного монстра и чтобы границы крохотной комнатки на задворках Питера раздвинулась до целой вселенной, и чтобы больше никаких серых, похожих на тени мышей, людей, а лучше — вообще никаких людей, чтобы больше никакого холода и шума, личная музыка, личная территория, питаться вчерашними консервами из надежд и не думать, не думать, о том, что там дальше, почему всё сложилось именно так, просто спрятаться под одеялом с неиссякаемым запасом варения и лечиться от грусти.
А ещё лучше кинуть, бросить абсолютно всё, любым способом добраться до Моря, поездами, самолётами, автостопом с одной мятой десяткой в кармане, хоть как-нибудь, и сесть и смотреть и поглощать море через зрачки, чувствуя, как оно вливается в тебя, бродить по пустынным пляжами и писать на песке ноты для прибоя, купаться пока не начнёт слезать кожа и объедаться арбузами, и чтобы счастье, чтобы сок тёк по рукам, вязкий, сладкий, чтобы ветер тёплый и барашки, и никогда, ни за что не возвращаться в город разочарований, не отвечать на вызовы тех, кто тебе не важен, не позволять себе вспоминать, наконец-то начать Жить, работать рыбаком или продавцом разрисованных ракушек, знать имена всех рыб, забыть кем ты был до этого и что у тебя так долго болело и почему.
Но разве я смогу так?
Я — человек, который хочет приручить солнце, я не смогу ни всю жизнь просидеть под одеялом, ни без конца глядеть на Море, даже такое зрелище надоест когда-нибудь.
Я — человек, который должен бороться, сколько бы лжи, притворства, лицемерия и прочей показушной дряни не налипло на него в процессе войны.
Преимущественно, конечно, с самим собой.

старик Джеймс был бравым пиратом,
он жил морем, он был королём корабля,
пил бочками ром и спорил до хрипоты
с попугаем.
ну а теперь он заперт в тесном
пространстве города на ничтожной гос. пенсии
дела? книги, вовремя внести квартплату,
утеплить окна до ноября
быть может виски
поможет от пустоты
что живёт в морском сердце, внутри
старик Джеймс медленно угасает
его мечта — скопить денег и вернуться к морю
и делать на завтрак два бутерброда
один для себя, другой - чайкам голодным
и чтобы песчинки липли к ногам босым
морское сердце пирата так чувствительно к боли
пират — он готов своё море перейти вброд
от края до края
не уставая
но только Джеймс слишком стар и слаб
чтобы самому вскипятить чайник холодный
пирату Джеймсу так часто снится
что море самое пришло к нему. что оно совсем
близко.

Люблю рисовать летнее небо: акварель «ультрамарин» всегда заканчивается первой. Мы отчаянно скучаем по лету и морю, нам не хватает тепла и шума колёс машин по нагретому гравию, нам не посчастливилось родиться детьми высоких загорелых лихих ковбоев или краснокожих индейцев, мы плесень на загрубевшей чешуе городского дракона, мы ненавидим эти стены, эти пейзажи и этих людей, но однажды, обещаю, однажды я куплю тебе маленькое государство, только для прогулок на велосипедах и вечерних пикников на широком крыльце под пищанье назойливых комаров, и никто не сможет испортить нашу мечту, обещаю, никто, даже мы сами.

Звук моего закипающего чайника похож на прибой.
Сегодня мы будет пить солёный чай.
Ты знала,что никто до сих пор не понял, почему киты и дельфины выбрасываются на сушу?
Им просто слишком грустно.

Какого цвета,
скажи мне,
глаза у твоего одиночества?

Что я буду делать, когда все обзаведутся семьёй и будут воспитывать людей?
Показывать людям в психушку фокусы и рассказывать им о море. Да. Именно так.
Остальное — в принципе, и неважно.

Просто разберись со всеми людьми, умершими в тебе, и всё наладится, вот увидишь.

Я сплю по 15 часов в сутки.
Спрятаться во снах и никогда не выходить наружу.

Сам по себе мир прекрасен и волшебен.
Вся проблема в людях.

Да, я знаю, я из того типа людей, что обычно зовут «перекати поле»: бродяги-кочевники, мы не можем быть долго на одном месте, однообразие среды вызывает отвращение и лишь один путь: с места на места, с одного города в другой, разные страны, разные обстоятельства, шуршащие билеты, огни за окном поезда, рёв двигателей самолётов, перекусы в захудалых тёмных кафешках, случайные люди-призраки, имён которых я не спрашиваю в принципе, но иногда мне кажется, что вся эта свистопляска постоянных перемен вокруг сведёт меня с ума.

Если даже ты испишешь всю бумагу, все стены и всю мебель в твоём доме и все простыни и даже посуду, испишешь потолок и пол, шторы, стёкла окон, и они это всё прочтут, то они всё равно тебя не поймут. Даже если ты напишешь совершенно искренне о том, что по-настоящему важно для тебя. Предположим, ты напишешь о людях, в которых влюблялся. О том, какими они были славными, и как было неприятно в них разочаровываться. Напишешь о том, как в детстве обожал качели, как небо было близко-близко и сердце рвалось наружу, и сколько восторга.., а ведь казалось бы, простая конструкция... Напишешь о своём дедушке. О маме. О недовольном тобой отце. О том, как они все хотят видят в тебе себя. А вот брат твой не хочет. Ты напишешь, что ему всего 12 и он очень забавный. Напишешь о том, как много пустоты ты ощущаешь в этом мире. Напишешь о своей любви к морю. Напишешь о своей Большой Мечте в конце-то концов. Напишешь о желании погладить белого кита. Напишешь о том, какой дом хотел бы купить и кого в него впустил бы. Напишешь о том, как классно всегда пахнет свежей выпечкой на улице Раковской, потому что там пекут хлеб, и так всегда было, и это особенно прекрасно. Напишешь о том, как часто скучаешь по родному городу. Напишешь о своей весне и своём лете. О том, что ты видишь в рисунке отпечатавшегося на грязи следа от чужих ботинок. Напишешь о том, что хотел бы нарисовать, что мастерства не хватает.
Так вот. Даже если ты напишешь о самом-самом важном. Причём, честно.
Они всё равно не поймут. Хоть всю планету объяснениями испиши.
Потому что ваши души сделаны из разных материалов.

27.01.11 Холден:
Я написал первый потому что ты показался мне человеком, вместе с которым можно делать вещи, которые могут перевернуть мир: чтобы небо было внизу.

Вот бы жить в то время, когда были (будут) летучие корабли.
Паруса, свобода и чур никаких небесно-государственных границ, конечно же.

Новая глава и новое имя.
Всё,что было со мной до 17 января кажется мутным стеклянным сном.
Хочу, чтобы где-то осталась записанной эта дата.

Я дурно влияю на тебя. Вместо того, чтобы готовится экзаменам, ты читаешь мою любимую книгу.
Что ж, быть может, ты поступишь на волшебника и меня научишь делать волшебство.

Всё, что я делаю в этой жизни — я танцую под дождём под музыку, которая играет в моей голове. Я иду по улицам, разбрызгивая лужи носком ботинка, выбросив в мусорку зонтик, все прохожие пялятся на меня и тыкают пальцем — думают я сумасшедший, раз танцую сам с собой, бродя по городу, заглядывая в чужие окна, любуясь чужим уютом, у кого-то есть дом, у меня — нет, я танцую под дождём, я улыбаюсь сам себе. Часто кажется, что всё, предел, внутри меня — выжженное поле, запах гари, хочется заснуть и никогда не просыпаться, никогда больше не выходить наружу к этим странным взрослым людям, которые не понимают, не хотят понять, только и знают, что делать из тебя «нормального». Мои родители - прекрасные люди, но мы живём в разных мирах, понимаете, в разных. Пока у меня идёт дождь, у них светит солнце, в конце концов оказывается, что я всё сам выдумал — красивых людей, сложные сюжеты, простые эмоции. Потребность любить — страшная штука, почти такая же страшная нежелание примиряться с реальностью.
И вот когда так хочется сдаться, когда у тебя только выжженное поле, никуда не годный рюкзак, и ты готов объявить капитуляцию, съесть, что дают и выключить музыку в своей голове и послушать ту, что идёт по радио... Вот именно в такой момент ты находишь живой цветок среди гари на поле, звёздную россыпь, просвечивающую сквозь дыры в подкладке рюкзака и ты решаешь, что, пожалуй, не всё потеряно и ты лучше уж побудешь голодным.
Меня никогда не слушали, когда я был готов говорить, ну и что?
Я надеваю промокшие насквозь ботинки (на дне хлюпает веснушчатое подростковое небо) и выхожу на улицу танцевать под дождём.
Потому что в голове у меня сегодня играет ну просто чертовски зажигательный джаз.
Когда-нибудь я станцую с кем-нибудь в паре, а лучше — в стае.

— Лет через пятьдесят я стану совсем старой, безнадёжно грустной, выцветшей и будет трудно нагибаться до земли и уже не будет так приятно ходить босиком, потому что ноги потеряют чувствительность. Но к тому времени я наконец-то куплю Тот Самый Дом У Моря, и если захочу, то буду каждую ночь спать на крыше, и звёзды будут мне классным ночником, чтобы перечитывать любимые книги о солнце и горизонтах. Со мной будет жить рыжая кошка с белыми пятнами, она будет музыкально подмурлыкивать старому граммофону с джазовыми пластинками и любить, как и все кошки, свежее молоко. В доме том обязательно будут окна, увитые плющом и обязательно будет веранда, которая по совместительству также и игрушечный причал, вместо зеркал — поверхность сонного моря, вместо телевизора — горшки с цветами, пол — разумеется, паркетный, пара пушистых ковров, подоконники, заваленные рисунками и рукописями. И пахнуть там будет... да тем же, чем обычно пахнет на море... счастьем, травами, непобедимым летом.
Да, я точно знаю, наперёд, что так оно и будет со мною через пятьдесят зимних лет.
Но странно дело, когда я пытаюсь представить себе, что же будет с тобою через эти же самые пятьдесят лет, я могу представить только по-прежнему высокого нескладного мальчишку, мчащегося во весь опор на велосипеде, мальчишку, который боится купаться, потому что в детстве ему нагадали смерть от утопления, мальчишку со шрамом на запястье, мальчишку с длинными ногами и растрёпанной по жизни причёской, безнадёжно летнего мальчишку.
Наверное, ты всё-таки знаешь, чем лечить время, только мне не говоришь почему-то.

Если честно, я часто представляю себе, как будто рядом со мной кто-то есть: разговаривает со мной, смеётся над моими историями, готовит мне обед, встречает у порога, когда прихожу уставший и злой, домой, кто-то безумно уютный, домашний, пахнущий земляникой и чёрным чаем. Но проблема в том, если обернутся и посмотреть назад... ну вы знаете, там конечно же никого нет, я снова всё выдумал, чтобы было хоть чуточку легче и проще жить. Иногда мне кажется, что я ненавижу всех этих людей вовсе не потому что мы по разные стороны экрана — я в мире снов, они реальны и одновременно ужасно фальшивы. Устаёшь от чужих кривляний, масок, дешёвых представлений куда больше, чем от своих собственных. Иногда мне кажется, что я ненавижу их только потому что ребёнок внутри меня знает, что у них этот уютный кто-то действительно есть, домашний, но быть может, пахнущий немного по-другому, пирогами с яблоками, к примеру и черёмухой. Знает и молчит, хранит крепко-накрепко хрупкий секрет, просто чтобы меня лишний раз не расстраивать, просто потому что так проще и легче выжить.
Мне снится море, потому что я никак не могу выговориться.

Дорогая Ю.
Нет ничего лучше, чем входить в комнату и краешком сознания помнить, что точно так же ты входил в эту комнату и десять лет назад, и девять, и восемь, и семь... Нет ничего лучше, чем бродить по заснеженным волшебством улицам в зимних ботинках, по улицам, которые помнят твои ноги босыми, нет ничего лучше, чем быть встречаемым родными тебе людьми, нет ничего лучше этого чистого небольшого аккуратного города, он уютно помещается в стеклянном шарике на столе возле лампы, я потушу свет, когда закончу писать акварелью по запотевшим стёклам, снег падает вверх, знаешь, я думаю, можно выбросить карту звёздного неба с разметками побега в соседнюю галактику, сегодня я понял: мой дом - здесь, мне не следовало уезжать.

Я просто не могу поверить.
Заледеневшие усталые дороги, сонные скрипучие поезда, шёпот флагов на холодном ветру, скрежет графита по бумаге — всё сомкнулось в круг. Я вернулся домой, в город, в котором я пророс корнями, в пригороде которого закопано моё ржавое забывчиво сердце, сломанный механизм старинных часов, починить который нельзя — инструкция сожжена, мастера, обладающие нужными уменьями — давно в могилах, ну и что с ого? Я в своём городе, я наконец-то живой, а мы все — часть большой рождественской сказки со счастливым концов, здесь волшебство — повсюду, в огоньках гирлянд, в запахе свежих крендельков, в улыбках прохожих, в серой ушанке кузена, в аромате поджаренного мяса, в домашнем уюте просторных комнат, окружённых стенами с кораблями и чёрно-белыми фото, в блёстках снега, в белых горках на белье, вывешенном на балконе, в знакомых тысячу лет домах, нынче отремонтированных и аккуратных, в призыве «отведи меня на горку покататься!», в новой угольной куртке, в морских ракушках в ванной на полочке, в клетчатом шарфе дедушки, в прекрасной ахроматической картине соединения тонких слабых веток и неба, в украшенных витринах и свежем постельном белье.
Я дома. Я в самой сердцевине растущего Рождества. Я часть самой прекрасной сказки, где никто никогда не умрёт, все, кто болеет, обязательно выздоровеет, все, кто кого-то потерял, непременно найдут, где под утро у всех детей, абсолютно всех, даже детей бездомных, нищих и просто бедных, будут подарки, и вообще, пускай все найдут дом, где их ждут и любят просто так, просто за то, что дороги сомкнулись в круг, а лёд на окне нарисовал карту, и если идёшь сквозь буран один, в холод, главное помнить — где-то впереди дом, сказки и волшебство, главное, дойти, главной, не сдаться на полпути, рухнув без сил в сугроб.
Я просто не могу поверить.

Непонимание между тобой и человеком словно огромная Берлинская стена. И можно пытаться очень долго преодолеть её: разбивать руки и голову в кровь о бетон, царапаться о проволоку, тонуть во рвах и уклоняться от выстрелов со сторожевых вышек, глохнуть от сигналов тревоги, стареть от мыслей о том, как безнадёжно слаб ты и как крепка сама стена.
А можно развернуться и  замкнуть круг последним походом и прийти к нему с другой стороны,
закрыв ладошками глаза «привет, это я. узнал?».
Тогда Берлинская стена падёт сама, разрушиться от порыва ветра.

Привет, меня зовут N., я — смешной маленький птиц,
Мне не повезло родиться в самом начале холодной зимы,
Теперь нужно ждать весну, чтоб научиться летать,
А старые птицы говорят, что есть ещё лето,
Оно огромно, тепло, необъяснимо...
Встретить его — заветно-душистая мечта,
Хотя, впрочем, до него каждый хочет дожить.
Вот только не у каждого выходит.
Лето заперто в доме у самого-самого моря,
Оно тоскует и ждёт пока кто-то отважный его спасёт
И заберёт на корабль с парусами оттенка берлинской лазури.
...У девушки из дома напротив глаза такого же цвета,
Она иногда кормит меня с шелковистой руки
и солнце на небе дробится
в том же ритме, что ноет солнце в груди,
которое люди обычно зовут почему-то сердцем.
От неё пахнет рождественской тайной, как будто
она скрывает дырявые крылья под курткой или прячет ангела дома.
Привет, меня зовут N, я нелепый маленький птиц,
Мне очень нужно дожить до весны и увидеть своими глазами море.

Жди.
Я приду
и заберу тебя прямо в лето.

Я сказал ей: отстань, ты выдумка, галлюцинация, ты не настоящая, а она просто взяла и исчезла. Растворилась, распадаясь на кусочки, глядя на меня перламутровыми глазами с оттенком упрёка. Исчезла навсегда. И больше не появлялась. Её убил тот факт, что она всего лишь ловкая подделка, фальшивка, и поняв, что ей не быть настоящей, она предпочла вообще — не быть.

Просто иногда так бывает: ты разбиваешь зеркало голыми руками, спустя буквально минуту весь пол усеян осколками, и это важнее, чем порезы на коже и привкус крови во рту, убирать-то тебе придётся. Твой двойник выходит из дырки в зеркале, успокаивает тебя, варит какао и заставляет продезинфицировать ранки и перевязать бинтиком. Всё было не зря: ты теперь не один. Двойник собирает и выбрасывает осколки, укладывает тебя в кровать, поправляет одеяло и говорит, что теперь всё будет иначе, спи, спи, я с тобой и тебя никто не тронет.
Но ты просыпаешься, и оказывается, что всё одеяло заляпано кровью, какао закончилось ещё с неделю назад и жутко дует от окон. А ещё провал разбитого зеркало зло скалится пустыми ртом. И осколки по всей комнате, чёрт бы их побрал.
И ты снова один.

Вселенная слышит не тех, кто орёт на улицах, а тех, кто шепчет в подушку.

Я любил его дом, потому что там стены читали наши мысли, а не слушали разговоры.

Если в аптеке за углом кончатся сны в таблетках, я не выживу.

Все понимают, что мы все живём в огромной тюрьме, но кто-то здесь зацикливается на замкнутом пространстве душных камер, а кто-то умеет радоваться крошечке неба с вкраплениями звёзд, видной через стальную решётку.

я пишу тебе письма на своих же ладошках, на крыльях озябших птиц,
я пишу тебе письма на обрывках бумаги летним почерком ноября,
я пишу тебе письма, превращаю в хрупких журавликов,
ветер приходит ко мне и уносит их куда ближе к солнцу, чем я или ты.

кто-то задолго до нас
придумал называть «небом» тот мир, что находится чуть выше земли,
взял законы звериные и внедрил их в людское сообщество,
кто-то задолго до нас
начал эту игру
мы играем по чужим правилам и
участвуем в чужой войне.

но вот что любопытно:
если я вскрыть мне грудную клетку, раздвинуть рёбра,
там окажется много цветов: скорее всего, полевых.
они не требуют никакого ухода, растут, где попало,
даже в такой мусорной яме, как я.
если ты сплетёшь венок, то будешь ещё красивее, чем сейчас,
если это вообще возможно.
а если вскрыть твою, то там будет только мясо, жилы и вены,
в общем,
ничего интересного.

но один мой журавлик, вероятно, дойдёт до тебя до приезда длинной влажной зимы.

— Когда ты никого не хочешь видеть и когда тебя никто не хочет видеть — два очень разных одиночества.

— Почему те люди, которых хочется поцеловать, практически никогда не входят в число тех, кто хочет поцеловать тебя?
— Старый верный бесперебойный закон обломности, видимо.

— Когда я засыпаю в городе дождей на жёсткой кровати на дырявой простыне и без одеяла (не хватило), и он засыпает в городе, где всегда идёт снег, в своём собственном доме, его тень сломя голову мчится к моей, забыв запереть тень от двери и не погасив за собой свет, моя тень тихо выходит наружу и начинает ждать, смотреть на жёлтые фонари, считать скелеты листьев в грязи и волноваться. Когда его тень наконец добирается до моей тени на тени поезда, устав от вкуса отвратительной тени чая, гомонящих случайных теней-соседей и нервных пейзажей за окном, они пьют тень от какао из тени термоса, сидя на вокзале, понимая, что вот-вот утро, что вот-вот опять разлука, а руки у теней сплетены, как ветки влюблённых друг в друга деревьев, как узловатые корни. И когда снова нужно расставаться, его тень наклоняется к моей тени, которая плачет тенями слёз, едва солёными, но достаточно едкими по меркам теней, и говорит:
— Однажды, я останусь.
Его тень уезжает обратно, моя тень ненавидит тусклый блеск старых рельс и монотонный гул поездов, она бредёт домой уставшая и опустошённая, а днём я замечаю, что моя тень совсем немного, буквально мгновение, отстаёт от меня, а он недоумевает, почему включён свет и откуда взялись тени следов по всей квартире, но откуда-то он знает: грязь непременно питерская.

— Социальные сети, блоги, аська, скайп, sms-ки, mms-ки, электронная почта, факс, телефон — что ещё придумают люди, чтобы всё меньше и меньше ощущать друга друга вживую, чтобы ещё меньше видеться в реальности и больше прятаться в свои иллюзии и тратить время на пустое, бессмысленное псевдообщение?

Паспорт врёт, мне по-прежнему шестнадцать.

В моём новом доме постоянно вкусно пахнет только что унесённой с большой обшарпанной серой кухни едой, домовые убирают орнаментальную паутину и играет классная музыка. Добраться до него можно только вплавь: я знаю, что железные красные трамваи на самом деле огромные прожорливые киты, они заглатывают нас на остановке и несут бережно в себе, в своём прохладном, продуваемом сквозняками нутре, электричество на рельсах = фонтанчики на спине, знаешь, трамваи-киты просто не хотят, чтобы мы потерялись в толпе, не хотят, чтобы мы захлебнулись в потоке людей. Деревья жадно впитывают первый свежий снег, быстрее и больше, пока не надоело его пить, я почти больше не мёрзну, ношу чёрные шерстяные варежки с узорами, до сих пор не выучил дорогу обратно. Мой новый сосед больше похож на эльфа, чем на человека, удивлённо распахивает глаза по всякому незначительному поводу и заразительно смеётся. В комнате ужасно мало места, но ужасно уютно.
Куда-то исчезло постоянное желание бежать, мне не грозит расстрел за то, что я не люблю тебя, (меня оправдали) как раньше, за то, что я ушёл, не оставив никаких координат, если небо захочет, твой внутренний компас сам найдёт меня, но ты не поедешь за 2624 километра, не сорвёшься, бросив все дела, ты слишком гордое надменное существо, поэтому - никаких телефонов, ссылок, адресов, незачем. Мы не часть сказки, мы не фрагмент чёрно-белого фильма, не обрывок фотографии с детского праздника, и незачем, незачем, незачем, копаться с старых обидах. Пора наконец начать что-то новое.

— Никто не напишет за тебя твою книгу, никто за тебя не создаст мир, Никто снова занят, у него семь званых обедов и не сделанная начертательная геометрия.

— Так как самое тяжёлое преступление — одиночество, тебе дадут пожизненно.

И знаешь, когда мы наконец научимся летать, они нас больше никогда не увидят, я обещаю тебе, хотя нет, я клянусь. однажды летом мы проснёмся и поймём, что парим где-то под потолком, нам нипочём все законы гравитации, вся сила притяжения, вы же волшебные, мы же прямо из самой лучшей майской пряной тёплой сказки, и тогда я вылечу стремительно в окно, оставив босоножки в комнате — зачем они, я больше никогда не буду ходить, я больше никогда не буду плакать, у меня больше никогда не будет ничего болеть, я такой классный, я такой магический, я умею летать, я вылечу наружу, а там двор, залитый солнце и детишки тыкают в меня пальцами и кричат «вау! летающий человек!», я им улыбаюсь и взлетаю ещё выше, захлебнуться небом, зарыться лицом в облака, я больше не завидую птицам, я презираю самолёты, я собираю звёзды в сумку и клею их на потолки чужих домов, чтобы люди удивлялись и радовались, я лечу, и город кружится подо мной, трассы изнывают от жары, пахнет июнем и свежескошенной травой, деревья зелёные-зелёные, я лечу прямо в пижаме, а прохожие подо мной смеются, я смеюсь вместе с ними, потому что совсем рядом крыша, где ты сидишь и ждёшь меня, и сейчас вы отправимся в прекраснейшее путешествие, мы наконец увидим весь мир, мы наконец выучим язык летунов и счастливцев, мы умеем летать, мы летим, мы бессмертны и бесконечно молоды, и ветер подгоняет нас, мы часть вечной стремительной весны, кусок вселенского чуда, мы научились летать, мы молодые боги, и у нас очень много работы, например, изменить этот мир, ну а пока можно побежать по воде и взлететь выше неба.

Так и будет. Я очень верю.

холодно и страшно
однажды
я потерял координаты твоей планеты
теперь не смогу прилететь в гости
ну а ты
ни за что обо мне не вспомнишь
ещё бы
так позорно
я вообще никогда не умел летать
ну а теперь
так тем более
вряд ли уже без тебя научусь
здесь продаются только дешёвые самоучители
да и те
на твоём родном языке,
в общем,
мне не понять
холодно и страшно
почему ты исчезла из моего измерения?

Да мне плевать. Вы можете кидать в меня камни, а можете — слова. вы можете избить меня до полусмерти, как вы, впрочем, и намереваетесь, вы можете заставить меня слушать ваши дурацкие злобные песни, слушать вашу противную гадкую грязную ложь, которая так не похожа на мою, тонкую и изящную, пахнущую зимними сказками.

Вы можете выпустить из меня кровь, можете выпотрошить меня и сделать чучело, вы можете приготовить из меня отбивные, надеюсь, вы ими отравитесь, но я вас не боюсь Вы ненавидите меня только за то, что я не похож на вас. Вы не такие как я. Вы — давно плесень на помойке желаний, вы — отбросы банальностей, вы — огрызки отвращения,

а я — мёртвая; живая птица, я — воздушный змей, я — хвойный лес и я же - солёное море. я — чужая планета, terra incognita, не приближайтесь, не тяните ко мне ваши длинные руки в струпьях, до меня нельзя дотронуться, я — сквозняк, я тот, кого нет, но у кого больше силы, чем у тысячей таких мразей, как вы.

Я вас не боюсь.

Да, вы можете ударять меня, и пусть я буду весь в синяках, пусть ссадины и пусть кровоподтёки, пусть я буду валяться на мостовой на шумной улице, пусть будут глазеть прохожие, да, смотрите сколько влезет, в ваших гноящихся глазах я буду всегда выглядеть уродом — ещё бы, мои души несоизмеримо больше, несоизмеримо светлей и лучше ваших. я вас не боюсь.

Да, да, вперёд, чёрными от грязи оскорблений кулаками, ботинками с толстой подошвой.

Да мне плевать, я вас не боюсь.

Я — огромный алый феникс.

Я восстану из пепла, как бы вы не старались заткнуть мне глотку насовсем, я всё равно буду петь, и ваши барабанные перепонки будут лопаться, и ваши сердца, ваши похожие на склизких спрутов сердца, будут разрываться от чувства безнадёги: вам никогда не так спеть, вам никогда так не летать, вам никогда не гореть, как никогда не попробовать на вкус вечность и потому я вас не боюсь Вы сдохнете, а я буду вечно петь и плакать от того, что такие вы до сих пор ещё есть и мешают таким, как я расправлять крылья.

Если постоянно плакать, появляются большие синяки под глазами, гудит в голове. Если постоянно плакать, то все моря внутри тебя могут высохнуть, и ты останешься пустой и жалкий. Прохожие же смотрят на плачущих взахлёб людей либо как на глупцов, либо как на безумцев.

Меня больше не радуют ни корабли по дороге в университет, ни сухие пахнущие ветром листья под ногами, ни обещанные письма.

Мне никогда ещё не было так тяжело и так противно.
Большая неудача не похожа на пулю в спину, скорее на ржавую спицу, торчащую из грудной клетки. Лучше всего, когда я забываюсь за фильмом или книгой и не чувствую её, но это бывает минут на двадцать, не больше. Потом я возвращаюсь на поверхность и всё вспоминаю, а спицу как будто кто-то невидимый дёргает туда-сюда ещё сильнее.
В городе мостов у меня нет настоящего дома, я всё время заплакан и никак не могу понять, почему всё сложилось так по-дурацки нелепо и что_теперь_делать.

Все люди,
которых я любил
взрослели,
а я — нет. Поэтому
я их терял.

Давай поговорим о том, что тебя беспокоит, что изводит тебя, что не даёт тебе спать по ночам и заставляет посреди ночи лежать с широко раскрытыми глазами и лихорадочно думать-думать-думать, позволяя невольно мелким сомнениям прорасти в тебе, давай поговорим о том, каково это — остаться одному в большом дождливом городе, о том, что у тебя только то и есть, что город-сказка, пристанище сквозняков, главный дом ливней. Давай поговорим о том, как ты упорно прячешься в мечтах, закутавшись в иллюзии, как в покрывало.

Давай поговорим о том, как тревожно слышать слишком много чужих шагов за тонкими стенами общежития, о том, как странно встречать осень в летних сандалиях, о том, куда спешат серые облака и почему некоторые птицы летят клином, а некоторые — нет. Давай поговорим о том, что кондукторы не бывают добрыми, а разочарования приятными, о том, что каждую ночь во всём 18-этажном здании горит лишь одно окно и оно твоё, о том, как здорово, что есть памятник человеку-невидимке, о том, как красиво в лужах пляшут фонари, когда времени за полночь, о том, как трудно доверять кому-либо, но ещё сложней — не врать. 

Давай говорить о кружевных снежинках, о фантастических роботах, о красных апельсинах, о золотых бровях и кожаных ботинках.
Давай поговорим… Да о чём угодно. Только не обо мне.

Мне хочется уехать в другую страну, где люди не знают моего языка, а я не знаю их, и потому он кажется мне то ли птичьим, то ли языком гор, да и живут они далеко от леса,  на окраине которого я могла бы купить маленькую хижину и больше никогда ни с кем не спорить и никому не жаловаться, не ныть попусту, любоваться закатами, пить апельсиновый чай, слушать цикад и бродить по некошеным полям. Уехать, не оставив адреса, выбросив телефон, забыв неудачи, простив все предательства, прекратив ссориться с самой собой и приняв себя, не изменяя себя/себе.
А ещё мне хочется, чтобы ты каким-нибудь невозможным образом (по запаху, по цвету неба, по шелесту травы под моими ногами) нашёл меня и пришёл бы через несколько дней/месяцев/лет/вечностей, но непременно вечером к крыльцу хижины, а в руке бы у тебя был бы мой шарф, и ты сказал  бы: «Ты не думай, что я пришёл к тебе, потому что жутко скучал или мне тебя не хватало или я беспокоился о тебе, просто ты забыла шарф в старом доме, а я знаю, ты его очень любишь. Да и зима скоро. А как зимой без хорошего шарфа?».

И я бы надела тот шарф. Хотя вообще это наверняка был какой-нибудь мой самый колючий и противный шарф из всех, и ты бы прекрасно знал, что я его ненавидела и не носила. Но всё равно принёс бы за много-много миль.

А ты бы остался. Сначала на пару дней, как бы из приличия, как бы в гости, а потом навсегда.

— Ты читаешь мои любимые книжки, случаешь мою любимую музыку, смеёшься над моими шутками и ненавидишь то же, что и я. У нас даже мечты похожие. Но больше всего в тебе мне нравится, что ты всё понимаешь. Абсолютно всё.
— Я же воображаемый. Ненастоящий. Фальшивка. Выдумка. Плод твоего воображения, назойливая галлюцинация. Ты обманываешь сам себя.
— А мне всё равно. Главное, что тебе можно рассказать всё, что угодно и ты поймёшь. Какая к чёрту разница, воображаемый друг или реальный, если он — лучший на свете.

— Одиночество — моя муза. Я им вдохновляюсь.

— Лучшую музыку всегда пишут глухие.

— Звёзды не могут сказать нам свои имена. Поэтому нам не стоит давать им какие-либо другие.

— Уходи. Только не забудь возвратиться.

— Он писал свои письма небу на крышах, на стенах, на окнах и площадях. Небо внимательно читало, но оставалось всё таким же холодным и серым, как и до этого.

Как объяснить слепому от рождения человеку, что такое радуга и почему она прекрасна?..