Пронзительно звонко завопил мобильный телефон на тумбочке, неприятной и громкой мелодией. Существо, лежавшее рядом на кровати, поморщилось, закрыло уши руками и уткнулось в подушку. Но телефон всё не замолкал, требовательно издавая громкие трели. Существо село в кровати и зевнуло, с сожалением подумав о том, что все сегодняшние сновидения улетучились в неизвестном направлении, и всё-таки придётся встать. Оно потянулось за телефоном, поняв, что, звонивший ему не успокоится, пока оно не ответит.
— Алло, — сонным голосом пробурчало оно.
— Алло? Люц, какого чёрта? Ты время видел вообще?
— Время... — задумчиво произнёс высший из дьяволов и посмотрел на настенные часы. Длинные позолоченные стрелки часов равнодушно застыли на делении «время рассвета в аду».
— Опять до трёх утра книжки почитывал сказочные? Хватит дрыхнуть. Врубай солнце в Аду, давно пора бы уже. И давай быстрее завтракай и собирайся, планёрка скоро.
— Ладно-ладно, — Люц опять зевнул.
Рядом с часами был огромный рычаг. Надпись над ним гласила «рассвет в Аду». Могущественнейший из демонов дёрнул из него, и тут же на Земле стало светлеть, небо поменяло свой цвет с тёмно-свинцового на светло-серый. Люди почти ничего не заметили, как вялые мухи, стекались они у входов в метро, у автобусных остановок, на ходу жевали безвкусные завтраки. Кто-то уже ехал в маршрутке, провожая взглядом кавалькады зданий и чахлые деревца у обочины, кто-то пил терпкий кофе из пластикового стаканчика. Кто-то только просыпался и хмурился, кто-то поливал фикусы на подоконнике, кто-то закрывал двери ключами, кто-то уже опять дремал за партами, кто-то читал скучную газету. Мир просыпался, а вместе с ним и люди, и большинство из них давно смирились с серостью и обыденностью, окружавшей их, обволакивающей их, как паук обволакивает неосторожное насекомое липкой паутиной. Большинство из них так рассчитывало на смерть, так ждало её, однако же, не решаясь самим приблизить её, думая, что хотя бы смерть что-то изменит в их безупречной затянувшейся скуке, прервать которую у них не было, не то сил, но то настоящего желания.
Они и не подозревали, что давно находятся в аду, в худшем из всех мест, которые только удалось придумать.
«Снег включить им, что ли» — промелькнуло в сознании у Люцифера, и он нажал синюю кнопку на тумбочке.
Тотчас с неба в людском мире посыпались белые пушистые хлопья. Они оседали на проводах, на крышах, на тарелках антенн, на волосах людей и их ресницах, на тротуарах и кронах деревьев. Снег кружился, снег парил в воздухе.
Кто-то останавливался посреди пути на работу/школу/университет и упивался зрелищем снежинок, срывающихся с невозможной высоты, чтобы приблизиться к асфальту и осесть на нём грязной слякотью: такова участь первого снега.
Солнце светило негреющим неоново-белым светом, падал мокрый снег.
Люцифер надел тапочки и прошлёпал в кухню.
«Интересно, почему это людишки молятся Богу, а не мне?.. Только потому, что они не знают, что я — их начальник? Или им не в прикол возносить молитвы существу с рогами с кожистыми крыльями? Или им не по нраву змеи, мои тотемные животные и моё второе обличье?.. А... в принципе неважно" — подумал дьявол, доставая из ящика картонную коробку и высыпая её содержимое в миску. С виду оно было похоже на человеческие мюсли, но на коробке стояло: «смех медовый».
«Жалко шоколадный смех закончился, последнюю пачку вчера купил мой разбудитель. Вечно ему всё самое лучшее достаётся, и люди его уважают, и смех у него вкуснее. Надо будет попробовать уговорить его поменяться хотя бы на недельку. Уж очень хочется поуправлять не адом, а раем... Ну. или хотя бы чистилищем. Говорят, там весело».

В фонарях живут драконы. По вечерам они светятся. Драконы маленькие, малиновые как облака на летней заре, пахнут зимой и огнём. У них острые коготки, забавные мордочки и блестящая чешуя. Они очень спокойные создания: в отличие от нас, им ничего не надо, кроме как спать днём, а вечером испускать свет и тепло. Ты бы сказала, что они добрые, но в действительности они даже не осознают, что можно существовать с какими-то другими целями.
Нет такой профессии — «фонарщик». Есть только профессия «хранитель фонарных драконов». Это те люди, которые иногда навещают их, изредка приносят что-нибудь вкусненькое (вообще фонарные драконы не особо нуждаются в пище), чистят стеклянный плафон, говорят комплименты и просто благодарят. Эти люди обожают драконов. Если они сами не боятся обжечься, то, наверняка, у них дома тоже живёт такая ящерка, выполняет функции ночника и домашнего животного, сталкивает исподтишка статуэтки с полок и наблюдает за хозяином янтарно-золотыми глазами с узкими зрачками.
Но хранители драконов тщательно хранят свой секрет, одеваются как обычные люди гос. служб, на подробное описание их реальных действий с фонарями и созданиями, обитающими в них, они отвечают, что всё это выдумка и они, дескать, только меняют перегоревшие лампы.
Но мы-то с тобой знаем правду.

... А можно выстрелить вверх.
Пули взлетят, ударятся о серое небо и упадут вниз,
пробьют корку инея, засядут глубоко в замёрзшей земле,
чтобы по весне вырасти деревцами с железными корнями и ветками,
чтобы кто-то набивал карманы патронами, заряжал пистолеты и
опять стрелял вверх.

Теперь понимаешь, почему порох пахнет бесконечностью?..

Играли с богом в покер на души. Я выиграл 5:0.

Долго отказывался от выигрыша, но Бог был непреклонен. Сказал, что у него ещё много запасных. А его душа светится, я поставил её вместо лампы на письменный стол. Теперь читаю дневники за мои прошлые жизни при свете души Бога.

беседы с призраками

Однажды я разочаровался абсолютно во всём и выгнал их дома все надежды. Уже прошло три года, но я до сих пор их встречаю на улицах моего города, как я и думал, после температуры моей уютной безопасной сказки, надежды не смогли уже нормально жить в жёстких условиях ледяного города, где большинство дверей закрыто, где хозяйничают сквозняки, хвори, неизлечимые болезни, они стали беспризорниками, бездомными, жалкими. Мои надежды, (хотя правильнее было бы сказать мои бывшие надежды) худые, замёрзшие, со стеклянными покрасневшими слезливыми глазами, когда видят меня, подбегают, хватают меня за полы плаща, целуют пальцы, валяются в ногах. Плачут. Очень хотят обратно. Но разве я имею право впустить их обратно, в мой дом, который теперь так холоден, неприветлив? Где больше нет пищи для них (надежды питаются иллюзиями), нет места для них, нет условий для их жизни.

Нет, мы не можем быть друзьями.

Как же мы будем друзьями, если между нами всё время труп моей мечты? Мы не сможем даже приблизиться друг к другу — всё время будем ощущать рядом мою мёртвую мечту. А она может только укоризненно молчать. 

У нас затяжной бой с реальностью уже три миллиона лет, и выглядит это так: реальность постепенно убивает меня холодными пулями, каждый пятый выстрел — прямо в цель, а я прячусь от неё за баррикадами выдумок и мыслей. Однажды это закончится: либо я найду оружие против реальности, либо она меня всё-таки бесповоротно загонит в угол и потребует сдаться или умереть.

ну же,

вырывая дни из календаря,
ты не вырываешь их из своей жизни.

Этот мир был придуман, чтобы боги перепутали даты, измерения, показатели погоды, и мы с тобой встретились в этом октябре.
Этот мир был придуман, чтобы мы с тобой лежали на траве и смотрели на облака, похожие на сказочных животных и незнакомые лица.
Этот мир был придуман, чтобы по отдельности один из нас пах темнотой, а другой горным снегом, но вместе мы пахли почему-то летом и тёплыми дождями.
Этот мир был придуман, чтобы в июле мы могли сидеть на ветвях дуба, повязывать ленточки за хорошее настроение друзей, а ночью считать звёзды.
Этот мир был придуман, чтобы мы раз в неделю обменивались бумажными хрустящими письмами и играли в воспоминания (кто-расскажет-воспоминание-почудеснее).

В конечном итоге оказалось, что этот мир был придуман зря, потому что мы так и не встретились, живём в нескольких сотнях миль друг от друга, на улицах обоих — жестокий буран, и если мы всё же раз в три года находимся в одной комнате, то вместе мы пахнем лишь отчуждением.

Они пьют так, как будто горе можно вылечить алкоголем.

мы задолжали солнцу
круглую сумму
за те рассветы-закаты,
благодаря которым мы ещё живы.

хочу жить в той стране,
куда уходят мои сны,
испугавшись беспощадной сирены
будильника поутру.

они уходят через тайные ходы,
куда-то в город на тайном материке,
оставляя следы на паркете
и запахи летнего клевера
на ровных простынях.

Господь наверху играет на пианино,
тонкими пальцами гладит чёрно-белые клавиши,
разговаривает с миром на языке музыки,
а у нас в это время такая погода —
не то, что летать,
даже дышать трудно,
потеряешься в буране —
забудешь дорогу домой,
перестанешь узнавать себя в зеркалах,
и ничего не останется,
кроме как ледяной статуей украшать северные города,
слушая отзвуки прикосновений
тонких пальцев о чёрно-белую поверхность клавиш.

...Когда мы с ангелом пили лимонад в забегаловке на Невском, он сказал мне:
— Каждый раз, когда ты любишь кого-то, его имя записывается на твоей душе. Но душа-то не резиновая. И поэтому чем больших людей ты полюбишь за свою жизнь, тем мельче будет шрифт, которым их имена будут впечатаны в самую важную, самую незаменимую часть тебя. И чем больше их будет, тем незначительнее каждый будет по отдельности, тем меньше места на твоей душе в конечном итоге каждый человек займёт.
А потом он достал из кармана своего клетчатого пиджака мою душу (понятия не имею, как она там оказалась), рассмотрел её тщательно, и прочёл твоё имя.
— Ну, надо же. Всего одно имя. И вроде совсем простое, но как хорошо оно звучит.
— Как шорох полыни.
— Или шум моря в ракушке.
— Оно занимает...
— Знаю. Всё место моей души.

Зачем писать письма, если ты их не отправляешь?
Почему мы гораздо чаще живём во сне, чем в реальности?
Любят ли демоны мюсли?
Одиночество — это как сигареты, да?.. Вызывает расслабление и привыкание?
Кто из твоих воображаемых друзей будет рядом, когда не останется сил придумывать кого-либо?
Почему ты не можешь нормально общаться с людьми? Как нормальные люди — часто и поверхностно?
О чём ты думаешь перед сном?
Как тебя хотели назвать до того, как ты родился?.. Назвали так? Или поменяли решение после того, как увидели тебя?
Неужели ты веришь в свои глупые сказки?..

Много вещей можно делать по инерции. Можно умирать по инерции, можно жить по инерции, можно писать, сражаться, слушать кого-либо, дышать, отрицать, соглашаться по инерции и т. п. Но самая большая глупость, какую только можно сделать — это продолжать любить по инерции.

Когда-нибудь мы уйдём в те двери,
за которыми вечная осень,
мы приручим ветра,
особенно — южно-восточный,
мы сотворим широкие моря,
где духи будут ходить по воде
и творить свои странные чудеса,
ведь в том краю все слепые
видят сочно-
яркие сны,
все несчастные — просто мертвы,
в том краю все люди — любят без меры
собирать звёзды с неба,
ведь за теми
дверьми — вечная просинь,
и запахи волшебства,
там нас ждут верные псы
у порога старинной таверны,
и мы будем небо стаканами пить,
уходить, не прощаясь, в безымянные дали,
разрывая один раз — и навсегда
ту паутинно-противную нить
нашей связи с миром реальным.

Если ты будешь идти чуть быстрее, ну совсем чуть-чуть быстрее, то Земля будет тоже крутиться быстрее, и сутки будут чуть короче, а наша встреча станет чуть ближе, и чуть нервознее будет время, застрявшее между стрелкой и циферблатом.
Потому что я уже шёл, долго шёл к тебе, несколько тысячелетий шёл, я очень устал.
Поэтому я не стараюсь больше раскрутить Землю — я сижу у дороги и смотрю, как падают с деревьев разноцветные листья, и жду, когда же облака начнут проплывать по небу чуть быстрее.

Вечность проходит мимо нас, у неё выступление в цирке, будет балансировать на канате на высоте птиц.
Чужой дым сигарет складывается не в драконов, а только в заезженные штампы,
и в кои то веки, меня не прогоняют.
Шоколад и медовые коржи.
Крупная ссора и неожиданный ответ на письмо.

Нет, всё конечно, зря, только, может быть, не до такой уж степени зря?..

В тебе — пустыня, и во мне пустыня, ни одного живого существа в радиусе бесконечности, так, пара скомканных разбитых самолётов, да обломок стены. Той самой.
И никаких жёлтых змей.
Даже для них всё вокруг слишком мертво.

Совершенная пустота. В нас обоих — совершенная пустота.
Но, понимаешь, в нас разная пустота.

 

тебе, великому и неприкосновенному, уж разумеется,
всё позволено, всё разрешено,
всё вымерено, всё оплачено,
и, конечно, ты можешь что угодно взять от меня, из меня,
но никак не для меня, да и с чего бы это,
что взбредёт в твою тёмную голову, то и делаешь,
кто сегодня радостнее да и звёздней тебя,
того и казнишь,
нет, конечно, ты бери у меня всё, что вздумается,
но вот это дрожащее воспоминание,
забившееся с перепугу в уголок сознания,
о том, как ты в пять лет,
кормил голубей с руки,
оставь мне, хорошо?
на долгую грустную память.

 

Если бы я был одним из богов,
я был бы божком тихой, но сильной грусти,
я бы доверил тебе тайну появления на свет мотыльков,
(их делают из живого стекла беспокойные демоны)
я бы купил себе дом у залива,
чтобы вечерами коптить небо не дыханием,
а дымом из труб,
если бы я был одним из богов,
я бы запретил людям вести войны,
(это ужасно глупо),
я бы вписал твоё имя в список тех,
кто вечно счастлив,
потому как они не знают другой власти,
кроме самих себя,
я бы разобрал этот мир на атомы,
и собрал бы снова — но уже совершеннее,
но уже безупречнее,
если бы я был одним из богов.

Она писала сказку ровно год и тринадцать дней.
Я бы не сказал, что эта сказка вышла прекрасной или очень волшебной.
Нет, просто это была странная сказка.

Он жил в доме напротив её, в такой же серой неинтересной девятиэтажке.
Когда он прочёл её сказку, он покачал вихрастой головой и отвёл глаза.
— Не понравилось? — спросила она.
— Не очень, — ответил он.

Она пришла домой, разогрела себе суп, но аппетита не было. Она хотела бы заснуть и проснуться уже кем-нибудь другим, но спать тоже не хотелось.
Тогда она сожгла единственную рукопись сказки в триста страниц в железной старой миске. Резко запахло гарью, бумага корчилась от боли, превращаясь в пепел. Едкий дым поднимался к потолку и оставлял на неё следы.
Она открыла форточку. Краем взгляда она заметила, что у него горит свет.
Она посмотрела на пепел в железной миске, и ей стало страшно, как будто она убила своего ребёнка, которого растила год и тринадцать дней, а потом свернула ему шею.
Она всё же легла спать.

Ночью из миски внезапно появилось сияние, а потом оттуда вылезло три миниатюрных дракона. Она начали летать по квартире, сбивать подвесные лампы и кашлять огнём на покрывала. Когда им это наскучило, они втроём дружно открыли холодильник, оставив на его крышке следы острых коготков, и съели всю колбасу, попутно разлив молоко и выпотрошив пачку хлопьев (о да, она держала хлопья в холодильнике).
Затем из миски полилась золотистая вязкая жидкость. Это лилось испорченное пространство. Оно затопило всю квартиру и принесло с собой аромат смеха. Драконы, выспавшись в заброшенном вязанье, затеяли игру «кто-кого-перегонит-на-разлитом-пространстве». Тот, что был зелёный, врезался спиной в ножку кровати, и автор проснулась. К тому времени пепел в миске стал алым, поднялся в воздух и висел над столом как облако укоризны.
Спросонья, она подумала, что ещё спит, но тут дракон опалил край ночнушки, и пришлось поверить в происходящее.
Она посмотрела на пространство, активно липнущее к тапкам, на часы, которые загадочно указывали стрелками на деление «исправлять», на бумажные звёзды на потолке, что вытанцовывали то ли сальсу, то ли танго, на красное облачко, издававшее звуки скрипки, причём неверно настроенной, и вздохнула.
Три дракончики сбились в единую кучу и смотрели на неё большими виноватыми глазами.
У миски появилось ухо, ухо старика с пучками белых волос, и, кажется, глуховатое.
Выключенный телевизор демонстрировал парад феечек, а радио орало про потасовку волшебников и эльфов в переулке Семёрки.
На стенах то и дело вылезали отростки, подозрительно напоминавшие губы и кривились в недоброжелательной улыбке.
Она взяла дракончиков на руки и с трудом пробираясь через настойчивое пространство, вышла из дома.
Через две минуты она уже звонила в его дверь.

Кажется, он не ложился смотреть сны. Он даже не удивился, когда он заметил троих мифических существ, жующих украдкой рукава её пальто и отвинчивающих пуговицы, такие большие и блестящие, и облачко над её головой, в котором постепенно зарождались молнии. Как будто заранее обо всём знал.
— Ну, и что мне делать?
— А не надо было сказку сжигать
— Но я её для тебя писала.
— Зачем сжигать-то? Просто перепиши. А так ты её убила.

Тогда она села за свою печатную машинку и всю ночь стучала по клавишам, не обращая внимания ни на бардак, учинённый в квартире драконами, ни на алые облака, которых уже хватило не то на три, не то на четыре неб, ни на смешанные запахи веселья и безграничной грусти, от которых то хотелось плясать до упаду, то сжаться в комочек и спрятаться под одеяло.
К утру всё было готово. Тогда драконы растворились в пустоте, пространство уползло в подвалы дома, а облака улетели к восходу.
Бумажные звёзды на потолке встали по стойке смирно, исчезли лишние губы и уши, замолчали радио и телевизор. Наступила тишина.

— Больше я не буду убивать сказки, — сказала она, глядя, как дворник очищает дорогу от выпавшего за ночь сиреневого снега.

и вот я думал, как же мне тебя удивить,

может, мне заставить небо крошить снег
на твои серебристые волосы,
может, мне заставить деревья дарить тебе яблоки,
спелые яблоки от них ещё пахнет осенью и чем-то очень печальным,
может, мне разрисовать твои окна подсолнухами или петь тебе
журавлиные песни,
может, мне выучить язык камней и рассказывать тебе их
первобытные сказки,
может, мне сшить тебе куртку из моих позавчерашних фантазий,
но всё это слишком сложно,
а легче будет тебя удивить, просто отдав концы,
чтобы ты ахнул и сказал:

— о чёрт. а ведь он(а) смог(ла) умереть
не раскрывши рта, не выдавши имя тотема поклонения".

вот неизвестные мне птицы клином складываются,
замысловатое оригами,
собираются вместе, и улетают туда, где теплей,
а мы остаёмся здесь,
хотя наши души в обнимку сворачиваются,
ищут берлогу/гнездо/дупло на зиму,
а ведь тоже бы хотели лететь на юго-восток,
и чтобы слезится от радости,
и быть похожими на осенние ветра,
но, наверное, просто не судьба,
и мы остаёмся отвоёвывать ненужные нам земли
с озябшими душами порознь —
они стенают в промозглом дупле.

Осенью обязательно надо умереть,
чтобы весной заново возродиться.

где-то в космосе есть планетка
с нелепым названием,
она очень маленькая,
вот как астероид,
и там нельзя чувствовать боль,
там её не_существует,
атмосфера непригодна для её лёгких,
пониженный метаболизм.
но я далеко от этой планетки,
и боль потихоньку сжирает меня
день за днём, отрывая себе кусочек,
я ей советую переселиться куда подальше,
хоть бы и на ту планетку,
но боль — она хитрая,
откормленная моей плотью,
мигает глазищами,
щёлкает клыками,
и остаётся,
и будет оставаться,
пока ей будет,
что поесть,
пока буду
существовать
я.

1. Собрать три килограмма летнего облачного неба.
2. Выловить всех птиц.
3. Растопить небо на сковородке, доведя до жидкого состояния.
4. Выжать всю кровь из себя, до последней капли.
5. Заменить свою кровь жидким небом.
6. Литры собранной своей крови превратить в любую вещь по своему желанию.
7. Захотеть взлететь.
8. Позволить жидкому небе в себе соединиться с небом твёрдым,
влиться в сияние восходов.

я вижу твои сны.
послушай,
тебе всегда снится такой бред?..

Я весь — одно большое сердце,
один большой сгусток энергии,
и куда ни ткни — мне везде будет больно,
но где меня ни теряй —
я найду по запаху своего хозяина
я — одно большое сердце,
я умею любить за всех,
кто вообще никогда не любил,
я — одно большое сердце,
четыре желудочка, куча нервов
и непременная связь с артерией,
мой воздух — это моя любовь,
не заставляй меня быть жестоким,
не заставляй меня отвоёвывать право
тебя любить.

когда-нибудь мы построим мачты
для тех,
кто хочет уйти в море,
когда-нибудь мы построим рельсы
вверх
для тех,
кто хочет уйти в небо,
когда-нибудь мы забудем что такое
ссоры, терроры и
холод по Цельсию,
и станет ненужным плацебо,
а пока что — не умирай,
даже если ты из тех,
кому очень хочется,
кому очень плачется,
но
нас ждут корабли в море,
нас ждут поезда в небо,
и хотя бы поэтому — не умирай,
останься в живых,

ведь за тебя твою жизнь никто не проживёт,
пойми.

...Лето подходит к концу. Я забываю слова прощания — они становятся не нужны, я ухожу просто тихо закрыв двери.
Мы никогда уже не станем прежними, и наша псевдодружба — тоже. И это не_грустно и не_печально.
Как обычно — факт из пелены облаков. Наши судьбы расходятся стремительно, как два самолёта в небе, прекрасно видя друг друга на радарах.
У нас больше не будет общих сказок,
у нас вообще больше ничего не будет, потому как нас попросту не_станет,
и только мои сны напомнят о чём-то безумно-хорошем.
А потом разные города и километры расстояний, и
мы забудем обо всём,
и,
наверное,
так надо.

А пока — я скучаю.

А ещё я гуляю один, перестаю ждать обещанных звонков, ловлю руками мелкие капли дождя, слушаю совершенно замечательную музыку и перечитываю старые книжки.
И спорю сам с собой.
Торжественно обещаю себе, что буду когда-нибудь жить в доме с открытой ржавой крышей.

А ты обещай мне, что даже через годы мы увидимся. Хотя бы мельком.

Вопрос.
Кто знает, куда можно поступать
с мутирующей социофобией,
склонностью к графоманству,
посредственной способностью к рисованию
и жуткой манией менять этот мир?..

Мне стыдно и неуютно, и противно за всё написанное здесь, хотя очень много вообще не имеет к тебе никакого отношения,
но в конце концов я был искренен.

мне надоело в этом самолёте,
названье которому — жизнь,
давай же прыгнем без парашюта
назло зануде-пилоту,
давай наш полёт будет
шуткой.
только решись,
давай прыгнем из этого мира
вместе,
вон из окошка,
как знак лунатизма,
стремительно вверх/вниз,
как пули в тире,
всерьёз, не_понарошку.
знаешь, я слышало песни
про людей, что летают, как птицы,
не зная правил и границ,
а может мы и есть те люди,
только не знаем об этом,
только забыли о даре полёта,
завязнув в череде буден,
ты-тоже-так-думаешь-мой-хороший?

я не хочу подчиняться
закону гравитации,
не хочу делать, как делают люди обычные,
моя небесность — слишком личное
и ценное,
чтоб запирать её в серых офисах и кабинетах.
давай падать в небо, быстрее к дождю и иллюзиям,
как храбрые беглецы-птицы,
пересекая реального мира границы?

наша любимая игра —
кто-кого-первый-бросит

проигрывает тот, у кого чувство жалости ещё не атрофировалось.

Где-то далеко от меня сидит девочка, печальная, как божок, у которого был план идеального устройства мира, но он его потерял.
Девочка думает, что если бы её любимый мальчик хоть краешком пальцев дотронулся до её рук или волос, то она бы вцепилась, как сумасшедшая в его руки, прильнула бы щекой к его щеке, настроилась бы мысленно на его волну и прочла бы все мысли и выучила бы наизусть, потому что это её любимые мысли, она бы цитировала их, как стихи, и они казались бы ей очень умными, даже если при трезвом взгляде они очень глупые и банальные.
Суть одна: девочка бы никуда не отпустила его, стала бы его частью.

Где-то далеко от меня сидит мальчик, грустный, как двести пятьдесят кузнечиков с вывихнутыми коленками, а это очень большая грусть, они грустят, потому как больше не смогут двигаться.
Мальчик думает, что если бы его любимая девочка позволила бы приникнуть к её губам хоть на милисекундочку, он бы вычислил её главные слабости, впечатал бы в себя её сны, чтобы бы потом создать по их мотивам гениальные картины маслом или снять замечательные фильмы для детей, он бы понял её, как только возможно по максимуму понять человека, он бы выстроил башню до небес и принёс ей осколки метеоритов, не знающих прикосновений земли, как знак того, что он никуда её не отпустит, ни за что.

Ну почему этот мальчик и эта девочка всегда зациклены не друг на друге, а на совершенно безразличных к ним людям?..

я иду по сырой земле,
из моих следов вырастают цветы,
а ты их топчешь и плоть их рвёшь в клочья,
но когда попадается особенный, чем-то необычный цветок,
ты кладёшь его во внутренний нагрудный карман пиджака,
я иду, и не хочется оборачиваться, не хочется слушать,
как кричат цветы, когда умирают.

—

двести лет спустя я гляжу на путь, проделанный мной,
и в моём горле нет комка соли, хотя за мной — гектары растерзанных цветов.
но я слышу, как бьются сердца тех малюток, что тоскуют в твоём пиджаке,
а значит, я путь свой прошёл не зря.

...А кровь как субстанция тоже нелепо выдумана. Если убиваешь кого-то внутри себя, то кровь его всё равно остаётся в тебе. А если убиваешь кого-то снаружи, то его кровь пачкает и потолок, и пол, и стены. Ну, не нелепо ли?..
Как и воображаемые друзья — они не всегда будут с тобой, только пока им интересно. Потому как даже воображаемые — всё равно они, как люди. Всё равно в их программе заложено забывать, они созданы по людскому подобию.
Камни говорят на языке немых, бездомные люди на языке одиноких, я говорю на меркурианском, и постоянно мёрзну, не помогают свитера. Хожу возле ярких витрин словно бабочка, танцующая вокруг фонаря, ощущаю себя до мозга костей везде лишним.

И всё оно мне думается, что он всё же придёт за мной.
У него синие (как упрямое небо) глаза, и сто дорог — за спиной.
Он идёт, для того, чтобы сделать то, что лучше всего умеет,
а именно — спасти.
(от скуки, рутины, взросления и прочего невезенья)
И ни один чёртик ему мешать в этом не смеет,
ведь они тоже хотят чудесного, небывалого спасения,
и потому только желают ему удачи,
а у него сапоги
со шпорами, и пахнет он вдохновением,
и знает языки всех зверей и всех птиц,
свечи в моей мансарде догорают, и это значит,
что всё волшебство, которое мне сниться,
уже начинает сбываться,
а он идёт к дверям (походка как движения танца)
и стучится.

Уходиться
или оставаться?

Я живу в городе, утопающем в снегу восемь месяцев в году, я часто смотрю на закаты и на дым из труб, всё думаю, почему же от меня так часто уходят люди?

Я болен, я в отчаянии, не выдерживаю тоски буден, и давно наплевав на свой голос души «спасите», я гляжу вслед столь дорогим мне и тихо шепчу: «не уходите»,
потом принимаю лекарство, что-то рисую, что-то пытаюсь сказать тишине, но всё это — на автопилоте. Я гляжу в небо, размышляя о тех местах, где я ещё не был, на небе ангелы снова чистят крылья, падает снег, ноют шрамы, мои воспоминания не покрываются пылью, они остаются как клейма, как раны, я отхожу от дверей, смотря на чёрно-белые фото в рамах — сейчас выключат джаз, и кто-то опять уйдёт, вот ему нужный разбег, вот ему термос в дорогу, я прячу свою тревогу под кровать, туда же пихаю свой вопль глупой души: «спасите»,
человек говорит: «прощай», я шепчу: «не уходите».

И тут понимаю: я говорю один в тишине,
на небе ангелы чистят крылья, идёт снег.

Понимаешь, я лежу на берегу моря, чайки поют надо мной свои иностранные песни, и моя грудная клетка всегда открыта ветрам, а тем более морским. И, если повезёт, то ветер просочится сквозь меня и занесёт с собой немного песка.
И — из него вырастут жемчуга, жемчуга будут переливаться во мне, потому что я — тоже море, я пахну солью и дюнами, я — такая же часть этого побережья, как чайки и крабы.
Есть люди, песок в которых превращается в жемчуга.
Есть люди, песок в которых ни во что не превращается, только накапливается и мешает жить своей тяжестью.
Есть люди, которые не открываются никому и ничему, а тем более ветрам, ветра же хитрые и изворотливые, таким обмануть ничего не стоит, принеся вместо песка что-нибудь ядовитое.
Но — когда песок во мне покроется перламутром, я вскрою грудную клетку, достану блестящие бусины и нанижу их на леску — получится ожерелье.
Так, когда я буду бродяжить по свету, ты всегда сможешь узнать меня по этому знаку открытости ветрам.

Ведь на самом деле никто и никто не умирает, все перерождаются: песок в жемчуг, ветра в бури, люди в пепел, пепел в цветы, а цветы — в венки на головы тех, кто нас не знает, но если бы знал — обязательно поцеловал бы прямо в жемчуга в грудной клетке за такую открытость ветрам.

Если однажды сквозь моё тело
прорастут побеги божественно-белых,
праздничных и невинных лилий,
прорастут из венок, сосудов,
артерий, выйдя наружу, из_меня
через кожный покров начнут путешествовать
по квартире, превращая её в джунгли
из белоснежных цветов...,
так вот:
сорви эти лилии, все до последней,
вместе с венами и капиллярами
и выбрось,
раз я
недостоин тебя,
то и мои цветы — подавно.

Ты говоришь мне:
— Больше никогда,
ни за что на свете
ни к кому не привяжусь,
никого не полюблю,
никакие пусть даже мелочнейшие нежности
к себе и близко, и далеко не подпущу,
не разрешу им согреться о кипенье моих ледяных речей
под которыми течёт словно в холоднейшей реке
жесточайшего мира, ледяная кровь,
больше никаких страданий-переживаний,
никаких сожалений,
ни к кому никогда не привяжусь.

Думаю. Анализирую. Спрашиваю:
— А можно вместе с тобой?
— Вместе с тобой?..
— Можно вместе с тобой... Ни к кому не привязываться?..

ты не можешь быть со мной —
так просто будь,
пусть лёгок и короток будет
твой
путь.
Ты не хочешь меня целовать?
целуй других,
превращай
вкус чужого солнца на губах
в стих.
и пусть твой страх
всегда
отступает.
ты не умираешь без меня?
лучше
вообще никогда
не умирай,
соверши укрощение
вечности,
и пусть тебе станет
легче
от того известия,
что моё кровообращение
без тебя замедляется,
моё умертвление
ускоряется.
но ты не можешь/
не хочешь быть со мной,
так просто будь,
хотя бы и для меня,
моё акварельное смущение.
не хочешь идти со мной?
просто иди вперёд,
переходи океаны вброд,
считай день за год,
не можешь быть счастливым со мной?
будь счастлив же без меня,
покоряй ветра,
построй дом
с ярким фонарём,
пусть он будет мне маяком
в моей личной тьме.
и пусть твоя вера в себя окрепнет,
станет на ноги и понесёт тебя на руках,
пока вкус чужого солнца ещё на твоих губах,
пусть моя влюблённость тебе поможет,
сделает жизнь на сказку похожей,
пусть мои смешные признания
бестолковое эхо расскажет в горах,
только бы ты не знал раскаяния,
только бы ты не знал отчаяния.

если ты не можешь быть со мной
— просто будь.
и пускай боги за твоей спиной
помогают проходить путь.

откуда берётся темнота?
она стекает с наших закрытых век, просачивается в углы, наполняет собой пыльные чердаки, мансарды, домики для голубей, внутренние полости людей, процеживает сквозь себя страх, впитывает его. Закрывая глаза, мы попадаем в её власть.
Абсолютная темнота находится только на обратной стороне наших век.

до сих не верится,
не пишется,
словами не описывается.
Смотрю в звёздное небо,
процеживаю межзвёздную бездну через себя,
нахожу свою обречённость
(бужу её обычно я рано, гоняю по утрам на беговой дорожке, чтобы сбросила вес,
чтоб обречённости во мне стало хоть на грамм меньше, но сегодня у неё "отсыпной день)
пытаюсь принять, принять, принять
до тебя не_докричаться
до тебя не_дотянуться
до тебя не_достать
до тебя не_прикоснуться
до тебя не_дойти, не_добежать

недостижимые звёзды в просторе прохладных объятий безупречно тёмной ночи (состав: 100%-ая темнота с наших век стёкшая)
и то ближе
чем ты.

Они крыльями разрезают небо,
словно мягкий яблочный пирог,
(шарлотку)
выписывают на небе неведомые знаки,
символы, копии заветов с манускриптов
распахнутыми небу крыльями,
знакомьтесь, это птицы.
Как бы мне стать одной из них?..
И разукрашивать небо
бисером взмахов.

А на востоке дрейфуют льдины,
плавают белые киты и бездельничают касатки,
тихо разрушаются от невыносимого ожидания лучшего бытия,
а я прихожу в продуктовый магазин и говорю продавщице:
Мне десять CD-дисков с записями его криков,
Разговоров, бесед самого с собою,
мне сто кассет с фильмами о его прожигании жизни,
мне тысячу и одну флешку с решением задачи
как-бы-понравиться-ему,
да побыстрее, пожалуйста.
Продавщица протягивает мне батон:
— С вас десять рублей.

А на западе ты сдуру расковыриваешь ножиком стены.
Бесполезно: там тоже нет никого,
кто бы мог нарушить твоё совершенное одиночество,
Я прыгаю с севера на юг, с экватора на Аляску
всё говорю, говорю, говорю о том, что мне нужны
электронные таблицы в Экселе
на тему мои-шансы-относительно-сегодня-быть-рядом-с-ним,
(естественно, в ячейках таблицы одни нули),
а птицы разрезают небо крыльями,
как ножами делят кексы с изюмом,
Как бы мне стать одной из них?..

— Такое ощущение, что однажды тебя по-крупному развели боги, поспорив, что тебе слабо будет всю жизнь любить человека, который вряд ли даже помнит о твоём существовании.
— Так всё и было.
— И кто выиграл?
— Я. Мне не_слабо. Правда, теперь у меня нет ни сердца, ни души, ни симпатичного тельца. Но — слагайте обо мне легенды! Я — тот, кому проспорили боги.

Где-то там, высоко за облаками,
туда даже опасаются забредать гордые бесстрашные орлы
есть широкие серебряные равнины
с бутонами редких цветов.
Именно из них и рождаются на самом деле люди,
а аисты их доставляют тому,
кто подал заявку на нового ребёнка.
И сидят женщины вечерами, кутаясь в
цветастые шали
и сочиняют послание красноклювым.
Сам Господь так захотел:
люди появляются из цветков,
грустных, хрупких и с ароматом неба.

Я хотел бы описать тебе что-то очень волшебное, чудесное, хорошее, но вместо этого я всегда описываю тебе свою боль, и ничего более. Если слово боль заменить на слово «моль» или на «бемоль» или на «король», как ты думаешь, мне стало бы легче? Едва ли. Форму слов можно изменить очень легко, но вот их значение — едва ли. Их значение постоянно, неизменчиво, constanta.
И единственное, что я ведаю точно — так это то, что ты одна из пушинок тополя, что парят по этой столице. Нет, не потому что ты мягкое и уютное, нет. А потому что у меня на тебя аллергия, и ты мешаешь мне дышать.
Ещё я знаю, что я — непременно стихия, и обязательно воздух.
А тополинки все увязают в воздухе, они влюбляются в воздух.
В общем: кажется мне уже немного легче, потому как состояние болота безнадёжности, в котором отдыхаю я, вроде как уже не критическое.
И даже можно дышать, вот так: раз-два, раз-два-три.
А "«боль» можно также заменить на «роль». Или на «соль»...

Она давала имена вещам
она называла свой стол — мистер Чак,
свою кровать — мисс Элизабет,
свой стул — малыш Джоннни,
а свой тёмный унылый угол для размышлений
на тему чем-я-не-подхожу-тебе
она звала мистер Смит.

И когда я говорю другим
что я иду на закрытую вечеринку к мистеру Смиту,
я иду сидеть в свой тёмный унылый угол
думать о том, чем я не подхожу тебе.
Весёлая party. Надо признать,
мы с углом идеальные собеседники.
А если присоединяются тараканы,
то это уже пламенные танцы с невидимыми
танцполом и угощением.

Я долго думал, как же тебя называть
И решил...

Ты — моя долгожданная благодать.
Я осмеливаюсь тебя целовать,
только когда ты спишь.

Мне известен твой родной язык,
это язык немоты, молчания,
на нём говорят индейцы и тот камыш,
что наперёд знает всё, о чём говоришь.

И потому тебе слышен
безумно-беззвучный крик
человечества, крик отчаяния
крик мольбы о прощении
за все людские грехопадения:

это удар в спину, это когда
кто-то уходит навсегда,
а ты стоишь, плачешь
и не можешь
подобрать слова
чтобы его удержать.
без него не можешь
и не можешь иначе.

У тебя особенно-неповторимая душа:
наполовину людская, наполовину птичья,
и потому ты в полнолуние меняешь обличье,
а я смотрю на твой полёт, не дыша.

Ты тайно выпускаешь ангелов из зоопарка клеток,
чтоб вся их жизнь была сплошная felicissima note
записки (беглым почерком) твои — на вопросы ответы,
те, что блаженные паломники обычно задают Богу,
тебе не нужны скрипки, смычки и ноты,
чтоб переделать мир под нас двоих,
и проложить новую кирпичную дорогу,
вылечить всех от скорби великой
по ушедшим навсегда в край снов.
про твою немоту, твоё молчание
написаны сотни (сгоревших) книг
и все — про твою тревогу
за не нашедших дом свой.
позвони, если скучаешь.
(я отвожу невзрачных мотыльков
на солнечный водопой).


ps. попросту запрещаю тебе умирать,
болеть, грустить, печалиться и страдать.
ведь ты — моя долгожданная благодать.
ведь ты — рождеством восхищение
ты — наше прощение
за все невозвращения,
за все грехопадения.