Я собираюсь в дорогу: аккуратно укладываю в чемоданы мечты, бережно укутав ватой их большие пока ещё не подрезанные крылья, тонким слоем насыпаю на дно грусть, слой за слоем я упаковываю надежды в серебряные дожди: мне не верится, что завтра всё навсегда изменится. Меня провожает город, в котором я проводил своё каждое лето. В этом городе любимая кофейня, закрытые наглухо чердаки, волшебные скверики, заброшенные детские площадки, подвалы с привидениями и фабрики по производству магической пыли.
В этом городе я научился мечтать и часами смотреть на звёзды.

Память о лете?.. Десятки абсолютно бесполезных встреч, стёртые телефонные номера, выброшенные черновики, пушистое серое небо и тёплые ливни. Смеющаяся девушка в белом платье, человек по имени «мы-ещё-встретимся», отражение фонарей в водах набережной, запахи свежей выпечки и персиков, вечерний чай, поиски качелей, сильный страх, серое платье, тени домов, знакомых с детства, ужин всей семьёй и подколы младшего брата.
Дышать, смеяться, танцевать, завидовать и греться.

Чему научит меня город мостов?..

— Ну, а кем ты работаешь?
— Убийцей времени.
— А. То-то смотрю по всей квартире какие-то безликие трупы. Так и думал, что это время мёртвое валяется.

— Лучше ослепнуть, глядя на солнце, чем никогда не смотреть на него, боясь потерять зрение.

В августе резко растут в цене время, тёплые ливни, шарфы,
Небо кашляет звёздами, предчувствуя скорую осень,
Ангелы прячут крылья в чехлы,
И кажется, что мир устроен поразительно просто:
Все, кто были рядом, когда-нибудь да уйдут,
Но прямо сейчас у нас что-то неуловимо общее,
Горячий чай, вкусные сказки и пока ещё летний уют,
А значит, всё остальное не так уж и важно.

Все тёплые чувства — импульсы энергии, а все люди — зеркала. Когда одно зеркало запускает в другое импульс, он либо отражается и возвращается ещё более горячим, большим и ярким, либо другое зеркало отклоняется от импульса, и он улетает в никуда. В пустоту. Но это совсем не значит, что человек потратил себя зря. Ведь, чёрт возьми, как можно ещё познать мир как ни через робкие нежные импульсы, наблюдая как они уходят, как они исчезают в небытие, такие красивые, но никому не нужные — как далёкие звёзды, которые умирают каждый день, но мы узнаём об этом безнадёжно поздно — спустя века, когда их имена забыты, а свет никому не нужен.
Каждый человек — это частичка мира. Соответственно, любя кого-то, мы любим мир.
А любил ли он нас или нет, мы узнаем, когда можно будет бросить наши старые человеческие тела и обменять их на что-то лёгкое и необременительное. После нашего следующего перерождения мы будем скользить проворными сквозняками по солёным парусам в портах Нового Света.
Мы заслужили. Мы всегда любили кого-то, кому было на нас откровенно наплевать.

пиши мне длинные письма
ведь они так долго идут до моей планеты.

На вопрос «как ты» я отвечаю «в норме», хотя хочется кричать от боли, обиды и горечи. От подобного банального совершенно не творческого притворства быстро устаёшь, как оказалось.

Я так часто менял маски, что даже самые близкие мне люди не успевали запомнить моё настоящее лицо. Тысячи содранных с кровью слоёв кожи и здравствуйте, части черепа.
Если я сам уже не помню, какой же я на самом деле, как я могу показать это другим.

— И мне до такой степени хотелось погладить по бритой голове этого больного насквозь худого кашляющего человека с тёплыми карими глазами, что приходилось руки прятать в карманы и отводить взгляд, чтобы он не понял, как удивителен для меня вроде бы обычный июльский день. Белые облака пуховыми подушками на лазури неба, контуры виндсёрферов на горизонте, запах море и крики чаек. Как во снах из далёкого пряного детства. А потом он кормил голубей пирожком с капустой, а я смотрела на них и думала, какие же они всё-таки противные и что они гораздо хуже тех образов городских птиц, что я создавала в воображении от скуки. Понимаешь, всё время мой маленький воображаемый мирок в голове был лучше в тысячу раз реального большого злого мира, а в тот июльский день нет. Вот бы чаще так.
Лето и волшебный город у моря. Словно начало новой доброй сказки.

— Ты никогда не будешь снова летать, если не перестанешь бояться падений.

— Есть ли смысл сближаться с людьми, притворяясь кем-то другим, если они не могут принять тебя настоящего? Дешёвый самообман.

— Я вся пропахла ложью. Запах не смывается ни мылом, ни гелем, не заглушается ни потом, ни духами, не выветривается и не цепляется к окружающим. Но я настолько отчётливо чувствую его, что скоро сойду с ума.

Прошлое кривляется из-за каждого нового поворота Настоящего и ехидно показывает язык.

— Извините, «завтра» закончилось. Осталось только «здесь» и «сейчас».

видишь ли, я непутёвая птица,
в ранках моих — соль с моря,
злые ветра затрепали крылья до дыр,
моё гнездо — это небо,
моё время — это бесконечность,
я обречён
пропадать в невесомости-неизвестности.
а ты старый город,
с неприступными башнями и истёртыми дорогами,
поросший былью и сухой травой,
пропитанный дождями, людьми и тревогами.
ты забудешь всё наше через тысячу лет,
ты найдёшь себе новый
повод влюбиться,
а мне
пора в путь.

— Расстояние между людьми измеряется в минутах, часах и днях, которые они прожили по раздельности.

Если посмотреть на обратную сторону чешуи рыбы, которую убил маг, то окажется, что там записаны все те мысли, что рыбы не могли сказать при жизни, потому что рыбы в принципе не умеют говорить.
Это слова о невозможных чудесинках, о речных сказках, о мягкости прибрежного песка, о злых людях, о бурных потоках пресной воды, о лохматых чудовищах, живущих в берлогах, о прекрасных особах королевского рода и тому подобном.
Жалко, что я не маг.

Банка со светлячками разбивается, и волшебство разносится во всей квартире.

...а однажды то море, что бушует внутри у меня в клетке из рёбер разорвёт тонкие стенки из плоти и выльется наружу вместе со всеми китами, пучеглазыми золотыми рыбами, кораллами и водорослями.
по небу, неумело нарисованному на потолке моей детской спальни, будут летать чайки и громко кричать.
только тогда, наверное, я пойму, зачем всё это, зачем спутанные мысли, зачем ночной бред, зачем не вернувшиеся несмелые прикосновения к облакам, зачем я, зачем без стаи, опять один.

вакцина от одиночества? вы смеётесь, да?..

и будет пахнуть прогнившими досками причала, и песок будет липнуть к босым ногам любого, кто придёт сказать мне «привет».

Если бы моя душа была человеком, он бы уже умер от потери крови.
Но к (не)счастью, души бессмертны.
Поэтому моя — жива.

— Понимаешь, фраза «я тебя люблю» настолько затаскана, что стыдно говорить её тебе. Ты достоин чего-то гораздо лучше, гораздо искренней и ярче. Ты только посмотри, послушай: эта фраза везде: в кино, в газетах, на губах лживых хитрых людей, на коже случайных прохожих, в звоне дождя, в пыли на летних крышах, в голове у детей, в мыслях у стариков, в завядших цветах и ненужных подарках. В извинениях, в признаниях, в будничных приветствиях, в учебниках по этике и литературе, в телефонных справочниках и резюме, в ящиках столов, в песнях и бездарных стихах.
Я не хочу делить моё/наше «я тебя люблю» со всем миром.
Это слишком личное.
Слова «Я тебя люблю» давно потеряли своё первозданное значение и стали чем-то вроде «привет», «как дела».
Нам нужно выдумать новые слова о нас с тобой, чтобы не пришлось ими ни с кем делиться.
— И хочется писать слово «Лето» с большой буквы. Потому что очень важно.

Я твой маленький феникс.
Я буду всегда возрождаться из пепла,
чтобы греть тебе руки.

Равно_душие — не безразличие.

Равно_душие значит — равные души,
значит: «привет, я всегда буду с тобой»,
значит: «ты почему ходишь без шапки?»
значит одинаковые души,
значит никто из нас больше не будет метаться,
убегая от страхов и плохих снов.
значит есть кому покупать второй комплект крыльев,
(скидка, правда, будет незначительна)
значит есть причина готовить обед на двоих
значит, ты больше не будешь,
больше ни за что не будешь,
одиночить и выть на луну.

после этой холодной зимней войны мы совершенно точно станем богами
я буду развлекать тебя разными забавными чудесами
а ты — сидеть на краешке мира, щёлкать пальцами, напевать и болтать ногами
....и тогда начнутся самые классные танцы
ведь мы станем богами — а значит, можно будет ничего не бояться
и огромный мир будет нашим — без исключений
и всё будет именно так. обещаю. тебе надо только в это поверить.

Картинки в моей голове гораздо лучше того, что предлагает мне сегодня реальность.

Знаешь, всё это очень странно. Ещё немного (хотя кажется, что это «немного» будет тянутся гораздо дольше, чем вечность, и мы навсегда изменимся. Будут другие звёзды над головой, другие мечты в клетках, голос в метро, тоскливо и нехотя заявляющий: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Счастье». Больше не будет всех этих нелепых, смешных человечков, которые просачиваются в нашу жизнь жизнь незаметно, как сквозняки, сквозь щели и приоткрытые окна, чтобы потом узорными шрамами покрыть сердца. Больше не будет снегопадов, не будет магазина прямо рядом с домом, где торгуют чудесами и маленькими красными фонариками от грусти — в том большом городе, куда я направляюсь, грифоны притворяются каменными, а ночью оживают и наперегонки мчатся вдоль набережной, хлопая крыльями и урча. Там любой нищий — волшебник, каждый третий ребёнок — оборотень, а люди всё чаще походят на волков, повадками и манерами. В том городе легко потеряться и ещё легче — потерять, да только нам нечего, да?.. Казённый дом, папка бумаги и коробка карандашей — вот так я еду воевать за наши надежды.

А помнишь, как мы были детьми? Как искренне верили в то, что в старом сквере в деревьях прячутся феи и питаются печеньем, что у меня в шкафу живёт злое чудище и кушает мои носки почём зря? За чудище не волнуйся — мы с ним давно приятели, я зову его Чудиком и сбагриваю ему линялые свитера (они вкуснее носков), а он позволяет гладить себя против шерсти и рассказывает истории про джиннов и саламандр. Что до фей — жаль, но их там больше нет, сквер врубили, теперь будут строить никому не нужное высотное здание бизнес-центра... Когда мы были детьми, мы редко разлучались. Я строил дома из диванных подушек, ты ими восхищались. Мы были солнечными зайчиками, запущенными в бесконечный полёт, мы были яркими книжками, мы слушали тревожные крики стрижей вместо CD-дисков, смотрели на самолёты вместо фильмов, носили порванные сандалии и пили газировку с таким наслаждением, будто это была амброзия.

А сейчас... Ну что сейчас? Я еду в Северную столицу, сжимая в кулачках страх и любуясь длинными поездами, чтобы перевернуть свой мир с ног на голову, так, чтобы перелётные птицы от неожиданности попадали вниз, ты проводишь всё своё свободное время с лошадьми, за долгие-долгие мили от меня. Скоро уедешь ещё дальше — в медовую страну, где люди так забавно коверкают слова, и мы станем ещё дальше друг от друга.
В заключении хотелось бы написать: «Но вы ведь всё равно будем помнить друг о друга, верно?..».
Но правда в том, что я не уверен в твоём положительном ответе.
А поэтому — просто удачи тебе, mon ami.

— Теперь мы будем вместе?
— Ага. Я, ты и наше одиночество.

Нам всё время кажется, что ещё есть время. Есть время дожить день, месяц, год, ничего не меняя. Есть время отложить ещё на одно десятилетие старые мечты, есть время дообъясняться кому-либо потом, доказать, есть время добежать до уходящего со станции поезда метро и колотить кулаками об стекло, бешено крича: «Останься! Не уходи! Не надо!», есть время встретиться, есть время играть в гляделки с рыбами из аквариума, есть время на бессмысленное существовавшие, на пустоту вокруг, есть время терять свою молодость секунду за секундой. А на самом деле — его нет. Нет на это всё времени. Нет понятия «завтра». Есть только «сегодня». Если любишь — то сегодня. Если дорожишь — сегодня. Ненавидишь — тоже сегодня. И так со всем.
Потому что сегодня тебе это кажется нужным, сегодня ты не можешь жить без этих людей, танцевать без них свои безумные танцы, сегодня ты умоляешь их остаться, сегодня вдыхаешь запах малины с чьих-то обветренных губ. Всё это — сегодня. Сегодня этот человек нужен тебе «навсегда».
Завтра ты просто не вспомнишь его имя. Или не захочешь вспоминать.

— Стоит только пару часов побыть с кем-то, близким тебе по духу и потом, расставшись, тебе постоянно будет его не хватать. Зато если ты не будешь вместе с такими людьми, тебе не будет больно.
— Угу. Мне будет никак.

— А какой у него бизнес?
— Он разводит демонов.
— Что ж. Хлопотно, но прибыльно

...это как ты идёшь в толпе, и все лица одинаковые, и эмоции на них одинаковые, и взгляды одинаково-равнодушные. А потом — бац! И натыкаешься взглядом на совершенно волшебного человечка с невообразимо-прекрасными глазами, который смотрит на тебя доверчиво, человечка, который мог_бы_понять_тебя. Но — пара секунд, и он потерян в суматохе толпы, он— пропал... И не найти, понимаешь? Больше не найти.

Всегда актуально: кинотеатр «Небо». Днём сказка «Облака», вечером — драма «Сиреневые сумерки», ночью — сериал «Звёзды». Также в программе периодически появляются туман, самолёты, птицы, воздушные змеи и другие летающие объекты. Количество посадочных и лежачих мест неограниченно. Билеты бесплатно. Приходите. Пожалуйста.

— Он ушёл.
— Куда?
— Туда же, куда уходит пепел.

Самое трудное мастерство — не_притворяться. Потому что носить маску может каждый. Сдираются они с кожей. А не носить — опасно.

Кто-то придумал лето:
копить монетки, считать сдачу, чтобы втайне от всех сбежать на море,
разговаривать с чайками на крымском языке.
Кто-то придумал зиму:
кутаться в чью-то нежность, греть руки о слабый огонь изнутри.
Кто-то придумал осень:
ревновать весь мир к богам печали и бинтовать раны листьями клёнов.
Кто-то придумал весну: жить надеждой на будущее,
пускать бумажные корабли
вверх.

Кто-то придумал тебя, и цвет твоих глаз — васильково-синий,
наверное, чтобы я сходил с ума
при той мысли, что однажды ты не вспомнишь даже моё имя.
ну а пока — мне всё так же невыносимо
слышать, как тают последние за год снежинки,
чтоб где-то там, а атмосфере
вновь
собраться в капли воды
вместе.

я не люблю, а так, только скучаю.
будешь на нашей планете — заходи,
я каждый день наливаю чай на две кружки,
только твоя гораздо
быстрей остывает,
так и не дождавшись
прикосновения губ.

Когда-нибудь мы станем птицами,

Я вглядываюсь в тебя так напряжённо,
так упорно пытаюсь поглотить тебя через контакт глаз,
что время забывает об обязанностях,
затихает мягким комочком у меня на коленях,
что моя печаль перестаёт кричать в клетке
и замолкает, не желая рушить очарования.
Твои глаза сделаны из неба.

Однажды я растворю тебя в себе
А если не выйдет, то с досады
растворюсь в тебе,
как звук тиканья часов растворяется
в гуле бездомных поездов,
как одинокие птицы
теряют себя в толще перистых облаков.

У нас теперь всегда весна.

Неужели тебе хочется плакать потому,
что некому держать тебя за руку,
когда тебе невыносимо тяжело?..

— Вся тыльная сторона ладони в ожогах? Скорее всего, опять ловил фениксов.

— И не забудь помыть руки перед тем, как будешь трогать их грязные души.

— Мы достигнем звёзд?..
— Скорее уж они нас достигнут.

— Торжественно признаюсь вам в ненависти.
— Торжественно отвечаю вам взаимностью.

— Знаешь, кто открывает двери? Знаешь, кто шелестит занавесками? Кто говорит в твоей голове разными голосами? Кто доедает за мной конфеты?
— Человек-невидимка?..

— Она говорит, что у неё в шкафу живёт дракон. Она больная?
— Она волшебная.

— А зачем мне зажигалка? У меня же есть карликовая саламандра!

— Ого. Ты купил мне в подарок живого человека?

— Кладбище можно рассматривать, как место для усопших, пристанище ушедших и тому подобное, ну а можно просто сказать: коллекция трупов.

— Его можно оживить?
— А вас можно умереть?

— Снег идёт!
— Не-а. Сахар падает.

— Ну что ж, смерть — хороший повод сменить имидж.

Я выпил небо большими глотками, обтёр губы и ушёл спать. Люди остались, в онемении пялясь вверх: неба больше не было. Небо было выпито мной.

Мы действительно не умрём. Нас не застрелят при ограблении банка, нас не отравят старые враги, мы не попадём под трамвай, не поперхнёмся супом, не погибнем геройски в неравном бою, не умрём, защищая близких нам людей, не умрём от неизлечимой болезни или невыносимой усталости, не угодим под гильотину или под нож неприкаянных бродяг. Мы не рассыпемся на атомы и не станем лёгким пеплом.

— Опять пьёшь чай в одиночестве?
— А я не одна. Со мной человек-невидимка. У него нет друзей, зато он бесплатно ходит в кино на все сеансы.
— Ты обещала больше не общаться с выдуманными персонажами.
— А ты обещал больше никогда разговаривать со мной.
— Вывод: мы оба не удержались.

Мы не умрём безымянными на войне. Не будем заколотыми. Не будем сброшенными вниз с очередной серой высотки. Мы не взорвёмся и не утонем.

— Если внутри блинчика положить шоколадную пасту, то блинчик будет гораздо вкуснее.
— Если внутри человека положить душу, то человек тоже будем гораздо вкуснее.

Мы не угодим в рабство повседневности. Мы не сгниём под землёй. Мы не задохнёмся от нехватки кислорода.

— Кстати, нельзя умереть, если ты не жил.

Мы действительно не умрём. Но это не потому что мы будем жить вечность, меняя тела, голоса, повадки, манеры, походки, привычки, не потому что мы будем бесконечно встречаться между временами, между городами, между измерениями, между мирами, на пороге чего-то нового, неизвестного, манящего. Это не потому что мы подобны фениксами — восстаём, наплевав на законы физики, вечерние новости и чужие отзывы, из своего пепла, с каждым разом всё красивей, с каждым разом всё мудрее, и с каждым разом всё печальнее.
Просто любые полёты надоедают, если слишком часто летать.

— Я устал от этого места. Купи мне в супермаркете крылья, сейчас идут распродажи, они дёшево стоят.

Мы не умрём, потому что нас — нет. Мы — только местоимение, личное, 1-ое лицо, мн. число. Нас — нет. Мы ничем не связанные клочки весенних облаков, мы — перелётные птицы разных сезонов, когда я лечу на юг, вы покидаете его с намерением возвратиться на север, мы — маленькие круглые планеты на противоположных концах игрушечной Вселенной, тоскующей на полке в детском отделе.

Нас — нет.
Мы не умрём.

ты была моей причиной остаться,
поэтому я ухожу.

Сэлинджер не умер.
Он ушёл ловить детей у самого края
самой глубокой пропасти.

А там за окном есть горы, есть долины, есть бескрайние степи и золотистые виноградники, есть океаны, моря и озёра, и тысячи неизведанных тропинок, и сотни опасных путей, и побережья, и пещеры, и скалы, и люди с приветливыми улыбками, и кораблики в бутылках, и махаоны на стенах, залитых полуденным солнцем, и волны, и картины, и цвета, и цветы, и сады, и леса и звёзды, много-много звёзд, больших и маленьких, мохнатых и гладких, разговорчивых и безмолвных... И всё это может стать твоим. Надо только заставить себя выйти из комнаты, вырваться из четырёх стен и пойти на поиски самого себя и несметного числа проявлений влюблённости мира в тебя и себя самого.
Но пока ты будешь сидеть дома — ты ничего не сможешь попробовать, ни запахов тайны, ни вкуса свободы, ни яичницы из неба, ни компота из радости.
Если ты хочешь, чтобы тебя нашли — выйди первым на поиски кого-то. Тогда вы гораздо быстрее встретитесь, чем если будете оба сидеть дома и ждать, что однажды за вами придут.
Если ты хочешь, чтобы тебя забрали — забери себя сам. И забери кого-нибудь другого из ледяного ада. Тогда мир вернёт тебе долг серебряными вёснами, глубокими реками, шёпотом чаек и шелестом камыша.
И влюблённостью в твои-мои мысли.

Когда я был маленьким, я думал, что если хорошо спрятаться, к примеру, под одеялом в кромешной темноте или в густой листве дерева на большой высоте, то мои демоны меня ни за что не найдут. Когда я вырос, я понял, что спрятаться от демонов в одеяле, на дереве или в другом городе или даже стране невозможно — демоны живут во мне самом.

давай сгребём себя в охапку,
смешаемся с гербарием,
отнесёмся бережно в тёмный угол кладовки,
укроемся шёпотом стен
и затихнем.
может, хоть так,
наши страхи
нас
не найдут.

но только тсссс — тише, беззвучней,
они идут на интонации дыхания,
они всё слышат,
каждый шорох,
каждый всхлип.

— Кто летал на моих крыльях? Кто юзал мой нимб? Кто топтался грязными ботинками по небу? А? Кто? Я вас спрашиваю!

— Я никак не могу прекратить ей сниться. Снюсь, снюсь и снюсь, каждую ночь по нескольку раз... Есть ли способ остановить этот беспредел?

— Закачка снов Б. за последние три месяца закончится через минуту... через тридцать секунд... уже закончилась. Включаем и наслаждаемся фильмом чужого производства.
*через 5 секунд*
— Чёрт! Мы потратили три дня на закачку снов, где весь сюжет и все герои — непроницаемая темнота! Хоть бы титры с заставкой интересной для нас придумал, что ли...

— Некоторые люди носят маски, это позволяет им притворяться не теми, кем они являются на самом деле, но демоны намного хитрей, и, чтобы выдать себя за кого-нибудь, они носят разнообразные костюмы людей, пошитые из кожи преждевременно умерших человеков. Таким образом, вам может постоянно надоедать мелкими и совсем не мелкими неприятностями один и тот же демон, но вы будете думать, что взаимодействуете с несколькими людьми. Поэтому осторожнее, и ещё раз осторожнее.

— Это что за ранка?
— Это я порезался. Случайно.
— Ты случайно порезался так, что зарубки на коже образуют её имя? Ну ты крут.

— Знакомься, это мой новый воображаемый друг!
— А как же я? Я думал, я — твой единственный лучший воображаемый друг.
— Но ты же уходишь от меня!
— Это ещё не даёт тебе право заводить других воображаемых друзей!

— Если кто-то празднует дни рождения, то кто-то же должен праздновать дни смерти...
— Например я. С тех пор как я первый раз умер 8 января минуло 2 года.
— Почти юбилей. Поздравляю.

— Я закашлялся и выплюнул душу прямо на грязный пол...
— Ух ты! Я тоже так хочу!

Каждый раз когда я говорю себе «Терять нечего, можно расслабиться», потом оказывается, что я опять потерял что-то, а следовательно, в тот момент мне было что терять...

— Вот фотография. Здесь я и мой лучший друг.
— Но я вижу на фото только тебя...
— А никто не говорил, что друг настоящий, и уж тем более, видимый всем.

— А я думал, умирают лишь однажды...
— До того, как я погиб в 14 раз, я тоже так думал. Ещё я думал, что живут в принципе тоже лишь однажды.
— А мёртвым грустно быть?..
— Ещё чего! Отвязно весело!

— Мама, я хочу ещё печенья. Мой воображаемый друг Джоэл скушал всё...
— Скажи ему, пусть катится вон, если столько кушает.

— У тебя ножик в спине.
— А у тебя невероятно красивые руки и волосы...

— Себя я сам первый убил, задолго до тебя, так что это моя заслуга.

— Единственные объекты в нашем краю, от которых постоянно и бесперебойно веет холодом, - это окна. От меня тоже постоянно веет холодом. Следовательно, я - окно.

— Веришь в чудеса?
— Нет. Чего мне в них верить-то... Они же в меня не верят.

— Она оторвала большой кусок от неба, положила его на землю и как следует посолила. Так появилось море.

Выпусти из меня воздушного змея.
Он хочет взлететь.

Все хорошие тексты до меня, до тебя, до нас —
великое число раз написаны,
все воображалки против грусти и апатии - выдуманы,
самая вкусная вода — выпита,
самые интересные персонажи — созданы,
самые изумительные письма — прочитаны,
самые захватывающие маршруты — пройдены,
все цветы прекрасные —сорваны,
все картины непредсказуемые — нарисованы,
а сюжеты — разобраны,
и даже всё то ценное, лунное, что могло бы помочь —
великое число раз украдено,
потеряно, и развеяно по ветру.

Но когда я лежу с тобой и смотрю на фарфоровое небо,
на быстро уплывающие облака
навстречу чему-то по-настоящему новому,
мне кажется,
что небо тоже смотрит на нас,
а значит,
вся наша жизнь
чего-то ещё да стоит,
давай жить так,
чтоб ему не было скучно наблюдать за нами.

Моя ложь — это искусство.
Запомни, я никогда не лгу просто так.
Моя ложь — словно картина, полная полупрозрачных дымчатых красок, симфония дисгармоний, шум дождя о черепичную крышу, шелест твоих любимых тюльпанов на лёгком ветру.
Словно рисунок босыми ногами на песчаном берегу, который через секунду будет смыт солёной водой, словно последний сон грешника, беспокойный, но удивительно сюрреалистический, странный, неповторимый, непредсказуемый, почти бесконечный, пахнущий остролистом и осенними травами.
Мой обман — словно хороший сымпровизированный спектакль, неожиданный, восхищающий.
Мои маски — это не фарфор, дерево или серебро. Каждая моя маска - это я сам, это отдельно взятая часть моей личности. Это необходимо мне, лгать, обманывать, как необходим всем людям воздух, всем актёрам сцена, всем птицам небо. Это моя сущность, чуть ли не единственное дело, которому я отдаюсь полностью и не жалею об этом.
Но, послушай, это всё — лишь предисловие. Несмотря на всё вышесказанное, я хочу остановиться на одном предложении, выделить его наиболее искренней интонацией, приподнятыми бровями, нервно сжатыми руками, дурацкими жестами, решительно поджатыми губами.

Тебе я лгу только потому что тебе лучше не знать меня настоящего, а не потом что обман - мой удел и моё ремесло. Так тебе будет проще принять меня.

Настоящий я тебе никогда ни за что не понравится — прими меня подделку, фальшивку, притворщика, манипулятора и провокатора.
Прими меня, прими меня подделку.
Эта подделка, эта фальшивка, этот лгун и обманщик любит тебя так, как никакой настоящий человек полюбить не сможет.
Только в этом я не обманываю тебя, да и если захотел бы — не смог.

Кто-то же учит журавлей танцевать на вечерней заре,
Кто-то заводит устройства их крохотных сердечек,
Кто-то сгибает их крылья и гнёт их длинные шеи,
Кто-то показывает им, как махать перьями и как
крикливо, и звонко, и мелодично восторгаться общим солнцем,

Кто-то же научил всех маленьких людей появляться на свет,
рождаться в чужих муках,
раздирать себе рот первым глотком воздуха,
Кто-то же сочиняет мотивы бурь и штормов,
Кто-то же рисует небо акварелью в весенних лужах,
Кто-то же делает нимбы из мерцания рождественской радости.
Кто же воспитывает ангелов в ветхом доме на краешке мира,
Чтобы было кому нести бремя неосквернённых слов и поступков,
Кто же вкладывает в мои уста такие незатейливые фразы признаний,
Кто же делает кораблики из всех выброшенных смятых календарных листков?..
Кто-то же любит нас, кому-то же мы нужны?..
Кому-то —
Мы всё же
Нужны.

Я ушёл из дома, когда дом перестал быть домом, а стал просто местом, куда можно прийти в крайнем случае.

Куда можно прийти переночевать, если ни один из знакомых не смог оставить тебя на ночь. Где можно съесть что-нибудь, отдалённо похожее на еду, если ты не заработал достаточно на нормальный приём пищи даже самого низкого качества. Где у тебя есть свой угол. Где можно не опасаться внезапного ливня или уличных банд, или бездомных, или стражей порядка.

Но дом — это не угол. Это не просто крыша над головой.
Дом — это в первую очередь защита, это твоя крепость. Твой вариант спасения. Это место, где тебе рады. Это место, где тебя ждут. Это место, где ты можешь спрятаться от всего. Это место, где о тебе заботятся, даже если заботятся сквозняки и призраки, а не живые люди. Однажды я вернулся домой и понял, что больше я там не нужен.
Я пришёл к морю. К надёжному, бескорыстному морю. Я спал у моря, ел у моря, отдыхал у моря, видел сны только о море, бредил морем. Я пропитался морем насквозь, каждой клеткой моего тела, каждой частицей моей души. Моя кровь была солёной, как его волны, я дышал в ритме прилив-отлив. В моём сердце шумел прибой. В моих лёгких жили тени черепах. В моей голове вили гнёзда воображаемые серые крикливые буревестники. В моём рюкзаке завелись косатки. Я слушал колыбельные песни китов, когда россыпи звёзд расцветали на траурном небе.
Я спал на морском песке, песке, который нагревался весь день, чтобы отдавать своё тепло моей спине всю ночь, пока я сплю и вижу во сне горбатых китов, а надо мной блестят мохнатые звёзды. Я рисовал на песке астрономические схемы, схемы путей к незнакомым планетам, схемы танцев затмения, схемы невиданных механизмов дыхания левиафанов. Пахло возле моря той особенной свободой, которой никогда не пахнет в городе, даже если он стоит так близко к морю, что наступает ему на пятки. Море живёт каждый миг, море наслаждается своей жизнью, тогда как любой город часто умирает, и не всегда оживает, а люди этого не замечают и продолжают жить в мёртвом городе, и тогда от них пахнет затхлостью и гнилью. Морские звёзды на берегу хорошо знали меня, я часто подбирал их, медуз и других обитателей моря, выброшенных на берег и относил обратно в море. Я не знал, сколько отмерено секунд жизни всем этим морским звездочкам, ежам, медузам, черепахам и моллюскам, которых я каждое утро опять относил к воде, но, думаю, любое мгновение спасённой мной жизни (а маленьких жизней не бывает) было бесценно, и что никто их них не хотел умирать, высыхая на безжалостном солнце. Пока я жил у самого у моря, жил морем, корабли у причала потихоньку уплывали. Их было много, очень много, и все были похожи на красивые картинки из глянцевых книжек: величавые, большие, белые, с целыми парусами и загадочными именами. Кроме одного, скромного кораблика со свёрнутыми парусами и безымянного. День за днём корабли отходили от причала, стремясь к горизонту, уменьшаясь постепенно в размерах, теряя чёткие очертания и вовсе пропадая. Шли серебряные дожди, капли стекали по водостокам зданий, по чешуе черепицы, по трубам и балконам к каналам, которые идут к морю. Все пути ведут к морю, мудрому и откровенному, надо лишь уметь понимать его язык, язык сирен, кашалотов, акул, кораллов, осьминогов, морских чертей и всех рыб. Надо уметь чувствовать его, танцевать под его музыку, аплодировать отточенной симфонии прибоя и восхищаться его мощью и красотой, подобной которой не существует. Надо лишь ловить облака прямо из моря. Надо лишь говорить с ним, доверять ему. Корабли в порту как люди – непостоянны и неверны, как непостоянны все люди, сотни которых день за днём проходят через твоё сердце, хлопая его дверью и оставляя грязные следы и разводы злости и досады. Из этих сотен останется лишь один, только один человек, который навсегда останется в твоём сердце и погибнет там же, если только однажды ты не закроешь своё сердце на замок и не оставишь его снаружи. Из сотен и тысяч кораблей, прибывших в порт, остался лишь один, скукоженный и усталый, и он прибыл туда, чтобы встретиться свою смерть, больше схожую с девятым валом мирового спокойствия. Чтобы отпустить своих капитанов и год за годом тихо сливаться, разлагаясь, с прибрежной галькой и криками весёлых детей, купающихся рядом.

Я дождался первого утра осени. Море было серым, холодным и пахло свинцом. Небо хмурилось неровными пятнами туч. От берега отшвартовался большой корабль, похожий на сытого пеликана, расправлявшего крылья. Он оставлял за собой рану потревоженной воды, которая стремительно затягивалась почти сразу. За несколько миль от пляжа вода становилась тёмно-бирюзовой и упоительно чистой. Я понял это из монологов западного ветра, трепавшего мою рубашку и волосы. И тогда я понял, что у каждого из нас есть свой путь и своё время, чтобы окончательно проститься с домом. Чтобы найти новый дом. А море… море никогда не предаст. И всегда будет рядом с тобой, твоей крови, в твоём взгляде.
Я пошёл по воде, упруго отталкиваясь от отражения в ней, и вскоре, на глубине подо мной зашептались афалины и зашевелились морские звёзды и змеи, и песок заколыхался в такт моему сердцебиению, выбившемуся из стройного ритма прибоя.
Я шёл по воде искать свой новый дом, искать свою звезду и своё предназначение, как однажды уйдёт каждый из нас. А город медленно просыпался, и чайки, ночью летавшие над утёсами, превращались обратно в смуглых женщин, собирающих янтарь и редкой формы раковины на берегу и спокойно глядящих мне вслед золотыми глазами с бусинками неподвижных ахроматических зрачков.

мы все — дети фантазий полубезумного старого бога, мы все — персонажи его сна. он спит в позе зародыша, завернувшись в пуховое одеяло, смешно причмокивает во сне, сжимает подушку морщинистыми руками, вздыхает и сопит. ему снимся мы, наш маленький серый холодный мирок, мысли каждого из нас, наше прошлое и будущее, а нашим настоящим он просто наслаждается, как наслаждаются хорошей историей. ему снятся наши вкусы, наши перемены в жизни, линии наших судеб, пересечения с другими его подопечными, наша боль и наши страхи, он придумывает наши воспоминания на ходу, а высоко в небе прямо над его головой (в потолке дырка, денег на ремонт нет) плывут пушистые ласковые облака, исчезая в синеве июньского неба. бог крепко спит, его мучила бессонница несколько вечностей подряд, потом ему попалась особо скучная книжка и он наконец уснул, и так мы появились на свет. ему снятся наши пытки, наши страны, наши нелепые войны, наши усталые глаза, наши ледяные руки, наши дырявые души, наши ничтожные проблемы и заодно — их решения, которое никак не приходят нам самим на ум, но скользят в его снах белой дымкой на заднем плане. ему снимся мы, наша мировая тоска, наше необъятное горе, наши анемичные мечты, наш снег как конфетти и как следствие, наш неизлечимый синдром вранья.
бог спит, а где-то неподалёку от него живёт и дышит не пылью, а летом настоящий, не придуманный мир,
но,
нам в нём места нет,
ведь мы — всего лишь дети его сна.

— Я устал.
— Устал жить?
— Устал дышать.

и вовсе ничего примечательного, интересного или захватывающего.
всё то же пепелище, всё же игры с одиночеством: кто больше протянет.

без людей плохо.
но с людьми — ещё хуже.

Вокруг так много людей, я живу с ними бок о бок больше десяти лет, и единственное, что я вынес из нашего общения, это несколько всем известных аксиом: все рано или поздно предают, все рано или поздно уходят от тебя, все лицемерят и все рано или поздно умирают. Рано или поздно к тебе приходит осознание того отрешённого снежного одиночества, будто ты стоишь посреди широкого поля, бушует буран, страшная вьюга, невообразимая метель, небо наспех замазали чёрной гуашью, не оставив ни жилки-облачка, ни зрачка-звёздочки, а ты мёрзнешь, кутаешься в лохмотья, и понимаешь, что никто не придёт, чтобы вытащить тебя из беды. Чтобы избавить тебя от общества самого себя. Никто не придёт, чтобы помочь тебе, потому что у каждого [слышишь, у каждого! абсолютно у каждого, будь то мелкий серенький человечек или великий механизм грандиозного мышления] своё одиночество, своё снежное поле, у каждого внутри свои волки, воющие на луну, похожую на круглую сочную дыню, из тех, что торговцы на юге продают втридешева. И каждый выкарабкивается сам.
Потому что помочь себе можешь только ты сам, хотя иногда всё кажется таким простым: придите, укутайте меня в уютные разговоры, успокойте меня, пообещайте мне будущее с запахами апельсинов, и буду счастлив, я буду улыбаться, петь и танцевать танго на могилах своих страхов. Но нет.
Они все уйдут. Когда-нибудь да уйдут. И ты опять будешь со своими сомнениями один на один. А если нет — то ты уйдёшь. И на это могут быть сотни разнообразных причин.
Все идеалы рано или поздно падают с пьедестала, завещая вкушать вкус разочарования на потрескавшихся губах.
Кто они, кто все эти люди, рядом с которыми ты сидишь, рядом с которыми ты пытаешься жить, рядом с которыми ты [вставь любое по выбору]? Ты знаешь, чем они дышат? О чём мечтают перед сном? До кого они пытаются добежать в постоянно повторяющихся кошмарах, кого им никак не удаётся догнать, потому как из кошмара в кошмар заветный мост рушится, тёплая ладонь ускользает из их дрожащей хватки? Ты знаешь, любили ли они в своей короткой ничтожной жизни? А хотят ли они что-то изменить? Или не замечают того, что все мы как овцы, которых ведут на бойню, все мы подчинены строгой системе? Видят ли они это? Хотят ли вырваться из череды одинаковых действий, мыслей, событий?
Смотри, я возвожу города на листе бумаги, чтобы потом сжечь их, наблюдая, как нарисованные лица корчатся в огненной агонии.
Когда я иду по улице, вслед за мной гаснут фонари.
Смотри: во мне лёд, много льда, Северный Ледовитый океан, засилье айсбергов, но я ничего не боюсь.
Я обрёл свою стаю, хотя она состоит всего из одного существа, и это, конечно, я сам.
Никто их ушедших за море, не вернётся.

И не будет никакой вечной дружбы и вечной любви, если только ты сам их себе не устроишь.
А пока — просто иди на эхо моего охрипшего голоса сквозь снегопад, пока ещё можешь его слышать, ведь я твой сам верный друг, я - человек из твоей головы, инкогнито из пасмурных сновидений с невесёлым концом.

сегодня ты убегаешь,
сегодня ты в спешке собираешь чемоданы,
прощаешься со знакомыми статуями и пегими голубями,
привыкшими к тебе,
сегодня твоё лицо искажает страх,
сегодня ты поёшь и хохочешь, как помешанный,
сегодня ты сгребаешь в охапку все свои мечты,
покупаешь путёвку в другое измерение
и, сидя в поезде, гладишь взглядом кого-то,
кто бегает по вокзалу, повторяя твоё имя словно мантру,
словно волшебное заклинание,
уже завтра ты будешь щелчками пальцев творить чудесатости,
уже завтра ты будешь пахнуть кострами и блюзом леса.

а потом тебя покажут по нашими новостям,
попросят задержать при встрече,

но ты только подумай:
уже завтра ты будешь волен, как ястреб,
уже завтра ты сбежишь
и будешь пахнуть кострами и блюзом леса,
и будешь провожать корабли
колыбельно-морской песней.

горизонт — всего лишь линия поцелуя
земли с небом.

моё
счастье
кормится только с твоих рук.

видишь, ледяная вода в колодце ждёт твоих глотков,
в ней отражаются развесистые изумрудные дубы,
шелковистые травы, беспредельные поля, отражаемся мы с тобой,
лохматые вислоухие ласковые собаки,
бескрайнее небо с клочками облаков,
отражаются сокровенные мечты камней, из которых сложен колодец,
отражаются чьи-то страхи, полуденное солнце
и неровный почерк лета.
иногда отражаются ночные огоньки, тени трепетных журавлей
и письма к старикам, ушедших вслед за закатным сиянием
и уже не вернувшихся.
вода пахнет ландышем и восторгом наивных детей,
играющих в прятки на пыльных тропинках
и лесных полянах.

если будешь пить воду из нашего колодца маленькими
нерешительными глоточками —
почувствуешь
вкус
влюблённости
в весь
белый свет,
а если будешь пить, задыхаясь после бега,
большими жадными глотками,
после умывая ей лицо и руки —
почувствуешь
вкус
мерцающих бесприютных колючих звёзд,
отражающихся в нашем колодце,
когда большая хитрая луна
идёт на убыль.

ты такой тёплый.
ты такой светлый.

— Световой год — это сколько минут-то?..
— Вообще-то световой год — это мера длины, ей меряют расстояния в космосе.
— Я всегда знал, кто расстояние измеряется временем. И чем больше времени прошло — тем больше и расстояние между людьми, тем дальше они друг от друга. От тебя до меня — несколько миллиардов холодных световых лет.

не отвечай на звонки,
если кто-то звонит,
то это непременно не тот,
кто тебе нужен,
не открывай двери,
за ними непременно не те,
кто тебе нужны,
а у меня есть хижина в горах,
что на острове посреди океана,
и если убежать туда и запереться,
возможно, уже не будешь дрожать
при звуке ритма дыхания на твоём пороге,
возможно, уже не будешь разочарован
тем, что опять пришёл не тот человек,
увидеть которого тебе так хотелось бы.

почему мы всегда нужны не тем, кто нужен нам,
духи в ущельях говорят,
что в одной стране бывает и по-другому,
что в одной стране (на краю пропасти)
пахнет туманами и нерушимостью,
и люди умеют дружить так, чтоб навек,
но я думаю, это всё враки,
враки,
тебе нужен кто-то, кто тебя не оставит?
посмотри в зеркало.
я уверен: он — там.

А если я выдумываю мир, то я выдумываю совсем уж невероятный мир,
там все глаза у людей антрацитовые, бездонные и сияющие,
небо лёгкое, пушистое, и если взлететь
(а летать, конечно, каждый там может),
то можно потрогать небо рукой,
а если ты понравишься небу,
то небо и тебя погладит шелковистым облаком.
все женщины словно богини,
все мужчины храбрые воины,
(но, войн, разумеется, нет, и быть не может).
а знаешь, какие в том мире идут дожди?..
дожди из мечтаний, дожди из конфет,
нет, правда-правда, вот чудеса-то, верно?..
в том мире где-то в нижних слоях атмосферы рождаются сны,
чтобы незаметно проникать в дома через щели
и видеться всем спящим,
в том мире дети, как веснушки, —
веселы, беззаботны, забавны
а моря, какие в том мире моря!
необъятные, необширные,
почти как у нас,
только раза в три солоней,
а горы такие, чтобы верхушками достают до звёзд,
и звёзды падают, звеня, как бубенцы,
и люди все совсем свободные,
как чайки или как орлы,
...и книги пахнут шоколадом,
и пахнет счастьем каждый дом
и каждый взгляд приветлив.
а ты ещё спрашиваешь,
зачем же придумываю мир номер восемьсот третий
(без названия),
неужели, чтобы горечь от сравнения нового мира
с нашим, осталась в тебе, и ты была печальна,
словно бутон, который уже не раскроется,
словно русло высохшей реки?..
нет, я отвечу тебе,
я придумываю миры затем,
что при одной только тени надежды,
что где-то это всё действительно есть,
у меня в груди что-то бьётся,
что-то щемит
и что-то смеётся,
и от этого так горячо становится,
так хочется жить,
будто действительно,
где-то
все наши выдумки — реальность.