Всякий раз, когда Россия бралась рубить окно в Европу, с той стороны почему-то оказывался «тамбур» соседа. Восточноевропейский санитарный кордон плюс Балтийское и Черное моря всегда создавали между Россией и Западом буферную зону, которая прямому общению народов препятствовала. И только далеко за Полярным кругом, в ледяных пределах Арктики столетиями шел непосредственный контакт людей славянских и германских корней. Отсюда, от аскетически суровых берегов Баренцева моря, мы начинаем новую серию репортажей с разных участков самой протяженной государственной границы в мире — границы Российской Федерации. Ее длина — более 60 000 километров.

Мурманск — Раякоски.
Дома ваши — люди наши

«В Титовке отдашь», — говорит водитель в ответ на протянутые ему с заднего сиденья деньги, раскручивая руль лихо, как штурвал. Час пути, другой. Столица Кольского полуострова Мурманск, город-герой и незамерзающий порт на Гольфстриме, давно позади. Суша волниста, как будто говорит о недалеком океане. Автобус на Никель движется довольно медленно. Вдоль дороги по буйному разноцветью тундры — по багровости, рыжине, охре, лимону, прозелени — скользит квадратной луной тень нашего автобуса во всех подробностях: с вырезанными окошками, с вклеенной в одно из них моей головой.

И вот первый шлагбаум: Титовка — паспортный контроль. Румяный юноша в бушлате сличает основные документы граждан России с пропусками: мы въезжаем в пограничную зону. Хотя катиться еще далеко, пройдет не один час, прежде чем мы сможем помахать рукой Евросоюзу и НАТО. Здесь, между прочим, единственное место, где Россия напрямую соприкасалась с Североатлантическим блоком до того, как в него вступили новообразованные государства Восточной Европы.

Сразу за шлагбаумом — обыкновенная маршрутная остановка. Пассажиры разбредаются покурить, выпить чего-нибудь в особо дешевом кафетерии. Площадь сразу перед ним замкнута плотной шеренгой вагончиков, вытянувшихся во фрунт своими — в одно окно — фасадами. Я от нечего делать спрашиваю водителя: что это, мол, за бытовки? Гостиница, говорит. Норвежцы построили. А сразу за гостиницей видна верхушка чума. Еще выше за чумом, на сопке — конструкция, напоминающая опору ЛЭП, от нее вниз тянутся тросы: «Один морской пехотинец восстанавливает старую немецкую канатную дорогу. Откуда и куда она ведет — один Бог знает. А восстанавливает давно — лет восемь уже». Как видно, в этом малонаселенном краю всякое движение медленно. Кажется, что даже мысли текут очень неторопливо. Во всяком случае, пока в моей голове строились эти нехитрые образы, уазик пограничной службы, в который мы успели пересесть, почти добрался до Раякоски — на самый юг российско-норвежской границы, у самого сочленения ее с финской. Впрочем, сама она по отечественным меркам не длинна — 196 километров суши. Или, точнее сказать, воды — линию соприкосновения в основном образует зарегулированная шлюзами река Паз (ныне Патсойоки). На ее российском берегу — ГЭС, поселок Никель, никелевый рудник, порт Лиинахамари — у самого моря.

В годы войны фьорды близ порта Лиинахамари служили опорной базой немецким ВМС

И все. На этом рубеже так давно ничего примечательного не происходило, что не все помнят о его существовании. «У нас есть граница с Норвегией?» — поднимали брови многие москвичи, узнав, куда я собираюсь. Что ж, немудрено: люди помнят войны, а не рубежи, собственно людей, а не земли. С Норвегией больших войн у нас не было — вот и четкой межи как таковой между народами не проводилось целые века (совсем уж древние договоры и соглашения не в счет). А как зафиксировали ее в этих местах в 1826 году, так она и осталась недвижима до сегодняшнего дня. И дальнейших изменений, похоже, не предвидится, если не считать подмыва восточных берегов рек, который происходит в силу вращения Земли. Пограничникам приходится укреплять их.

Тем временем уазик протрясся мимо линии инженерных сооружений, то есть мимо бесконечного забора из колючей проволоки. Природа за какие-то несколько десятков километров резко изменилась, как это бывает скорее в Западной Европе, чем в России. Слева и справа теперь огненно-рыжий лес, который тут и там вдруг прерывается озерками небесной синевы.

По-фински название Раякоски значит «межевой падун». Очень давно здесь, у порожистой некогда реки, сошлись клиньями земли трех народов: славянского, угорского и германского. К примеру, находясь на российской территории, можно с одной стороны увидеть коттеджи, возведенные строителями-финнами, с другой — норвежцами.

Чтобы это понять, нужно отмотать историческую ленту на полвека назад. В 1955 году СССР предложил Финляндии «отработать» невыплаченные военные репарации — построить своими силами гидроэлектростанцию на Патсойоки, до которой советская территория «добралась» по мирному договору 1944 года. Электричество требовалось в первую очередь для снабжения никелевых заводов. Между прочим, эти предприятия возникли изначально благодаря финнам. До тех пор пока нынешний Печенгский район принадлежал им (финны получили его после первой советско-финской войны 1918—1920 годов, по Тартускому договору), они тщательно исследовали здешние недра и отыскали месторождения меди и никеля.

Но финских рук на великую стройку не хватило и наняли вдобавок соседей-норвежцев — в обмен на будущие поставки энергии. Так появилась не только ГЭС, но и поселок энергетиков.

За полвека иноземный дух совершенно не выветрился. Идешь по поселку между сосен, глядишь на разбросанные в замысловатом, но аккуратном порядке палисадники, крашеные собачьи будки у порогов — и чувствуешь себя в некоем особом пространстве: явная заграница. Так почему встречные переговариваются по-русски? Чистые, со светлыми окнами жилые домики на две, на четыре семьи, с отдельными входами. Коттедж — детский сад, большой коттедж — школа. Будто очутился в альтернативной истории, где то ли Москва не поборола Новгород, то ли англичане отстояли северную Русь от большевистского Петрограда в 1918-м. А жители настолько привыкли к бытовому благополучию, что обе половины Раякоски даже хвастаются друг перед другом мелкими преимуществами.

Нос советского военного катера картинно врезан в скалу при въезде в Лиинахамари

«Вот у «финнов» один котел на дом, — говорит Вячеслав Смоленский, учитель местной школы, демонстрируя нам свой подвал, — а у нас, «норвежцев», как видите — отдельный на каждую квартиру». Подвал — отличный: комната для пингпонга, комната для хранения припасов, даже загадочная хобби-комната (так по описи бюро технической инвентаризации). «А потолки во всех помещениях видите какие белые! Мы так и не красили с тех пор, как дом был сдан. А там, где подкрашивали, уже пожелтело. Полки, стол — все это уже стояло готовое, когда мы въехали». Я с одобрением учтивого гостя поглаживаю темное дерево добротного тяжелого стола и книжных полок. Странное обаяние этого дома в том, кажется, и состоит, что вся мебель, все конструкции словно сошли со страниц западных дизайн-журналов 1950-х, теперь уже забытых и в России, и на Западе. Ведь норвежцы сдали постройку в эксплуатацию 47 лет назад.

Есть во всем этом и толика явного социализма, но особого толка: скудные ресурсы и условия требуют чуткого взаимного учета интересов. «Когда проходим по истории рыночные отношения, я объясняю детям, что конкуренция — это то, чего у нас нет!» — шутит Смоленский. Магазин в Раякоски один. Есть баня, в которой все расписано: пятница — женский день, суббота — мужской. Хлеб — по предварительным заявкам с обязательным указанием объема покупки (излишки сдавать  некуда — засохнут, а это нехорошо). Хочешь выехать в Никель — опять же записывайся заранее на автобус. Только футбольное поле свободно всегда, летом и зимой, гоняй мяч — не хочу. Но никто, кроме детей, не играет: зона приграничная, чужих нет, своих мало. Это и хорошо — никакого воровства, и плохо — трудно куда-либо выбраться. До Мурманска — целая экспедиция, а зимой так и вовсе один не поедешь: вдруг что случится с машиной? Российских вышек мобильной связи здесь нет. Иногда ловится норвежская сеть «Теленор», но тариф два доллара за минуту отбивает охоту звонить. Сама Норвегия рядом, гораздо ближе областного центра, но что толку — без виз не пускают.

В общем, здесь можно выжить, только если у тебя есть работа. А ее мало. В школе, к примеру, 10 учителей и учеников немногим больше. «Зато поэтому, — бодрится Вячеслав Александрович, — у нас 100-процентная поступаемость в институты, в том числе и на бюджетные отделения. Качество учебы высокое, учитель с учеником один на один». Дети самого Смоленского могут, кстати, служить лучшей рекламой такой системы образования. Выучившись здесь, сын его стал переводчиком с японского и живет теперь в Англии, а дочь работает в Голландии. Раякоски — место перекрестное…

Перекрестное в том числе и буквально. Этот тезис наглядно иллюстрирует самое известное ежегодное мероприятие, проводимое тут, — главный праздник сезона для всех, кому в «глуши» скучно. Раз в год, начиная с 1994-го, нерушимая граница приоткрывается на один зимний день. В этот заветный день можно приехать в точку схождения трех стран и выйти на «Лыжню дружбы»: 12 километров по России, Финляндии и Норвегии. Никаких виз, подавай заявку (правда, за три месяца) — и участвуй. Первыми бегут на время спортсмены-пограничники, за ними по трассе следуют все желающие. Молодые скандинавские матери тащат за собой сани-капсулки — под прозрачным плексигласом лежат коконы-младенцы, которые пока еще не бегают на лыжах сами. Все фотографируются у межевого знака с тремя надписями, падают на коварном снежном трамплине, подкрепляются из термосов и фляжек, радуются знакомым и незнакомым встречным.

Единственные, кому нелегко и непросто в этом мероприятии, — дежурные пограничники. Очень много забот: выверить списки, всех принять, за всеми уследить, злоупотребивших российским горячительным и упавших в сугроб вывезти на «буране», чтобы не замерзли. Но потом… праздник заканчивается, и «карнавальный»  безвизовый режим на час рассеивается, как туман. Норвежцу, только вчера пришедшему с родины чуть ли не пешком, возвращаться приходится мимо поселка Никель с выездом на мурманскую трассу. Есть и прямая дорога — вот она, плотина ГЭС, и вот они, ворота из сетки-рабицы. Но на них теперь навесной замок.

«Моя-по-твоя», или «как спрэк?»

Предположительно в XVIII веке среди поморов, торговавших в Норвегии, и наоборот, норвежцев в России, сформировался особый пиджин (бесписьменный птичий язык) — руссенорск. По сведениям ученых, в лучшие времена он насчитывал около 400 слов — причем в отличие от большинства подобных креольских наречий, созданных на лексической основе какого-нибудь одного языка, в нем было примерно поровну корней — норвежских и славянских соответственно. Попадались и финские, саамские, шведские, английские, но этого меньше. Хорошим тоном считалось использовать слова из языка собеседника (многие понятия дублировались). Большинство глаголов в руссенорске заканчивались на «om»: drikkom — «пить», slipom — «спать», smotrom — «смотреть», kopom — «покупать» и так далее. Все предлоги заменились одним «по» что удобно соответствует как русскому «по», так и норвежскому «på» — «на». Есть и лингвистические загадки. Почему отрицательные фразы строились особым образом, известным грамматике лишь угорских языков? И главное, отчего все-таки вместо «ты» и «я» говорилось «твоя» и «моя», причем и русскими людьми тоже? Всего не расскажешь. После окончательного закрытия границ в 1920-х руссенорск, увы, быстро исчез.

Так выглядит КСП на всех участках российской границы

Пасвик. Заповедник

Замок этот, впрочем, порой открывается и в обычные дни. Например, для работников и гостей заповедника Пасвик, который целиком находится на пограничной территории. Поэтому попасть сюда — в некотором роде двойное приключение.

В «газели», полной школьников из поселка Заполярный, направляемся к бывшей, ныне заброшенной заставе: в спецслужбах тоже сокращение штатов. Сопровождающий пограничник отмыкает пресловутый засов и распахивает ворота деловитым жестом, будто собственный гараж. И вот следующий психологический этап нашего проникновения в волнующую запретную зону: так называемая КСП, контрольно-следовая полоса. Своего рода зона «ноль» — территория еще российская, но закрытая, разрыхленная, чтобы сразу были видны отпечатки ног нарушителей. Вот уж и лес, где-то далеко позади сомкнулись за нами двери из жердей, а пограничники совершают привычные движения: запахивают дорожку за нами спецграблями.

Здесь хорошо известны в лицо и злостные нарушители государственной границы — большей частью четвероногие. Бойцы, ремонтирующие ограды, по просьбе работников заповедника регулярно сдавали специалистам образцы медвежьей шерсти с проволоки инженерно-технических сооружений на анализ ДНК — и выяснилось, что на территории погранзаставы «Пасвик» живут 12 особей с «двойным гражданством» и собственными представлениями о режиме перехода границы. Медведи поворачиваются к заграждениям спиной, усаживаются на проволоку, продавливают ее и перекатываются в дыру. Лоси — те с ходу выносят рогами всю секцию или перепрыгивают: высота три метра им по силам. Иногда «колючка» мстит — в прошлом году, вспоминает наш провожатый, лосиха запуталась в ней, и петля ее удушила. Но даже таких нарушителей немного, большинство зверей давно сообразили, что проще пройти вдоль «системы» до пропускного пункта «Борисоглебский» и чинно следовать через него. Документы не проверяют — доверяют лесным жителям. Хотя они в этих режимных местах ведут себя подчас не по-товарищески: таскают у пограничников еду, безобразничают  в подсобках. Еще знаменитый Валентин Серов, в начале ХХ века бывший на этюдах в Печенгском монастыре, поразился, увидев, как монах сражается с медведем. Тот вцепился в каравай хлеба, а инок охаживал грабителя фонарем по голове: «Гришка, имей совесть!» Потом, отдышавшись, монах рассказывал художнику: другие возьмут, что им дадут, большего не просят, а этот вот без всякого понятия о приличии.

Оно, конечно, отчасти извинительно. А если серьезно, то здесь зверю просто некого особенно бояться — у самого кордона населения всегда было мало. А в пределах КСП — так уж, конечно, и вовсе нет. Хотя... случались истории. Вот по деревянным мосточкам, перекинутым через болото, мы выходим на остров Варлама — длинную плеть земли прямо посреди реки Патсойоки. Он пустовал до 1872 года, когда сюда приехал финн по имени Нильс Раутиола с огромной семьей из 16 человек. Откуда он взялся, что заставило его покинуть родные края и почему именно на Варламе, тогда еще не защищенном никакими КСП, решил поселиться этот человек — так и осталось неизвестным. Но в отличие от русских и саамов (лопарей), древнего и коренного населения, он занялся не привычным тут морским промыслом, а трудным в северных условиях сельским хозяйством: сеял хлеб, выращивал картофель. И, представьте, добивался хороших урожаев. А чуть позже эта необычная варламская история дополнилась романтическим сюжетом. В самом конце XIX века на остров приехал молодой норвежский орнитолог Ханс Сконинг — эти места всегда славились птичьими угодьями. Но от научного интереса Сконинга тут же отвлекла прекрасная 16-летняя Эльза, дочь Нильса. Биолог женился на девушке и навсегда остался здесь. У пары родились трое детей. Увы, уже через пять лет Эльза умерла, и отец забрал их на свою родину. Разъехались и другие потомки Раутиолы.

От избы самого «чухонского Авраама» не сохранилось почти ничего: яма, огороженная четырьмя бетонными стенами, — подполье и только. А домик Сконинга недавно с помощью норвежцев полностью восстановили. Экскурсовод растапливает перед нами буржуйку:

 — А представьте, случается и вот такое, — смеется он. — Однажды в девяностых выпустили одного человека в заповедник за грибами. Ну тогда много чего случалось — времена путаные. А он пропал.

 — Перешел вброд границу?

 — Да нет, как выяснилось, жить остался! Квартира в Никеле у него пропала. Устроил себе жилище наподобие времянки, питался ягодами, грибами. Что было делать? Тогдашний директор заповедника Анатолий Михайлович Хохлов придумал: оформил его на работу смотрителем.

Тропинка доводит нас прямо до предела земли русской — варламского берега Патсойоки. Тут, в общем, ничего примечательного. Мрачноватым символом ХХ века из речных вод поднимаются железные балки. Немцы, отступая, взорвали мост, который сами же перевезли, по легенде, аж с Сены. На другой стороне реки желтеет яркий норвежский погранзнак. А у нас тут — более скромного вида двуглавый орел на красно-зеленом столбе. Под ним, в тон, краснеет брусника. Кругом тихо, только птицы кричат на разные голоса, по-прежнему, кстати, привлекая сюда орнитологов. После того как реку зарегулировали и площадь водного покрова выросла в несколько раз, пернатых здесь стало больше. Пришлось перестроить для научных наблюдений старую вышку заставы. Ползти туда страшновато — арматура поручней уже подточена временем. Наверху, в будке, висит нетронутой таблица опознавательных силуэтов «черных птиц» — самолетов НАТО. Только нет ни самолетов, ни поселения, ни погранзаставы. Свежий признак жизни один — по дощечке, перекинутой через ручей, крохотными пирамидками поднимаются витые столбики помета. Ондатра установила пограничный столб своей земли…

Храм Св. Бориса и Глеба в 1992 году реставрирован жителями Печенги с помощью соседейнорвежцев

Борисоглебск. Дела духовные

«На норвежскую сторону камеру не поворачивать!» — строго окликнул сопровождающий. «А что, нас видят?» — спросил я с невинным видом. Майор даже не улыбнулся: «А как же. Повернете объектив к их инженерному объекту, мгновенно протест пришлют».

На одном из участков здешняя граница захватывает небольшой плацдарм на левом норвежском берегу Патсойоки. Плацдарм этот совсем невелик — в квадратную версту (около 1,2 км2) — и соединяется с «большой землей» все той же плотиной ГЭС. Уже родной нам уазик погранслужбы остановился именно тут, напротив выступа, в десятке метров от въезда на нее. Перед нами — крутой склон «классического» фьорда, где все открыто и видно, как на макете: там из перелеска поднимается маковка церкви, над ней — желто-черное здание норвежской заставы. По другую сторону от храма — чистенький, как из набора LEGO, домик, тоже норвежский.

«А церковь снимать можно?» — «Ее можно. Она наша…»

Действительно, самая что ни на есть наша — построенная еще в 1565 году, при Иване Грозном, преподобным Трифоном Печенгским, просветителем и крестителем лопарей. Точнее, нынешнее здание — увы, не подлинник, тот был сожжен в конце 1939-го или начале 1940 года, но позднее его в точности отстроили по фотографиям. А рядом — еще одно культовое сооружение: как велел великий князь Алексей Александрович в 1870 году поставить храм на северном рубеже России, так и стоит тут. Хотя и он продержался совсем нетронутым не всю жизнь — в 1944 году обгорел и лишь в 1992-м отремонтирован. Дело в том, что, осмотрев еще первозданную церковь святителя саамского, сын Александра II огорчился неблаголепию «избушки» и пожелал видеть невдалеке что-либо более соответствующее престижу империи. Храм был срублен в Архангельске и в три сезона доставлен на Паз. Савва Мамонтов докупил сруб гостиницы. Так рядом с тупами лопарей вознесся целый комплекс христианской цивилизации.

Впрочем, нечего иронизировать над великим князем — тогда этот край посещался не одними пограничниками и инженерами ГЭС. В начале XX века из Печенги в Вадсё стали совершать регулярные рейсы норвежский и русский пароходы. Архангельский вице-губернатор Дмитрий Островский в 1881 году записал: при впадении Паз-реки в губу стоит усадьба норвежского станового (ленсмана). Зайдя в дом, он «встретил нескольких англичан и семейство русского священника от церкви Бориса и Глеба. Англичане приезжают каждое лето ловить семгу» у водопада рядом с церковью.

При взгляде на современную карту кажется, что церковь специально вдвинута наподобие редута в норвежскую территорию, но на самом деле — и так, и не так. Она стояла здесь, когда граница еще вовсе не была обозначена, но играла именно роль форпоста — зримого знака православного присутствия. А в 1826 году объявили наконец о демаркации территорий между Россией и Швецией,  в состав которой входил тогда норвежский Финнмаркен. Николай I отрядил для этой цели подполковника Валериана Галямина, которому посчастливилось выслужиться в деле декабристов. Перед офицером инженерных войск стояла задача — выяснить рубеж исконно русских земель и провести границу в соответствии с ним. Но петербургский посланник с непостижимым равнодушием отнесся к государственным интересам империи. Напрасно лопари указывали ему на целую приходскую зону, сложившуюся вокруг церкви Бориса и Глеба, — он с легким сердцем согласился отступить на Паз, как на том настаивали шведско-норвежские делегаты. Они-то, в отличие от Галямина, прекрасно ориентировались в местной топографии. Сговорчивый подполковник подписал официальную карту, подготовленную ими, и получил за это орден Меча плюс золотую табакерку с бриллиантами и личной монограммой короля Карла XIV Юхана. Современный глаз сразу заподозрит в чиновнике коррупционера, но справедливости ради замечу: преступный умысел у него, вероятно, отсутствовал. Ходили слухи, что сам министр иностранных дел граф Карл Нессельроде напутствовал подполковника: «Отдайте им, что попросят. Наших интересов там нет».

Но что было делать с храмом Бориса и Глеба — неоспоримо русским и все же расположенным на том, теперь иностранном берегу реки? Шведы не смогли проигнорировать очевидный и общеизвестный на севере с XVI века пограничный гурий. Межа, отодвинувшись на восток, зацепилась за церковку, как за кованый гвоздь. Правда, подданные Карла Юхана вытребовали себе за уступку другие земельные угодья, уже справа от устья реки. Но, очевидно, подвижничество и личная инициатива Трифона не только позволили русскому населению, сплотившемуся вокруг монастыря, освоить северные пространства, но и остались внешнеполитическими факторами до наших дней.

Будни и праздники

В 2009 году стражи российских и норвежских рубежей кроме обычной рутинной работы еще отмечают собственный юбилей — 60 лет официальному договору двух стран об охране государственной границы. Точнее, не только стражи, ведь со стороны Норвегии разграничительную систему патрулирует и обычная полиция. А контрольно-следовой полосы и линии инженерных сооружений у норвежцев вообще нет, как нет и особого статуса пограничной территории. Надо сказать, что с Печенгского района его тоже недавно сняли, теперь гражданам РФ не требуется специальных пропусков для поездок сюда. Охрана границы — дело обоюдное, почти семейное. Люди с разных берегов Патсойоки смотрят друг на друга как на коллег. В августе, когда норвежские пограничники устраивают День Киркенеса, российские едут к ним играть в футбол.

А раз в год проводятся совместные учения — сначала норвежец изображает преступника, который пытается «пролезть на российскую территорию», потом наоборот. Причем в роли нарушителей выступают командиры застав — по игровому сценарию. К примеру, патруль видит брошенную лодку и должен найти нарушителя. Главная роль здесь отведена собакам, которые берут след и довольно быстро догоняют кого следует. Овчарок при этом, конечно же, держат на поводке, а то порвут «шпиона». На нем же нет спецкостюма — все как в жизни. Обычно на поимку уходит 12—15 минут, и происходит она прямо перед камерами российских и норвежских телеоператоров и фотографов. Вообще же, на место КСП и ИС скоро придут приборы ночного видения и беспилотные летательные аппараты (БПЛА). Образцы такой техники уже испытывали на этом участке границы. БПЛА несет камеру с передатчиком, фотоаппарат или тепловизор — в зависимости от задачи. Изображение, естественно, тут же поступает операторам, управляющим полетом. А «колючку» заменят датчики движения, сейсмодатчики и прочие приборы, реагирующие на расстоянии и бесконтактно. Такие системы, при их кажущейся сложности, дешевле в эксплуатации, чем поддержание многих километров проволочного заграждения.

Т-34 на вечной стоянке у въезда в Печенгу

Печенга — Никель. Дела музейные

На холме у дороги грозит Западу стволом-хоботом танк Т-34. Тут же, у самой гусеницы, из земли вырастает восьмиконечный деревянный крест. Брус его — еще светлый, свежий. Через дорогу — часовенка на месте Печенгского мужского монастыря. Последний перед границей мост в поселке, который называется так же — Печенга. За мостом — Генеральская сопка, тоже увенчанная крестом (впрочем, ее отсюда не видно).

Сюда мы приехали с Вероникой Мацак, которая много лет директорствует в Печенгском районном историко-краеведческом музее. Естественно, она знает тут каждый дом, сопку и дерево, а о каждом событии может дать исчерпывающую и увлекательную справку. И сама она любима всеми и известна, как «Высоцкий районного масштаба»: ее с равным энтузиазмом приветствуют и коллеги-музейщики, и водитель такси, и бывший литейщик на Никельском комбинате, и отец Даниил — высокий молодой священник, вышедший встретить нас прямо к «танковокрестовой» группе. Он и удовлетворил мое любопытство по поводу нее: Т-34, конечно, оставили памятником после войны, а символы веры устанавливает один новгородский предприниматель, же лающий оставаться неизвестным. Летом вот на джипах присылает настоящие строительные десанты, «владыка (архиепископ Мурманский и Мончегорский Симон. — Прим. ред.) называет его «наш крестовоздвиженец». Такими вехами на возвышенных местах раньше традиционно обозначались уже освоенные, «застолбленные» земли. Саамы, даже не зная христианства, уже отмечали свои владения священными сейдами — гигантскими овальными камнями на маленьких катках. Русские же, понятное дело, установили здесь православный крест.

Вообще, здесь, на реке, и в рассказах Вероники Мацак буквально видишь, слышишь и чувствуешь, как перемежаются, не перемешиваясь, вехи истории. Еще в середине XVI века английский капитан Стивен Бэрроу подошел к мысу Кигор у северной оконечности полуострова Рыбачий и подивился: в отдаленной бухте на «краю света» стояло множество судов, а на голом, без растительности берегу шел оживленный торг между голландцами, лопарями, карелами, русскими, норвежцами. За всем этим наблюдал и разрешал споры таможенник из самой Москвы. Бэрроу спросил: чья, мол, эта земля? И тот отвечал, что Руси, хотя признал, что датчане собирают с аборигенов дань наравне с царем Иваном Васильевичем. Лопари и даже германцы начинали понимать наш язык — через три века они скажут с поморским цокающим выговором: «Мы те же русские». В общем, славянизация края продолжалась весьма бурно, пока в  ночь на Рождество 1589 года не обрушилось несчастье — шведский боевой десант напал на Печенгскую обитель. Постройки были подожжены, монахи и близживущие лопари — 116 человек — перебиты. Юхан III, лично ненавидевший Ивана Грозного, почел за благо уничтожить «культурную восточную угрозу» в буквальном смысле с корнем. Местные провинциальные интересы наконец начали попадать в геополитические жернова.

И сейчас над братской могилой с деревянной крышей все еще стоит запах мокрых головешек. Не с XVI столетия, конечно, просто церковь, поставленная над захоронением, год назад сгорела уже без помощи каких-либо врагов. Несчастный случай. Веронике Мацак остается только каждый раз спрашивать отца Даниила: не найдено ли при разборе завалов что-нибудь новое для ее экспозиции?.. Не успеваю я обернуться, как батюшка вместе с водителем уже запихивают в наш багажник конец горелого бревна, окованный старинным железом. В салон помещается церковный подсвечник начала ХХ века — и мы отправляемся в обратный путь «с заездом» в музей. «В тему» мобильный телефон нашей хозяйки вдруг басовито запевает: «Прощайте, скалистые горы».

Муста-Тунтури по-фински значит «черный хребет». Места боев Отечественной войны

Муста-Тунтури. Эхо прошедшей войны

Кто куда, а мы карабкаемся на склон тех самых скалистых гор (в песне поется именно об этих местах). Приходится цепляться за кустарники, и я представляю себе, каково было советским войскам брать этот хребет в 1944-м под сплошным огнем 20-й горной армии немцев. Оборачиваюсь, чтобы отдышаться, и вижу вдали, как в объективе: уменьшилась, опустилась куда-то вниз и как бы приподнялась краем к горизонту зелень тонкой полоски земли — здесь материк переходит в полуостров Средний. По этому перешейку когда-то поморы, собравшись за треской или по торговым делам «в Датску», перетаскивали суда — открытые воды вокруг полуострова бурны. А сейчас внизу различимы, с четкостью спичечных коробков, вагончики поселка геофизиков, откуда мы начали наше восхождение.

Мы находимся теперь «в тылу» российской территории, но на перекрестке двух бывших границ: гражданской советско-финской 1940-го (она шла по оси Среднего и Рыбачьего) и советско-немецкого фронта 1941—1944 годов. Это хребет Муста-Тунтури, весь он просматривается с узкого скалистого плато с диагональными трещинами, продуваемый ветром и подчеркнутый лучами низкого солнца. Со всех сторон пока хватает глаз — сопки, скалы, море.   Под ногами что-то хрустит, опустив голову, с удивлением видишь: гильзы. Чуть поодаль валяется ржавый «хвост» от мины, похожий на шестеренку. Связки колючей проволоки. Осколки. Поразительно — будто не прошло 65 лет с тех пор, как все это сеяло смерть вокруг. Так медленно ползет время тут, в Заполярье.

Фронт стоял здесь с июля 1941-го. Немцы планировали с ходу захватить Мурманск, единственный советский незамерзающий порт на Ледовитом океане, но продвинулись лишь на несколько десятков километров и были остановлены на Муста-Тунтури. Четыре года австрийские горные егеря и советские морские пехотинцы глядели друг на друга в створ прицела — на расстоянии броска гранаты. Это легко представить себе и теперь: прямо вдоль обрыва над ямкой в скале — ржавый колпак из железных листов, советский блиндаж. В нескольких шагах от него целая система немецких коммуникаций, уходящих под землю.

Потом, три года спустя, скалы штурмовали штрафбатовцы и та же морская пехота. Гитлеровцы сверху поливали их из «огнеметов-самоваров». Сколько погибло здесь таких смертников? Как их звали? На Среднем и Рыбачьем сложили головы 8000—12 000, а известны имена только 3000. Каждый год работы никельского поискового отряда «Омега» прибавляет братских могил: иногда три, иногда пять. Всегда безымянную — лишь изредка на ложке отыщется нацарапанная фамилия.

День подходит к концу, а вместе с ним и все наше путешествие. Мы сидим в натопленном вагончике, как раз возле тех самых скал. По небу от края до края блуждает какой-то белый поток, похожий на дракона, свивается в кольца и развивается, будто концентрированный снежный вихрь. Это — северное сияние, совсем не похожее на то, которое рисуют в книжках. Наяву оно куда яснее, фантастичнее и, что ли, доступнее. Всем северянам по обеим сторонам границы. И так было всегда.

Пограничная история

История этой границы есть собственно история ее постепенного сдвижения на восток. С X до середины XI века она, судя по глухим отзвукам в истории, проходила гораздо западнее — по Люнгенфьорду, в 50 километрах восточнее современного города Тромсё. Потом, в 1043 году, Ярослав Мудрый дал в качестве приданого за дочерью Елизаветой, невестой норвежского короля, землю оттуда вплоть до Альта-фьорда и реки Альта. Проходит еще 200 лет, и на новые уступки идет новгородский князь Александр Невский — уступает следующий выступ территории до Тана-фьорда. Меж тем и Норвегия, и Новгород попадают под власть более сильных соседей — первая с 1397 года входит в Кальмарскую унию с Данией, второй уходит под тяжелую руку Москвы.

В 1603 году Борис Годунов и Кристиан IV договариваются уже о новой границе — между Тана-фьордом и Кольской губой по Варангер-фьорду и реке Няндоме (Нейден). Впрочем, из-за смерти русского царя и наступившего Смутного времени договор тогда не был подписан, а вступил в силу только в 1684-м, причем на новых условиях. А именно — все спорные земли были превращены в Фэлледсдистрикт (Общий район), где обе державы имели право в равных долях собирать дань с саамов. Так они поступали ровно 130 лет, пока в 1814-м Норвегия не перешла от Дании к Швеции. Некоторое время продолжалась неопределенность, и наконец в 1826-м произошла официальная демаркация — по рекам Паз и Ворьема. В 1905 году стортинг (парламент) Норвегии провозгласил в Осло независимость, и Российская империя первой признала ее. Территориальный вопрос при этом не поднимался. Это уже потом, после 1917-го, в дело вмешался новый региональный игрок — также получившая суверенитет Финляндия. По договору 1920 года территория от границы 1826 года на восток до реки Титовки и середины Среднего и Рыбачьего передавалась ей в вечное владение. Потом по результатам Советско-финляндской войны 1939—1940 годов это «вечное владение» было «округлено» в пользу СССР (полуострова отошли к нам полностью). Наконец, в 1944 году наша страна вновь обрела границу с Норвегией — ровно по линии 1826 года.

Интеграция. Эпилог

Одно на всех северное сияние, один тип хозяйства, одно море, одна рыба и один, подсказанный практикой ледовых дрейфов, вид судов — с металлическими обводами. За столетия жизни в сходных условиях в Поморье и Норвегии сложилась во всех смыслах сходная культура. Суровый климат и безлюдье дали миру человека практического склада — промышленника, который превыше всего ценил данное слово, был честен, усерден, силен, готов к товарищеской помощи, не ожидая за нее вознаграждения. Тот же моральный кодекс, зафиксированный даже письменно в ранних православных «уставцах» и проповедовавшийся в семьях, отличал и туземцев Мурмана — лопарей. Путешественники по Северу часто удивлялись, как это русские купцы доверяют им хранить рыбу и прочие товары на огромные суммы, будучи совершенно уверены, что саам не возьмет ни хвоста, а случайного проезжего бесплатно накормит свежей семгой.

Когда все население Кольского полуострова исчислялось сотнями, каждый человек был на виду, как камень в отлив. Что в этой ситуации может оказаться хуже, чем дурная молва о тебе? Даже если забыть об общественном мнении: вся жизнь на севере строилась на договорных обязательствах. Если на юге хотя бы гипотетически возможно отколоться и строить хозяйство в одиночку, здесь это немыслимо — один идет на дальний торг и берет товар всех соседей, другой едет обмениваться на угорское стойбище. Все волей-неволей становятся похожи друг на друга. В Норвегию на учебу ездили корабелы даже из Архангельска. А между поморами и норвежцами в ходу был уникальный руссенорск — стихийно сложившийся разговорный язык.

Эта степень открытости русского Поморья западному миру выглядит невероятной, как легендарный (а на самом деле совершенно реальный) судостроитель Конон Второушин из сказов Бориса Шергина, который в свободное от основного ремесла время раскрывал прямо на свае Свифта или Шекспира и читал вслух мальчишкам-ученикам — русскому и усыновленному норвежскому.

Как бы там ни было, несмотря на все препоны центральных властей, точнее поверх них, торговля успешно шла до самой революции 1917 года. Поморы изворачивались, лавируя между правительственными указами. Норвежцы, вынужденно подчиненные то Шведскому, то Датскому королевству, делали то же самое.

Теперь же много воды утекло. Местный лов рыбы не ведется, прямая торговля через границу и подавно пресеклась. Население с российской стороны — потомки приезжих со всего СССР: из Питера, Центральной России, с Украины. Плюс потомки солдат, освобождавших Кольский полуостров. Но все равно, оставаясь здесь, люди с годами прикрепляются к этой земле и считают своим долгом познать место, где живут, и подстроиться под него — за невозможностью обратного.