Буває мить якогось потрясіння:
побачеш світ, як вперше у житті.
Звичайна хмара, сіра і осіння,
пропише раптом барви золоті.

Стоїш, як стогін, під склепінням казки.
Душа прозріє всесвітом очей.
Кричить гілля. З облич спадають маски.
Зі всього світить суть усіх речей.

І до віків благенька приналежність
переростає в сяйво голубе.
Прямим проломом пам'яті в безмежність
уже аж звідти згадуєш себе.

Ліна Костенко

Мгновенно слово. Короток век.
Где ж умещается человек?
Как, и когда, и в какой глуши
распускаются розы его души?
Как умудряется он успеть
свое промолчать и свое пропеть,
по планете просеменить,
гнев на милость переменить?
Как умудряется он, чудак,
на ярмарке
         поцелуев и драк,
в славословии и пальбе
выбрать только любовь себе?
Осколок выплеснет его кровь:
«Вот тебе за твою любовь!»
Пощечины перепадут в раю:
«Вот тебе за любовь твою!»
И все ж умудряется он, чудак,
на ярмарке
        поцелуев и драк,
в славословии
          и гульбе
выбрать только любовь себе!

Булат Окуджава.

Вот приходит замысел рисунка.

Поединок сердца и рассудка.
Иногда рассудок побеждает:
он довольно трезво рассуждает, 
здравые высказывает мысли —
ну, и побеждает в этом смысле…
Сердце бьется, сердце не сдается, 
ибо сердце сердцем остается.
Пусть оно почаще побеждает!
Это как-то больше убеждает.

Юрий   Левитанский.

Март

Я думаю о странности весны.
Как долго грело душу ожиданье,
Как медленно копились эти сны,
И как мы торопились на свиданье...

И вот пришла,
И принесла дожди -
Заплаканные мартовские ветры.
Опять терпи,
Опять надейся,
Жди -
Секунды жизни мерь на сантиметры...

Когда ещё апрель растопит лёд?
Когда ещё душа
В стихотворенье
Сама себя узнает и поймёт,
И задохнётся в облаке сирени...
И вспомнят песни птичьи мастера,
И небо будет выше и бездонней,
И будет Бог над миром простерать
Отеческие
Добрые Ладони...

И вот уже вхожу в такую реку,
Что самый дальний берег омывает,
Где человек прощает человеку
Любую боль, которая бывает.

Пускай река всему меня научит,
Пока плыву по этой самой глади,
Где человека человек не мучит,
Не может мучить человека ради.

Хотя б коснуться берега такого,
Который мог покуда только сниться,
Где человек не мучает другого,
А только сам трепещет и казнится.

И ни челна, ни утлого ковчега,
Волна речная берег предвещает,
Где человек прощает человека,
Где человека человек прощает.

Вероника Долина.

Прости - и всё забудь в безоблачный ты час,
Как месяц молодой на высоте лазури;
И в негу вешнюю врываются не раз
Стремленьем молодым пугающие бури.

Когда ж под тучею, прозрачна и чиста,
Поведает заря, что минул день ненастья, -
Былинки не найдешь и не найдешь листа,
Чтобы не плакал он и не сиял от счастья.

Афанасий Фет.

 Стряпухина радость.

Рассказ большой, но и радость от него большая .Может, кому по душе и ко времени окажется.

Блины, к ребячьей и мужицкой радости, пеклись на селе часто, в субботу или в воскресенье уж непременно. Особым разнообразием: гречневые там, овсяные, крупчаточные, какие пеклись издревле на Руси, – у нас они не отличались. Заводили блины из той же, что и на хлебы, молотой муки, просеяв ее на два раза, а если время гнало, черпали густую смесь из квашни, заведенной на общую домашнюю стряпню, и разводили «кислые» блины, стало быть, блины из квашеного теста.

Блин, он что и пельмень, в изготовлении спор, в еде ходок. Чалдоны говорят, коли последний блин или пельмень в рот вкладываешь, а на первом сидишь, значит, все, насытился человек. Однако ж, бывало, объедались, чаще всего пельменями, варенными в костном бульоне. Горячими блинами тоже объедались. Если пробегаешься, поработаешь, они как то сами собой катятся и катятся на мягкое дно, мимоходно согревая нутро и радуя душу. Только дышать становится труднее, горячие и масляные пары скапливаются в тебе и «нутренность спирают», требуют выходу. Когда первый блин поспеет, макнешь его, не макнешь в масло, порой даже в трубочку его свернуть не успеешь и мятым лопушком пихаешь в рот. Там он уж сам собой ищет ходу и проваливается в какую то радостно притихшую пустоту.

Но вот движения твои замедляются, глаза и нос не так востро ловят шум блина на сковороде, отмечая его зажаристость и духовитость. Праздничным платочком уголочком складываешь блин и макаешь почти до пальцев в чашку с маслом, да еще и повалять его, а то и поплюхать в масле то норовишь – так просто, насухую он уже не идет, застревает в верхней части туловища. «Э э, парень!– скажет бабушка. – Кажись, сверху глаз пошло!» – и, пощупав мое округлившееся брюхо, иногда и пошлепав по нему, как по сдобному караваю, отправляет досыпать, если это случалось в заговенье иль после поста, на праздники. Сам едок от тяжести шевелиться иль следовать в постель не мог, норовил здесь же, на месте истребляемых блинов, положить голову на стол. Тогда просмешницы тетки говорили: «Во, ухряпался работник!» – и отводили меня на печь, но чаще в горницу, потому что от блинов всюду, особенно под потолком, плавал удушливый чад. Дедушка, тот и не вел, а нес меня, зажав, как котенка, под мышкой, и не ронял, не кидал в постель, как тетки, он осторожно опускал в нежно холодящую подушку, в притихшую, ласковую тишину, да еще украдкой погладить масляной рукой по голове ухитрялся.

Но, постойте!Это я от сладостных, чревоугодных воспоминаний забежал вперед, сразу к столу, к блинам. Так дело не делается. Надо ж основательно, все по порядку, как и положено в крестьянском житье и в хозяйственном деле.

Что главное в блине? Тесто? Закваска? Масло? Соль? Стряпуха? Нет, дорогие товарищи, не угадали! Главное в блине – ско во ро да!Ну и сковородник не последний инструмент.

В больших сибирских семьях сковород водилось несколько. Первая и главная сковородища, банному тазу округлостью не уступающая, с толстым бортом и с толстым же, основательным дном.Разогревается эта посудина уж надолго, стойко удерживая накал и температуру пищи. Такой сковородой можно убить, но самое ее истребить нельзя, разве что пустить под чугунную бабу, истолочь в куски, в крошево, употребить на заряды вместо пуль и картечи, что и делалось в гражданскую войну партизанами, да во время разорения крестьян в период коллективизации, когда мужики или парнишки, отбившись от дома, бедовали в тайге, кормились «с ружья».

Далее – одна или две сковороды ходовых, не на всю семью, лишь на работников рассчитанные, на заимку посылаемые. В них, в этих походных сковородах, упрятаны, в запечье сложены сковородки детские, почти игрушечные. Да они игрушечные и есть. В них или на них, как на испытательном стенде в век энтээра, девчонки пробуют постичь искусство стряпухи, испытывают себя, готовятся в настоящее дело, переходя от глиняных постряпушек в стеклянных черепушках, творимых на задах двора, к настоящей печи, к вечному огню, к всамделишному тесту. В этакой сковородке, если и случалась проруха, сожжены будут или испорчены оладьи, блины –мало теста изводится, кроме того, брак полагалось самой же стряпухе подъедать, значит, не очень пострадает ее живот, недолго ему ныть и болеть от некачественной продукции.

Среди этого грубого, на виду хранимого, чугунного литья у настоящей, уважающей себя хозяйки есть сковорода заветная, именная, по родству из поколения в поколение передаваемая, иногда уже с выломанным, и не в одном месте, бортом, но все же не выброшенная на свалку, не пренебреженная, суеверно хранимая – «Пока бабушкина да мамина сковорода в доме – и блин в печи не переведется!»

Тоненькая, изнутри всегда от масла блестящая, празднично сверкающая, цвета воронова крыла, она еще и многозвучна, музыкальна была, и сковородник для нее изготавливался отдельный, на тонком черенке, не для ведерной, семейной сковороды, а для того, чтоб, выпрыгнув, кого то схватить и унести да скушать.

Где, как хоронила и спасала от ребятни свою«заветную» хозяйка – спросить уже не у кого, примерли они, хозяйки то наши, или доживают свой век в городах, на казенном грубом хлебе, черствеющем за полдня.

Ее, «заветную», знал весь дом по звуку, и, бывало, играешь в горнице иль спишь на печи, даже сквозь всякий содом и непробудный сон, заслышав и отличив звон, приостановишься в игре иль перебивку в ровном сне сделаешь, как бы вынырнешь из под него поплавком наверх: «Во, бабушка блины будет печь!» – да и проглотишь враз возникшую слюну. Играешь уж как то с перебоями, а спишь в полсна и слышишь, вот оно внизу то припекло, жаром повеяло– протопилась русская печь, нагорели крупные угли из сухих березовых дров, непременно березовых, непременно сухих– хороший от них, ровный жар и угару мало…

Бабушка нагребла горстку углей ближе к шестку, разровняла их, пробно пока, чтоб «струмент» накалился, но не лопнул при этом, трещиной не повредился, в дело без помех вошел, держит сковороду некоторое время на угольях и ждет, помешивая в бывшей у нас посудине, какую нынче не встретишь и как ее называют – все позабыли – горшок не горшок, что то наподобие его, только без затей он, горшок то, без пузатостей, с ровным, устойчивым дном и готовно широко открытым жерлом.

«Ну, Господи, баслови!»– тихо роняет бабушка и вынимает из печи сковородником черную, пока еще беззвучную, неодушевленную сковороду и так вот, держа ее на весу, мажет изнутри рябеньким крылышком, макая его в масло. Сунув крылышко обратно в посудину с маслом, чуть наклонив левой рукой сковороду, льет на нее жидкое тесто – и сразу громкое «ш ш шах!»слышится в кути. Бабушка – дирижер, фокусник, мастер– сковородником так и этак поворачивает сковороду, расстилая по ней тонкий блин до самых краев, но не выше, не ближе, не дальше их – «ш ш ш ша а», – умиротворенно откликается сковорода, дескать, все, полный порядок. На минуту другую, как курица на гнезде, приникает сковорода чутким дном к угольям, «насиживает» блин. Бабушка стоит, опершись на сковородник, возле чела печи и смотрит, как он вспухает пузырями и пузырьками, блин то, дышит парами, шевелится сам в себе, набирается жаркого угольного свету, становясь и сам с исподу жарким, золотистым, словно золотой рубль, по краям еще не оббитый и не отшлифованный.

Уловив какой то, ей лишь ведомый момент, бабушка выхватывает сковороду и, мотнув сковородником, подбрасывает кругляшок блина будто фокусник монету – и он ложится на сковороду обратной стороной, и снова, совсем уж на короткое время, обратно блину в печь надо, на зажарку и подсушку с обратной стороны. Было это уж архитектурным излишеством, форсом бабушкиным, который она позволяла себе, когда была поудалей и моложе да когда едоков в доме поубавлялось. Прежде то ей некогда было фокусы показывать и баб соседок поражать этакой вот ловкостью и разудалостью. «Ой, тетка Катерина!» –ахнут соседки. «Да уж!.. – важничает бабушка.– Жито, девки, стряпано, пито и пето… Теперь уж чё? Рука ломата, поясница надсажена, а тут ведь, коло печи, вся ты, как талинка, изгинаться должна… А нонеча подбросишь блин, он мимо сковороды шлеп на пол. Самоскоком питаюсь, совсем уж скус блина со сковороды забыла, давай ножиком блин переворачивать, нужда заставит свежие блины исти…»

Но, внимание! Первый блин, он как первый лист в тетрадке – начнешь его без помарки, на поля не залезать, ошибок не натворишь – пятерка тебе за труд, за аккуратность и прилежание.

Слышно его, слышно! Утих он и тем слышнее сделался. Нюхом уже слышен, не ухом. Первый блин, если он не комом, – мой блин. Я самый малый в доме, и, хоть варнак, баловать и радовать больше некого.Чаще то всего сам я и являлся на запах первого блина, выглядывал из за косяка передней, и бабушка вроде бы и не видела меня. Чтоб не быть забытым, я высовывался дальше, но«под руку» не лез – не дай Бог, блин клином пойдет, тогда получится, что я помешал, сбою в работе способствовал, вредил, а не помогал.

Однако памятнее всего, когда заспишься или разнежишься на печи, полуспишь, полудремлешь и вдруг услышишь прикосновение бабушки:«Батюшко! На ко первенький, самый сладенький», – и в руках, в ладонях у тебя уютно усядется мягкой птичкой блин, легкий, воздушный. Осторожно его хватишь губами с хвоста, с крылышек нежных, помня, что там, внутри блина, таится горячая, яростная плоть, которая, если пустишь комком в нутро, по тебе что пуля иль пушечное раскаленное ядро прокатится, означив все кишки и закоулки. Остановившись в отдалении, на самом низу блин будет жечь тебя так, что запляшешь и завоешь. И поделом – не жадничай, не хватай, ешь и живи по заведенному в доме степенному порядку.

Но как его, первый блин, ни растягивай, ни паси, все равно исчезнет он незаметно, и тут уж искушение чрева, кухонный зов, набат сковороды снимут тебя с постели, спустят с печи.Не умываясь, зажимая позывы на улицу, сунешься к кухонному столу, а там, на «малированной» тарелке уж три блина тебя ждут. «Ух ты!» – обрадуется, запрыгает, заурчит внутри щенком что то и кто то, потому что самому и обрадоваться нет времени. Раз! Раз! Раз! Куда то они девались, блины то, ведь вот же ж только что были!

«Вот дак рабо о отник! Вот дак ударник труда! –воркует бабушка, сбрасывая со сковороды четвертый блин.– Да не хватай! Не хватай! Никуда оне от тебя не денутся!..» Но есть сила превыше человека, позднее я узнаю – называется она страстью. Совладать с нею далеко не всегда удавалось даже генералам и царям.

Как и когда наступает пресыщение, происходит заторможение действий, накатывает сытая, сонная усталость – уловить и понять невозможно. Теребишь блин, обхватываешь по краям губами узкое зажаристое кружевце, ничего уж никуда не летит, не проваливается, жаркая масляная отпышка, как дым после выстрела, кидает из тебя обратно жор, а все расстаться с блином не хватает духу и сил. Ешь ты его уже одними глазами, ешь и осоловело клюешь носом, на двор поманивает, но совсем сморило, шевелиться не хочется.

«Де э эвки! Де э эвки!Де эдушко! Вы поглядите, поглядите на него! Скосопузился, вот вот со скамьи скатится, но все же за блин держится! Упо орнай старатель!» – бабушка потная, разгоревшаяся, довольная тем, что отстоловала главного работника, опершись на сковородник, отдыхивается после первого запала. На шестке печи вверх дном отдыхивается сковорода. Перекалилась посудина, начинает жечь блин, напоминает о пределе своем звонким потрескиванием, хлесткими щелчками – ей, сковороде, тоже передых требуется, может она от напряжения лопнуть.

Днем на большой семейной сковороде платочком свернутые, веером выложенные, запеченные в масле, подаются на стол блины. Они тоже очень аппетитные и вкусные, но не могут сравниться с теми блинами, что с пылу, с жару, огнем пышущие, живые. Ребячье счастье, стряпухина радость – праздник в доме, в душе и в брюхе торжество.

Ныне заветные сковороды в домах извелись. Вместо них продаются стандартные серые, словно бы из свинца литые изделия, да и стряпухи обленились, радости сотворения хлебов, сушек, блинов не знают и знать не хотят.

Говорят, как и многие редкостные товары, чугуны и сковороды в Сибирь через Китай попадали. Фарфор, эмалированная, хрустальная, керамическая, стеклянная посуда – тоже через Китай. И чего еще попадало через Китай, никто теперь уж не знает. А интересно бы узнать, как в бабушкин сундук железная шкатулка попала и как сами китайцы в Красноярске очутились и пережили все смутные времена.

С появлением флота на Енисее начался«якорно машинный промысел». Изношенные чугунные корпуса и детали переплавлялись на домашнюю утварь. Воровали даже якоря. Больших хитростей достигли злоумышленники в уводе корабельных принадлежностей: обрезали и топили якоря в реке, заметив ориентиры, лапы у якорей ночной порой отпиливали и обламывали, а то и вовсе подменяли.

Нанялись будто бы однажды на енисейскую баржу матросами два вятских мужика. Как и все вятские мужики, были они мастера на все руки и, как всякие мастера, были они сильные выпивохи.Однажды вятские матросы пропили с баржи чугунные якоря, носовые два, потом и кормовой на опохмелку ушел. Но большие ж они хитрованы, вятские то, взяли да вместо чугунных деревянные якоря изладили, сажей их промазали и подвесили на место. Вот потащило баржу в шторм на камни, шкипер кричит:«Отда а ать, пр р равай!» Отдали. Не держит.«Отдаа ать левай, носовой!» Отдали. Не держит.«Отдать коррмовой! Страховашнай!» Отдали. Не держит. «Как это не держит? Отчего не дё оржит?»– орет в железный рупор шкипер. «Отчего, отчего?– озлились вятские матросы. – Разуй глаза– якоря те всплыли!..»

^ Говорят, долго лечился в больницах бедный шкипер и на воду, на ответственную работу по причине поврежденности ума больше вернуться не смог.

Может, и бабушкина «заветная» сковорода из тех якорей отлита была? Кто дознается?

^ Но уж блины пекла, по субботам, бывало, да и в будни…

Все, все! Дальше не буду! У самого вон полон рот слюны и в брюхе, да и выше брюха что то заскулило, хоть в деревню собирайся, –там одна моя родственница еще стряпает деревенские, «живые» блины. Ка ак пойдет на древней, тонкозвучной сковороде кудесничать! Музыка! Головокруженье!Все еще вороновым крылом отливает сковорода, ни единой щелки на ней, ни единой выкрошенки, а лет ей двести, не меньше.Гору блинов она сотворила, версты славных и светлых воспоминаний людям подарила.

Кому то достанется та музыкальная сковорода, кого то порадует блинами? Скорей всего учащихся школы. Поможет выполнить им план по сбору железного утиля. «Век иной, иные песни!..», и заделья иные, и радости новые. Печали вот только старые престарые и воспоминания все те же и все о том же.

Виктор Астафьев

 http://blogs.privet.ru/user/Verchik_095/131971162

  Чем пахнет солнце?

Янтарным подсолнечным маслом.
Душистой буханкой из ржи.
Горячим закатом, на красном,
И песней любви, от души.

Художник, он тоже от солнца.
Наверно от солнца поэт.
… Мне в пасмурных днях удаётся,
Открыть - …,
                         - Разве в этом секрет?!

Чем пахнет далёкое солнце?
Тем сном, ускользающим в ночь.
Улыбкой что в детство вернётся.
Тем взглядом способным помочь.

Спросите на улице, даже,
Последний, единственный раз,
И вам без усмешки подскажут,
- Ведь солнце есть в каждом из нас!

http://www.stihi.ru/2013/02/12/4177

      Владислав Копацкий

- Чем пахнет солнце?
 

- Солнце пахнет раскалённым морским песком. Песком на котором ты лежишь и смотришь в небо. И немножко морскими брызгами. Которые высыхают на твоём теле.
- Солнце пахнет апельсином. Оно само как апельсин. Яркое. Оранжевое. Вкусное и сочное.
- Солнце пахнет розой. На закате. Когда солнце закатывается за горизонт оно большое и красное. Тогда оно пахнет красной розой.
- Солнце пахнет поцелуем. Огромным и горячим. Поцелуем любимого человека.
Солнце не может ничем пахнуть. Там такая огромная температура, что там не остаётся никаких запахов. Тогда можно сказать так, солнце пахнет стерильностью. Проколённой стерильностью.
- Солнце пахнет одуванчиками. Они сами маленькие солнышки. Они созревают и улетают туда, в высь, к солнцу. Которое пахнет одуванчиками.
- Зимнее солнце пахнет радостью. Снежками и горками. Коньками и лыжами. Льдом и снегом. И той радостью, которая с этим всем связана.

-А чем пахнет солнце для Вас?

http://www.proza.ru/2006/10/30-350

Рина Балезина

за идею поста отдельная благодарсность

 http://www.liveinternet.ru/users/3430691/post265343913/

 Динь! Дон!
Динь! Дон!
Это что за нежный звон?
Это пролесок-подснежник
Улыбается сквозь сон!

Это чей пушистый луч
Так щекочет из-за туч,
Заставляя малышей
Улыбаться до ушей?

Это чья же теплота,
Чья такая доброта
Заставляет улыбаться
Зайца, кyрицy, кота?
И по какому поводу?
Идёт Весна
По городу!

И y пyделя- yлыбка!
И в аквариyме рыбка
Улыбнyлась из водицы
Улыбающейся птице!

Вот и полyчается,
Что не помещается
На одной странице
Улыбка необъятная, -
До чего приятная!
Вот такой длины,
Вот такой ширины!
А по какомy поводy?
Идёт Весна
По городy!

Весна Мартовна Подснежникова,
Весна Апрелевна Скворешникова
Весна Маевна Черешникова!

Широкая масленица

Кулаков стоял перед хозяином гастрономического магазина и говорил ему:

— Шесть с полтиной? С ума сойти можно! Мы, Михайло Поликарпыч, сделаем тогда вот что… Вы мне дайте коробку зернистой в фунт, а завтра по весу обратно примете… Что съедим — за то заплачу. У нас-то ее не едят, а вот гость нужный на блинах будет, так для гостя, а?

«Чтоб тебе лопнуть, жила!» — подумал хозяин, а вслух сказал:

— Неудобно это как-то… Ну, да раз вы постоянный покупатель, то разве для вас. Гришка, отвесь!

Кулаков подвел гостя к столу и сказал, потирая руки:

— Водочки перед блинами, а? В этом удивительном случае хорошо очищенную, а? Хе-хе-хе!..

Гость опытным взглядом обвел стол.

— Нет-с, я уж коньячку попрошу! Вот эту рюмочку побольше.

Хозяин вздохнул и прошептал:

— Как хотите. На то вы гость.

И налил рюмку, стараясь недолить на полпальца.

— Полненькую, полненькую! — весело закричал гость и, игриво ткнув Кулакова пальцем в плечо, прибавил: — Люблю полненьких!

— Ну-с… ваше здоровье! А я простой выпью. Прошу закусить: вот грибки, селедка, кильки… Кильки, должен я вам сказать, поражающие!

— Те-те-те! — восторженно закричал гость. — Что вижу я! Зернистая икра, и, кажется, очень недурная! А вы, злодей, молчите!

— Да-с, икра… — побелевшими губами прошептал Кулаков. — Конечно, можно и икры… Пожалуйте вот ложечку.

— Чего-с? Чайную? Хе-хе! Подымай выше. Зернистая икра хороша именно тогда, когда ее едят столовой ложкой. Ах, хорошо! Попрошу еще рюмочку коньяку. Да чего вы такой мрачный? Случилось что-нибудь?

Хозяин придвинул гостю тарелку с селедкой и страдальчески ответил:

— Жизнь не веселит! Всеобщий упадок дел… Дороговизна предметов первой необходимости, не говоря уже о предметах роскоши… Да так, к слову сказать, знаете, почем теперь эта зернистая икра? Шесть с полтиной!

Гость зажмурился.

— Что вы говорите! А вот мы ее за это! На шесть гривен… на хлеб… да в рот… Гам! Вот она и наказана.

Хозяин сжал под столом кулаки и, стараясь улыбнуться, жизнерадостно воскликнул:

— Усиленно рекомендую вам селедку! Во рту тает.

— Тает? Скажите. Таять-то она, подлая, тает, а потом подведет — изжогой наделит. Икра же, заметьте, почтеннейший, не выдаст. Блаагороднейшая дама!

— А что вы скажете насчет этих малюток? Немцы считают кильку лучшей закуской!

— Так то немцы, — резонно заметил гость. — А мы, батенька, русские. Широкая натура! А ну, еще… «Черпай, черпай источник! Да не иссякнет он», — как сказал какой-то поэт.

— Никакой поэт этого не говорил, — злобно возразил хозяин.

— Не говорил? Он был, значит, неразговорчивый. А коньяк хорош! С икрой.

Хозяин заглянул в банку, погасил в груди беззвучный стон и придвинул гостю ветчину.

— Вы почему-то не кушаете ветчины… Неужели вы стесняетесь?

— Что вы! Я чувствую себя как дома! «Положим, дома ты бы зернистую икру столовой ложкой не лопал», — хотел сказать вслух Кулаков, но подумал это про себя, а вслух сказал:

— Вот и блины несут. С маслом и сметаной.

— И с икрой, добавьте, — нравоучительно произнес гость. — Икра — это Марфа и Онега всего блинного, как говаривал один псаломщик. Понимаете? Это он вместо Альфы и Омеги говорил… Марфа и Онега! Каково? Хе-хе!

Потом гость тупо посмотрел на стол и удивленно воскликнул:

— Черт возьми! Икра, как живая. Я ее придвигаю сюда, а она отодвигается туда… Совершенно незаметно!

— Неужели? — удивился печальный хозяин и прибавил: — А вот мы ее опять придвинем.

И придвинул грибки.

— Да это грибки, — добродушно сказал гость.

— А вы… чего же хотели?

— Икры. Там еще есть немного к блинам.

— Господи! — проскрежетал Кулаков, злобно смотря на гостя.

— Что такое?

— Кушайте, пожалуйста, кушайте!

— Я и ем.

Зубы хозяина стучали, как в лихорадке.

— Кушайте, кушайте!! Вы мало икры ели, еще кушайте… Кушайте побольше.

— Благодарю вас. Я ее еще с коньячком. Славный коньячишка.

— Славный коньячишка! Вы и коньячишку еще пейте… Может быть, вам шампанское открыть, ананасов, а? Кушайте!

— Дело! Только вы, дружище, не забегайте вперед… Оставим место и для шампанского, и для ананасов… Пока я — сию брюнеточку. Кажется, немного еще осталось?

— Куш… кушайте! — сверкая безумными глазками, взвизгнул хозяин.

— Может, столовая ложка мала? Не дать ли разливательную? Чего же вы стесняетесь — кушайте! Шампанского? И шампанского дам! Может, вам нравится моя новая шуба? Берите шубу! Жилетка вам нравится? Сниму жилетку! Забирайте стулья, комод, зеркало… Деньги нужны? Хватайте бумажник, ешьте меня самого… Не стесняйтесь, будьте как дома! Ха-ха-ха!!

И, истерически хохоча и плача, Кулаков грохнулся на диван. Выпучив в ужасе и недоуменье глаза, смотрел на него гость, и рука с последней ложкой икры недвижно застыла в воздухе.

Жизнь может быть либо беспорядочной охапкой цветов, либо сплетенной из них гирляндой.
Твоя жизнь - всего лишь охапка цветов, в ней нет единства. Ты - толпа, состоящая из множества "я", каждое из которых хочет быть первым. Ты живешь в состоянии постоянной внутренней войны, каждое из твоих "я" тянет тебя в свою сторону. Ты буквально разваливаешься на куски. Но можно жить по-другому.
Цветы можно собрать в гирлянду, нанизав их на нить, и можно перестать быть толпой, можно обрести целостность. Когда ты целостен, когда ты кристаллизован, тебе доступна великая радость. Твое блаженство зависит от твоей целостности. Фрагментарный человек обречен на страдания, целостный человек обретает блаженство.
Будь той нитью, которая соединяет цветы твоей жизни воедино. Пусть твоя жизнь станет единым оркестром. Тогда ты обретешь великую красоту и великое блаженство.

Ошо

 ВСЁ НАПИСАНО В ДУШЕ

"Бог искушал Авраама и сказал ему:

...возьми сына твоего, ...

...которого ты любишь, Исаака, ...

...и принести его во всесожжение ..."

Ветхий завет. Книга Бытия 22,1-13.
 

Это чувство называется - Печаль,
ощущается в упадке и тоске...
Или дней неверно прожитых нам жаль,
или пяток, позабывших о песке?

Покачаемся на волнах, как киты,
и пора на глубину, на глубину.
Наши правила безумны и просты,
наша клетка так похожа на страну.

Покопайся в чемоданах, в сундуке -
там ты крылья позабытые найдешь...
В них на Землю ты явился налегке...
Вещи, деньги, мебель, книги - это ложь!

Все написано в Душе и в Небесах,
только Боги переставили слова.
У любимых эти истины в глазах.
А еще их помнят ветер и трава.

Это чувство называется - Печаль,
ощущается в прощаниях, как страх.
Или дней, что без Любви я прожил, жаль,
или крыльев, позабывших о ветрах?

Ты вернешься в ту далекую Страну.
Миг прощанья с Этим Миром - миг любой.
Не пугайся ни Богов, ни Сатану,
если Память и Любовь всегда с тобой.

Ради творца не унижу сына,
ради Царя не испорчу песнь.
От тропаря до струны клавесина,
от суеты до великого сплина
все мне - Благая Весть.

А. Дольский

Покажем язык зеркалу, которое нагло врет, что мы не так же хороши, как в свои беспечные пять лет. Станцуем вальс на напольных весах и пусть они потеряют счет нашим совершенствам. Примемся за работу с таким энтузиазмом, чтобы она горела в руках. Без уныния жизнь станет куда ярче и веселее!

http://www.kalen-dar.ru/today

Пела мне песни простенькие синица,
душу кололо – пуще, чем власяницей.
Время сползло тоской по моим ресницам…
Вновь мурава
вплетается в кружева:
Вьется себе узор, за петлей петелька.
Ветер качает месяца колыбельку.
Прошлое канет - не просмотреть и мельком,
тонет на дне
у памяти, в тишине.
Там, под сухой листвой прорастали тени
бабочек, после снегов залетевших в сени.
Как хохотала, прячась в кустах сирени,
девка-весна
в одежке цветного льна!..
Следом зашла зима ко мне- в платье белом…
Глупая, на жениха погадать хотела,
ей так мечталось о молодом да смелом,
чтоб он к другой -
ни мысленно, ни ногой…
Осень была, совета просила чинно..
Я для нее зажгла в уголке лучину,
кинула камни рунные на овчину,
дескать, о том,
что будет – скажу... Потом
лето влетело, ясным огнем пылало.
Счастьем светилось, ярким, зовуще-алым.
Только кремень разбило судьбы кресало,
словно назло.
Наверно, не повезло.
Воспоминания - на «раз-два-три-четыре»
слепо блуждают в сумеречном эфире.
Все, что осталось лучшего в этом мире -
Свет да покой.
И кружево под рукой…

  
http://www.stihi.ru/2009/04/04/5207

Алина Марк

Из года в год нас поздравляют,
Желают счастья и тепла,
А в этот год и я желаю
Сказать нам теплые слова.
Весенний праздник пусть приносит
Лишь радость, счастье, теплоту.
Пускай исчезнут все печали,
Не будет лишних ссор в дому.
Мы улыбнемся, и тревоги уйдут,
Как вешняя вода.
Пускай лишь радость и любовь будут с нами
Всегда, всегда, всегда, всегда, ВСЕГДА!!!!!!!!!!

Сегодня- День возвращения Синей птицы!!!

Синяя птица - загадочный персонаж. Кто-нибудь ее видел?

Нет. Только синие перья.

Кто-нибудь с ней разговаривал? Опять нет!

Мы только знаем, что где-то она существует иначе бы никто не слагал о ней песни, не писал стихи.

Да и сказки о синей птице не было.

Но однажды ей надоест избегать любопытных взоров, и она окажется у вас на пороге.

Возможно именно сегодня.

Почему бы и нет?

Со всеми стихами, песнями и сказками, что написаны за это время о ней.

Вы готовы ее принять?

Тогда давайте же встретим ее как следует!

https://www.youtube.com/watch?v=x4ijEySSMWk

http://www.moskva.fm/artist/андрей_макаревич_и_группа_квартал/song_951799

http://www.kalen-dar.ru/today

Не покидай меня, весна...

  Стихи Юлия Кима
  Музыка В.Дашкевича

Не покидай меня, весна,
Грозой и холодом минутным
Меня напрасно не дразни,
Не покидай меня, весна,
Сияй мне ярче с каждым утром,
Продлитесь вы, златые дни,
  Златые дни!

Продлись, продлись мой дивный сон,
Тебя послало провиденье,
Тебя так долго я ждала,
Ты так прекрасен, дивный сон,
Что я не верю в пробужденье
И лишь тобой душа жива,
  Душа жива!

Не покидай меня, весна,
Когда так радостно и нежно
Поют ручьи и соловьи,
Не покидай меня, весна,
Не оставляй меня, надежда
На чудо счастья и любви,
  Не покидай!

http://www.youtube.com/watch?v=eMXgeB5yp5w

в авторском исполнении

http://www.youtube.com/watch?v=AUlPjf45Dsg

а это в исполнении Елены Камбуровой

мне лично понравилось больше в авторском исполнении

...Я хочу и болей, и радостей,
Я хочу свою жизнь прожить
Не вполсердца, не труся, не крадучись.
Я взахлеб ее стану пить.
Я хочу ее полной мерой -
В руки, в сердце, в глаза и в сны
Всю - с доверием и с изменой,
Всю - от крика до тишины.
А. Дементьев