Метро 2033
Дмитрий Глуховский
Метро 2033
http://www.m-e-t-r-o.ru/
Аннотация
Они живут в московском метро. Наверху - зараженная радиацией территория,
внизу -
глубокие подземелья, в которых обитает ужас. Людям, выжившим в глобальном
катаклизме,
остались лишь обитаемые станции-поселки и необитаемые перегоны, связывающие
станции
между собой. Существовать в таких условиях тяжело, но выбора нет. Артем, житель
ВДНХ,
вынужден отправиться в рискованное путешествие по московскому метро, чтобы
спасти
свою станцию от нашествия мутантов. Монстры и мародеры скрываются в темноте
туннелей, звучат во мраке голоса мертвых, неслышно перемещается за стенами
гигантский
червь. Автоматные очереди то и дело разрывают тишину. Путешествие будет
опасным...
Обалденная постапокалиптика.
Дмитрий Глуховский
Метро 2033
Когда-то давно Московское метро замышлялось как гигантское
бомбоубежище, способное спасти десятки тысяч жизней. Мир стоял
на пороге гибели, но тогда ее удалось отсрочить. Дорога, по которой
идет человечество, вьется, как спираль, и однажды оно снова
окажется на краю пропасти. Когда мир будет рушиться, метро
окажется последним пристанищем человека перед тем, как он канет в
ничто.
Глава 1
- Кто это там? Эй, Артем! Глянь-ка!
Артем нехотя поднялся со своего места у костра и, перетягивая со спины на
грудь
автомат, двинулся во тьму. Стоя на самом краю освещенного пространства, он
демонстративно,
как можно громче и внушительней, щелкнул затвором и хрипло крикнул: - Стоять!
Пароль!
Из темноты, откуда минуту назад раздавался странный шорох и глухое
бормотание,
послышались спешные, дробные шаги. Кто-то отступал вглубь туннеля, напуганный
хриплым
Артемовым голосом и бряцанием оружия. Артем спешно вернулся к костру и бросил
Петру
Андреевичу: - Да нет, не показалось. Не назвался, удрал.
- Эх ты, раззява! Тебе же было сказано: не отзываются - сразу стрелять!
Откуда ж тебе
знать, кто это был? Может, это черные подбираются!
- Нет... Я думаю, это вообще не человек был... Звуки очень странные... Да и
шаги у
него не человеческие были. Что же я, человеческих шагов не узнаю? А потом, если
бы это
черные были, так разве они хоть раз вот так убежали? Вы же сами знаете, Петр
Андреич - все
последние разы черные сразу вперед бросались - и на дозор нападали с голыми
руками, и на
пулемет шли в полный рост. А этот удрал сразу...Какая-то трусливая тварь.
- Ладно, Артем! Больно ты умный! Есть у тебя инструкция - и действуй по
инструкции,
а не рассуждай. Может, это лазутчик был. Увидел, что нас здесь мало - и,
превосходящими
силами...Может, нас сейчас здесь прихлопнут за милую душу, ножом по горлу, и
станцию всю
вырежут, вон как с Полежаевской вышло, а все потому, что ты вовремя не срезал
гада...
Смотри у меня! В следующий раз по туннелю за ними бегать заставлю!
Артем поежился, представляя себе туннель за пятисотым метром и то, что туда
однажды
придется идти. Это было действительно страшно. За пятисотый метр на север не
отваживался
ходить никто. Патрули доезжали до трехсотого и, осветив пограничный столб
прожектором со
своей дрезины и убедившись, что никакая дрянь не перепозла за него, торопливо
возвращались.
Разведчики, здоровые прожженные мужики, бывшие морские пехотинцы, и те
останавливались
на четырехсот восьмидесятом, прятали горящие сигареты в ладонях и замирали,
прильнув к
приборам ночного видения. А потом медленно, тихо отходили назад, не спуская глаз
с туннеля
и ни в коем случае не оборачиваясь к нему спиной.
Дозор, в котором они были, стоял на двухсот пятидесятом метре, в пятидесяти
метрах от
пограничного столба. Но граница проверялась раз в день, и проверка уже
закончилась
несколько часов назад, и теперь их дозор был самым крайним, а за те часы,
которые прошли со
времени последней проверки, все твари, которых патруль мог спугнуть, наверняка
снова начали
подползать. Тянуло их как-то на огонек, поближе к людям...
Артем уселся на свое прежнее место и спросил: - А что там с Полежаевской
случилось?
И хотя он уже знал эту леденящую кровь историю, ему рассказывали ее уже
челноки на
станции, но его тянуло послушать ее еще раз, как неудержимо тянет детей на
страшные байки о
безголовых мутантах и упырях, похищающих младенцев.
- С Полежаевской? А ты не слышал? Странная история с ними вышла. Странная и
страшная. Сначала у них разведчики стали пропадать. Уходили в туннели и не
возвращались. У
них, правда, салаги разведчики, не то что наши, но у них ведь и станция
поменьше, и народу
там не столько живет... Жило. Так вот, стали, значит, у них пропадать
разведчики. Один отряд
ушел - и нет его. Сначала они думали, что он задерживается, а у них там еще
туннель петляет,
ну совсем как у нас (Артему стало не по себе при этих словах), и ни дозорам, ни
тем более со
станции, ничего не видно, сколько не свети. Так их нет и нет, полчаса их нет,
час их нет, два их
нет. Казалось бы, ну уж где там пропасть, - всего ведь на километр уходили, им
ведь и
запретили дальше идти, да они и сами не дураки... Вообщем, так их и не
дождались, послали
усиленный дозор их искать, ну те их искали-искали, кричали-кричали, но все зря.
Нету.
Пропали. И ладно еще, что никто не видел, что с ними случилось. Плохо ведь что -
слышно
ничего не было... Ни звука. И следов никаких.
Артем уже начал жалеть, что попросил Петра Андреича рассказать о
Полежаевской. Петр
Андреич то ли был более осведомлен, то ли сам выдумывал, только рассказывал он
такие
подробности, какие и не снились челнокам, уж на что те были и мастера и любители
рассказать
байку и сообщить последние новости. И от подробностей этих мороз шел по коже, и
совсем уж
неуютно становилось даже у костра, и любые, даже совсем безобидные шорохи из
туннеля
будоражили воображение.
- Ну так вот. Ну, стрельбы слышно не было, те и решили, что разведчики,
наверное,
ушли от них - недовольны, может, чем-то были, ну и сбежали. Ну и шут с ними.
Хотят легкой
жизни, хотят со всяким отребьем мотаться, с анархистами всякими, пусть себе
мотаются. Так и
решили. Так им проще было думать. Спокойнее. А через неделю еще одна
разведгруппа
пропала. Те вообще не должны были за семьсот метров заходить. И опять та же
история. Ни
звука, ни следа. Как в воду канули. Тут у них на станции уже забеспокоились. Это
уже
непорядок - когда за неделю два отряда исчезают. С этим уже надо что-то делать.
Меры,
значит, принимать. Ну, они выставили на трехсотом метре кордон. Мешков с песком
натаскали,
пулемет установили, прожектор, по всем правилам фортификации. Послали на Беговую
гонца
- у них там с Беговой и с 1905 года конфедерация, раньше Октябрьское Поле тоже
было с
ними, но потом там что-то случилось, никто не знает точно, что, авария какая-то,
и жить там
стало нельзя, и с него все разбежались, ну да это неважно. Послали они на
Беговую гонца -
предупредить, что что-то неладное творится, и о помощи в случае чего попросить.
И не успел
первый гонец до Беговой добраться, дня не прошло - они еще ответ обдумывали -
как
прибегает второй, весь в мыле, и рассказывает, что усиленный кордон их весь
погиб, ни
единого выстрела не сделав. Всех перерезали. И словно во сне зарезали - вот что
страшно-то!
А ведь они и не смогли бы заснуть после всего страха, не говоря уж о приказах и
инструкциях.
Тут на Беговой поняли, что если уж сейчас ничего не сделать - скоро та же
петрушка и у них
начнется. Снарядили ударный отряд - около сотни человек, пулеметы, гранатометы,
профессионалы, ветераны... У них, конечно, заняло это времени порядком. Дня
полтора.
Гонцов они пока обратно отослали, с обещанием помочь. И через полтора дня
отправили этот
отряд на помощь. А когда отряд вошел на Полежаевскую, там уже ни одной живой
души не
было. И тел не было, только кровь повсюду. Вот так вот. И черт знает, кто это
сделал. Я вот не
верю, что люди такое вообще сделать могут.
- А с Беговой что стало? - не своим голосом спросил Артем.
- Ничего с ними не стало. Увидели, что такое дело, и взорвали туннель,
который к
Полежаевской вел. Там такой завал, я слышал, метров сорок засыпано, без техники
не
разгребешь, да и с техникой-то, пожалуй, не очень, а где ее возьмешь, технику?
Она уже лет
пятнадцать как сгнила напрочь, техника-то... Петр Андреич замолчал, глядя в
огонь. Артем
кашлянул негромко и признался: - Да... Надо, конечно, было стрелять... Дурака я
свалял. С
юга, со стороны станции, послышался крик: - Эй там, на двести пятидесятом! У вас
все в
порядке? Петр Андреич сложил руки рупором и прокричал в ответ: - Подойдите
поближе!
Дело есть!
Из туннеля, от станции, светя карманными фонарями, к ним приближались три
фигуры,
наверное, дозорные со сто пятидесятого метра. Подойдя к костру, они потушили
фонари, и
присели рядом.
- Здорово, Петр! Это ты сегодня здесь? А я думаю, - кого сегодня на двести
пятидесятый поставили? - поздоровался их старший, выбивая из пачки папиросу.
- Слушай, Андрюха! У меня парень видел здесь кого-то. Но выстрелить не
успел... В
туннель отошло. Говорит, на человека похоже не было. - На человека не похоже? А
как
выглядит-то? - обратился тот к Артему.
- Да я и не видел... Я только спросил пароль, и оно сразу обратно
бросилось, на север.
Но шаги не человеческие были - легкие какие-то, и очень частые - как будто у
него не две
ноги, а четыре...
- Или три! - подмигнул Андрей Артему, делая страшное лицо. Артем
поперхнулся,
вспомнив истории о трехногих людях с Филевской линии, где часть станций лежала
на
поверхности, и туннель шел совсем неглубоко, так что защиты от радиации не было
почти
никакой. Оттуда и расползалась по всему метро всякая трехногая, двухголовая и
прочая дрянь.
Андрей затянулся папиросой и сказал своим: - Ладно, ребята, если мы уже пришли,
то почему
бы здесь не посидеть? К тому же, если у них тут опять трехногие полезут -
поможем. Эй,
Артем! Чайник есть у вас? Петр Андреич встал сам, налил в битый и закопченный
чайник воды
из канистры и повесил его над огнем. Через пару минут чайник загудел, закипая, и
от этого
звука, такого домашнего и уютного, Артему стало теплее и спокойнее. Он оглядел
сидящих
вокруг костра людей - все крепкие, закаленные непростой здешней жизнью, надежные
люди.
Этим людям можно было верить, на них можно было положиться. Их станция всегда
слыла
одной из самых благополучных на всей линии, - и все благодаря тем людям, которые
тут
подобрались. И всех их связывали теплые, почти братские отношения.
Артему было двадцать четыре, и родился он еще там, сверху, и был он еще не
такой худой
и бесцветный, как все родившиеся в метро, не осмеливавшие ся никогда
показываться наверх,
боясь не столько радиации, сколько испепеляющих и и губительных для подземной
жизни
солнечных лучей. Правда, Артем и сам в сознательном возрасте бывал наверху всего
раз, да и
то только на мгновенье - радиационный фон там был такой, что чрезмерно
любопытные
изжаривались за пару часов, не успев нагуляться вдоволь и насмотреться на
диковинный мир,
лежаший на поверхности.
Отца своего он не помнил совсем. Мать жила с ним до пяти лет, они жили
вместе, на
Тимирязевской, долго там жили, несколько лет, и хорошо все у них было, жизнь
текла ровно и
спокойно, до того самого дня, когда Тимирязевская не пала под нашествем крыс.
Крысы,
огромные серые мокрые крысы, хлынули однажды безо всякого предупреждения, из
одного из
темных боковых туннелей. Он уходил вглубь незаметным ответвлением от главного
северного
туннеля, и спускался на большие глубины, чтобы затеряться в сложном переплетении
сотен
коридоров, в лабиринтах, полных ужаса, ледяного холода и отвратительного смрада.
Этот
туннель уходил в царство крыс, место, куда не решился бы ступить самый отчаянный
авантюрист, и даже заблудившийся и не разбирающийся в подземных картах и дорогах
скиталец, остановясь на его пороге, животным чутьем определил бы ту черную и
жуткую
опасность, которая исходила из него, и шарахнулся бы от зияющего провала входа,
как от ворот
зачумленного города.
Никто не тревожил крыс. Никто не спускался в их владения. Никто не
осмеливался
нарушить их границ.
И тогда они пришли сами.
Много народу погибло в тот день, когда живым потоком гигантские крысы,
такие
большие, каких никогда не видели ни на станции, ни в туннелях, затопили и смыли
и
выставленные кордоны, и станцию, погребая под собой и защитников, и население,
заглушая
стальной массой своих тел их предсмертные вопли, полные боли и отвращения.
Пожирая все на
своем пути, и мертвых, и живых людей, и своих убитых собратьев, слепо,
неумолимо,
движивые непостижимой человеческому разуму силой, крысы рвались вперед, все
дальше и
дальше.
В живых остались всего несколько человек, не женщины, не старики и не дети
- никто из
тех, кого обычно спасают в первую очередь, а пять здоровых мужчин, сумевших
обогнать
смертоносный поток. И только потому обогнавших его, что стояли они с дрезиной на
дозоре в
южном туннеле, и заслышав крики со станции, один из них бегом бросился
проверить, что
случилось. Станция уже гибла, когда он увидел ее в конце перегона. Еще на входе
он понял по
первым крысиным ручейкам, просочившимся на перрон, что случилось, и повернул
было назад,
зная, что ничем он уже не сможет помочь тем, кто держит оборону станции, как его
дернули
сзади за руку. Он обернулся, и женщина с искаженным от страха лицом, тянувшая
его
настойчиво за рукав, крикнула ему, пытаясь пересилить многоголосый хор отчаяния:
- Себя не
жалко! Пусть он - живет! Спаси его, солдат! Пожалей!
И тут он увидел, что тянет она ему в своей руке - детскую ручонку,
маленькую пухлую
ладонь, и схватил эту ладонь, не думая, что спасает чью-то жизнь, а потому, что
назвали его
солдатом, и попросили - пожалеть. И, таща за собой ребенка, а потом и вовсе
схватив его под
мышку, рванул наперегонки с первыми крысами, наперегонки со смертью - вперед, по
туннелю, туда, где ждала его дрезина с его товарищами по дозору, и уже издалека,
метров за
пятьдесят, крича им, чтобы заводили. Дрезина была у них моторизованная, одна на
десять
ближайших станций такая, и только поэтому смогли они обогнать крыс. Они все
мчались
вперед, и на скорости пролетели заброшенную Дмитровскую, на которой ютились
несколько
отшельников, еле успев крикнуть им "Бегите! Крысы!" и понимая, что те не успеют
уже
спастись. И подъезжая к кордонам Савеловской, с которой у них, слава Богу, было
в тот момент
мирное соглашение, они уже заранее сбавляли темп, чтобы при такой скорости их не
расстреляли на подступах, приняв за налетчиков, и изо всех сил кричали дозорным:
"Крысы!
Крысы идут!" и готовы были продолжать бежать, через Савеловскую, и дальше,
дальше по
линии, умоляя пропустить дозорных - вперед, пока есть куда бежать, пока серая
лава не
затопит все метро.Но к их счастью, оказалось на Савеловской нечто, что спасло и
их, и всю
Савеловскую, а может, и всю Серпуховско-Тимирязевскую линию: они еще только
подъезжали,
взмыленные, крича дозорным о смерти, которую им удалось пока обогнать, но
которая летела
за ними по пятам, а те уже спешили, расчехляли какой-то внушительный агрегат на
своем
посту. Был это огнемет объемного пламени, собранный, наверное, местными
умельцами из
найденных частей, полукустарный, но невероятно мощный. И как только показались
передовые
крысиные отряды, и все нарастая, зазвучал из мрака шорох и скрежет тысяч
крысиных лап,
дозорные привели огнемет в действие, и не отключали уже, пока не кончилось
горючее.
Ревущее оранжевое пламя заполнило туннель на десятки метров вперед, и жгло, жгло
крыс не
переставая, десять, пятнадцать, двадцать минут, и туннель наполнился вонью,
мерзкой вонью
паленого мяса и шерсти, и диким крысиным визгом... А за спиной дозорных с
Савеловской,
ставших героями и прославившимися на всю линию, замерла остывающая дрезина,
готовая к
новому прыжку, а на ней - пятеро мужчин, спасшихся со станции Тимирязевская, и
еще один
спасенный ими ребенок. Мальчик. Артем.
Крысы отступили. Их безмозглая воля была сломлена одним из последних
изобретений
человеческого военного гения. Человек всегда умел убивать лучше, чем любое
другое живое
существо.
Крысы схлынули и обратной волной вернулись в огромное царство, истинные
размеры
которого не были известны никому. И все эти лабиринты, лежавшие на неимоверной
глубине,
были так таинственны и странны и, казалось бы, совершенно бесполезны для работы
метрополитена, для осуществления всем известных его функций, что не верилось
даже,
несмотря на заверения авторитетных людей, что все это были сооружено людьми,
обычными
метростроевцами.
Один из этих авторитетов даже был раньше, еще тогда, помощником машиниста
электропоезда. Таких людей почти и не осталось, и были они в большой цене,
потому что на
первых порах они были единственными, кто не терялся и не поддавался страху,
оказываясь вне
удобной, скоростной и безопасной капсулы поезда в темных туннелях Московского
Метрополитена, в этом кишечнике мегаполиса. И от того, что все на станции
относились к нему
с таким почтением и детей своих учили тому же, Артем наверное и запомнил его, на
всю свою
жизнь запомнил - изможденного худого человека, зачахшего за долгие годы работы
под
землей, в истертой и выцветшей форме работника метрополитена, уже давно
потерявшей свой
первоначальный шик, но все еще надеваемой с той гордостью, с которой отставной
адмирал
облачается в свой парадный мундир, и все еще внушающей благоговение простым
смертным. И
Артему, тогда совсем еще пацану, виделась в тщедушной фигуре помощника машиниста
несказанная стать и мощь... Еще бы! Ведь работники метро были для всех остальных
все равно
что проводниками-туземцами для научных экспедиций в дремучих джунглях. Им свято
верили,
на них полностью полагались, от их знаний и умений зависело полностью выживание
остальных. Они зачастую возглавляли станции, когда распалась система единого
управления, и
метрополитен из комплексного объекта гражданской обороны, огромного
противоатомного
бомбоубежища, предназначенного для спасения части населения в случае ядерной
атаки,
превратился во множество не связанных единой властью станций, погрузился в хаос
и анархию.
Станции стали независимыми и самостоятельными, своеобразными карликовыми
государствами, со своими идеологиями и режимами, лидерами и армиями. Они воевали
друг с
другом, объединялись в федерации и конфедерации, сегодня становясь метрополиями
воздвигаемых империй, чтобы завтра быть поверженными и колонизированными
вчерашними
друзьями или рабами. Они заключали краткосрочные союзы против общей угрозы,
чтобы,
когда эта угроза минует, с новыми силами вцепиться друг другу в глотку. Они
самозабвенно
грызлись за все: за жизненное пространство, за пищу - посадки белковых дрожжей,
плантации
грибов, не нуждающихся в дневном свете, чтобы взрасти, и за свиные фермы, где
бледных
подземных свиней вскармливали бесцветными подземными грибами, и, конечно, за
воду, - то
есть, за фильтры. Варвары, которые не могли починить пришедшие в негодность
фильтрационные установки на своих станциях, и умирающие от отравленной
излучением воды,
бросались со звериной яростью на оплоты цивилизованной жизни, на станции, где
исправно
действовали генераторы и регулярно ремонтировались фильтры, где взращенные
заботливыми
женскими руками, буравили мокрый грунт белые шляпки шампиньонов и сыто хрюкали в
своих загонах свиньи. Их вел вперед, на этот бесконечный отчаянный штурм,
инстинкт
самосохранения и извечный революционный принцип - отнять и поделить. Защитники
благополучных станций, организованные в боеспособные соединения бывшими
профессиональными военными, до последней капли крови отражали нападения
вандалов,
переходили в контр-наступления, с боем сдавали и отбивали каждый метр
межстанционных
туннелей. Станции копили военную мощь, чтобы отвечать на набеги карательными
экспедициями, чтобы теснить своих цивилизованных соседей с жизненно важного
пространства, если не удавалось достичь договоренностей мирным путем, и наконец,
чтобы
давать отпор всей той нечисти, что лезла изо всех дыр и туннелей. Всем тем
странным,
уродливым и опасным созданиям, каждое из которых вполне могло привести в
отчаяние
Дарвина своим явным несоответсвием всем законам эволюционного развития. Как
разительно
ни отличались бы от привычных человеку животных все эти твари, то ли
переродившиеся из
безобидных представителей городской фауны в исчадий ада под невидимыми
губительными
лучами, то ли всегда обитавшие в глубинах, а сейчас потревоженные человеком, они
все-таки
тоже были продолжением жизни на земле. Искаженным, извращенным, но все же
продолжением. И подчинялись они все тому же главному импульсу, которым ведомо
все
органическое на этой планете.
Выжить.
И чтобы выжить - размножаться.
И чтобы выжить - сражаться.
И убивать других - чтобы выжить.
Артем принял белую эмалированную кружку, в которой плескался их,
собственный,
станционный чай. Был это, конечно, никакой не чай, а настойка из сушеных грибов,
с
добавками, потому что настоящего чая всего-то и оставалось - ничего, его и
экономили, и
пили только по большим праздникам, да и цена ему была в десятки раз выше, чем их
грибной
настойке. А все-таки и свое варево у них на станции любили, и гордились им, и
называли "чай".
Чужаки, правда, с непривычки сначала отплевывались, но потом ничего, привыкали.
И даже за
пределами станции пошла об их чае слава - и челноки пошли к ним, сначала -
рискуя
собственными шкурами, поодиночке. Но чай их пошел влет по всей линии, и даже
Ганза им
заинтересовалась, и потянулись на ВДНХ большие караваны, за их волшебной
настойкой. И
деньги к ним потекли. А где деньги - там и оружие. Там и жизнь. И с тех пор, как
на ВДНХ
стали делать этот самый чай, станция и стала крепчать, потекли сюда настоящие,
хозяйственные люди с окрестных станций и перегонов, и пришло процветание.
- Слышь, Артем! Как у Сухого дела-то? - спросил Андрей, прихлебывая чай
маленькими осторожными глотками и усердно дуя на него.
- У дяди Саши? Все хорошо у него. Вот, вернулся недавно из похода по линии
с нашими.
С экспедицией. Да вы знаете, наверное.
Андрей был на добрых пятнадцать лет старше Артема, и был, вообще-то,
разведчиком, и
редко когда стоял в дозоре ближе двухсот пятидесятого метра, и то - командиром
кордона.
Вот, поставили его на стопятидесятый метр, в прикрытие, а тянуло все-таки его
куда вглубь, и
первым же предлогом, первой ложной тревогой воспользовался, чтобы поближе
подобраться к
темноте, поближе к тайне. Любил он туннель и знал его хорошо, все ответвления -
до
пятисотого метра, и куда они ведут, наизусть знал. А на станции, среди фермеров,
среди
работяг, коммерсантов и администрации, чувствовал он себя неуютно, ненужным что
ли, ведь
он не мог заставить себя рыхлить землицу для грибов, или, еще хуже, пичкать
этими грибами
жирных свиней, стоя по колени в навозе на станционных фермах. И торговать он не
мог, сроду
терпеть не мог торгашей, а был он всегда солдатом, был воином, и всей душой
верил, что это -
единственное достойное мужчины занятие, и горд был тем, что он, Андрей, всю свою
жизнь
только и делал, что защищал всех этих немощных, и провонявших фермеров, и
суетливых
челноков, и деловых до невозможности администраторов, и детей, и женщин. Женщины
тянулись к его пренебрежительной, насмешливой силе, к его полной, стопроцентной
уверенности в себе, к его спокойствию за себя и за тех, кто был с ним, потому
что он всегда мог
защитить того, кто находился рядом с ним. Женщины обещали ему любовь, они
обещали ему
уют, но он начинал чувствовать себя уютно лишь после пятидесятого метра, когда
за поворотом
скрывались огни станции. А они туда за ним не шли. Почему?
И вот, разгорячившись от чая, сняв свой старый черный берет и вытирая
рукавом мокрые
от пара усы, он принялся жадно допрашивать Артема о новостях и сплетнях,
принесенных из
последней экспедиции на юг Артемовым отчимом, тем самым человеком, который
девятнадцать лет назад вырвал Артема у крыс на Тимирязевской, да так и не мог
бросить
мальчишку, и воспитал его.
- Я-то, может быть, и слышал кое-что, но ты все равно расскажи, Артем,
жалко тебе, что
ли? - настаивал Андрей, зная, что парень хочет рассказать, ему и самому
интересно вспомнить
еще раз и пересказать все отчимовы истории, ведь все слушать будут с открытым
ртом.
- Ну, куда они ходили, вы, наверное, знаете, - начал Артем.
- Знаю, что на юг куда-то... Они же там шибко засекреченные, ходоки ваши! -
усмехнулся Андрей.
- Специальные задания администрации, сам понимаешь! - подмигнул он одному
из
своих людей.
- Да ничего секретного в этом не было, - отмахнулся Артем.
- Так, цель экспедиции у них была - разведка обстановки, сбор информации...
Достоверной информации, потому что чужим челнокам, которые у нас на станции
языком
треплют, верить нельзя - они, может, челноки, а может, и провокаторы,
дезинформацию
распространяют. Челнокам вообще верить нельзя, - буркнул Андрей. - Корыстные они
люди.
Откуда ты его знаешь, - вот сегодня он твой чай продает Ганзе, а завтра и тебя
самого со
всеми потрохами кому-нибудь продаст. Они, может, тоже тут у нас информацию
собирают. И
нашим-то, честно говоря, я тоже не особо доверяю.Ну, на наших - это вы зря,
Андрей
Аркадьич. Наши все нормальные. Я сам почти всех знаю. Люди, как люди. Деньги
только
любят. Жить хотят лучше, чем другие. Стремятся, - попытся вступиться за местных
челноков
Артем.Вот-вот. И я тебе о том же. Деньги они любят. Жить хотят лучше всех. А кто
их знает,
чего они там делают, когда они за станцию выходят? Можешь ты мне с уверенностью
сказать,
что на первой же станции их агенты чьи-нибудь не завербуют? Можешь или нет?
- Чьи агенты? Ну чьим агентам наши челноки сдались?
- Вот что, Артем! Молодой ты еще, молодой и многого не знаешь. Слушал бы ты
старших больше. Глядишь, дольше проживешь.
- Ну должен же кто-то эту работу выполнять! Не было бы челноков - и
куковали мы бы
тут без боеприпасов, с берданками, шмаляли бы солью в черных, и чаек свой
попивали бы, -
не отступал Артем, не смотря на Андрееву попытку осадить его.
- Ладно, ладно, экономист нашелся... Ты поостынь. Рассказывай лучше, чего
там Сухой
видел.
- У соседей чего? На Алексеевской? На Рижской?
- На Алексеевской? Ничего нового. Выращивают грибы свои. Да что
Алексеевская? Так,
хутор ведь... Говорят, - понизил Артем голос ввиду секретности информации, -
говорят,
присоединяться к нам хотят. И Рижская, вроде, тоже не против. Там у них давление
с юга
растет. Настроения пасмурные, все шепчутся о какой-то угрозе, все чего-то
боятся, а чего
боятся - никто не знает. То ли с той стороны линии империя какая-то растет, то
ли Ганзы
опасаются, что захочет она расшириться, то ли еще чего-то. И все эти хутора к
нам жаться
начинают. И Рижская, и Алексеевская.
- А чего конкретно хотят? Чего предлагают? - интересовался Андрей.
- Просят у нас объединиться в федерацию, с общей оборонной системой,
границы с
обеих сторон укрепить, в межстанционных туннелях - постоянное освещение,
милицию,
боковые туннели и коридоры зава
PeaceMakkkeR, блогер. ком у меня на 8 месте...
