Юрий Воронов пережил все 900 блокадных дней. Он написал:

Я не напрасно беспокоюсь,
Чтоб не забылась та война.
Ведь эта память – наша совесть,
Она как сила нам нужна.

Откуда мы? Мы вышли из войны.
В дыму за нами стелется дорога.
Мы ныне ближе как-то быть должны.
Ведь нас осталось в мире так немного.


Ефимовна.

Если сбежать по ступенькам из дома – тут и двор. Ворота надо открывать за сплющенную медную, с тремя поясками, скобу. И – бегом вдоль улицы, а тут вскоре и проулок к пруду налево. В проулке жил поп, и я редко ходил проулком.
Пробежишь проулок, и улица упирается в речку Березовку. На углу дом на два окна, а третье окно выходит на Березовку, и дальше виден сосновый бор. Сосны эти, как говорила тетя Шура, "старучьи", им невесть сколько лет. Они широкие, разлапистые, с толстыми сучьями, и темно-зелены цветом.
В доме живет Ефимовна. Я шмыгнул за угол дома. Еще через огородные заборы и - такой же дом. В нем живет Петька. Чтобы берег не размывало прудовой волной, его укрепили бревнами и засыпали каменьями. Большими – не поднять.
Петька ждал меня. Он заговорщичьи мне моргнул. Но тут нас увидела мать Петьки:
- Вы куда, антихристы?
- Рыбу имать!
- Не долго! Баня топится!
Мы пошли. Потому что пространства для бега уже не было. Зашли в воду, и вдоль травы, как и раньше, тихо бредем. Не глубоко – выше колен всего воды-то. Щурята, они сытые, стоят смирно в траве и греются на солнце. Волосяную петлю, приделанную к вице, заводишь с хвоста, и, когда она окажется около жабры, дергаешь резко и – в сумку. Сумку сшила тетя Шура, и она через плечо правое на мотузке висит.
Солнце то было, то его не было – заслоняли кучерявые тучи. Без солнца ох, как плохо. И видать плохо, и прохладно. Как-никак конец августа. Скоро в школу. А тут, как на грех, с Шаркана ветерок рябью покрыл почти всю воду в пруду. Петька левой рукой ухватил бревно и тихо вел его рядом. Рябить перестало. Увидел я Петькину хитрость не сразу. А он, Петька, выдернул уже трех щурят.
- Экой ты дурак, Додка, - сказал Петька, когда мы встретились.- Надо было с бревном, как я. Помогает.
Я тоже имал щурят по Петькиному способу. Часа три мы бродили. Ветер уже дул с напором. Солнце ушло за тучи. Мы и не заметили, как у нас посинели губы. На ногах образовались пупырышки, и хуже стали разжиматься пальцы рук. И тут Петькина мать:
- Петька, пора в баню!
Петька не шел и я тоже. Мы бродили. Совсем рядом с берега у Петькиной матери в правой руке хворостина.
- Окаянные души. Язви вас! Марш домой!
Я стоял, недвижим, потому как видно было, что Петька заводил петлю на щуренка. Момент был ответственный. Мать Петьки хворостиной секанула по воде. Щуренок молнией рванул и ушел на глубину. Петька чего-то возопил, а потом сказал ясно:
- Эх ты, маманя, таку рыбину из-за тебя упустил.
Делать было нечего, и мы вылезли на берег.
- Антихристы! Ведь вовсе околели! Губы-то, вон, как у покойника, синие. Марш домой!
От приглашения Петькиной матери зайти и поесть я отказался. Ведь Петьке надо было идти в баню. И я побежал. Окно у Ефимовны было открыто. Она крикнула:
- А ну, стой, пострел! Заходи в избу.
Она отложила недовязанный носок и скрылась в избе. Увидев меня, запричитала:
- Ты где был? Что делал? Околел вовсе. Посинел весь! Да что это за жизнь такая?
- Рыбу имал.
- Садись.
Она отодвинула заслонку. Поставила на стол крынку с молоком. Молоко сверху покрылось коричневой коркой. Миску шанег. Картошка была в коричневых пупырышках, и шаньги вкусно пахли.
- Пенку-то любишь, или чё?
- Люблю.
Она ножом по краям крынки надрезала пенку и вылила эту вкусноту в кружку. С двумя шаньгами я выпил две кружки теплого молока и изнутри стал весь согреваться. И заулыбался.
- Пей еще.
- Не стану.
- Маложелудочный какой-то ты. Ну, как бабушка, как ее здоровье? Как Александра?
- Живут, как могут.
- Ну и ладно. Экой ты нефильтюляпистый. Отчего?
- Народился такой.
- Судьба твоя такая. Посуди сам. К Чайковскому ездил? Ездил! И чуть не утоп. Рыбаки спасли. Опять же, в ясли к корове провалился. Напужался, чуть заикой не стал. И корову перепугал. Еле с молоком она наладилась. И бабушка, сердечная душа, испужалась за тебя. А тут эта история с попом. Опять же, тебе попало. Ну, да ладно. Ужо, увижу длинногривого, я ему выскажу. Обманом живет.

Опустили задний борт. Из брезента вытащили половину туши коровы. Сержант зарычал:
- Опять ты без передника?
Шофер открыл дверку кабины. Вытряхнул из тряпки гаечные ключи. И тряпку, а это и был передник, одел на себя. Теперь порядок! Может быть, раз в жизни надо бы постирать передник, да, видно, без нужды, да и времени нет.
На плахе, в кузове, стали рубить мясо. Тут же в кузове и дрова. Пришел мой лейтенант. Его где-то носило. По морде видно - сыт. Спросил:
- А что в бочке?
- Водка, - ответил сержант.
У кабины в кузове находилась железная бочка литров на 300.
- Что? Какая водка?
- Ты что? Не пил водку? – спросил сержант.
Лейтенант слегка дрогнул и вскочил в кузов. Шофер подал ему молоток и зубило. Лейтенант отвернул пробку и потребовал кружку.
- Там в углу ведро, - ответил сержант.
Я прыгнул в кузов. Лейтенант подставил ведро. Я накатил бочку. И полилось! К ведру на цепи приделана кружка.
- Черти! – заорал лейтенант.- Мы же в Европе!
- Оно-то так, - сказал сержант, - а кружек уже не сыскать во всей Германии. Исчезают. Славяне забирают.
Тем временем подходили уцелевшие танкисты. Мы выпили по кружке и понюхали хлеб.
- А это что за бочка?
- Это – для бани, - ответил сержант.
- Жорка, держи! – и лейтенант накатил бочку.
Я опустил ее наземь.
- Будем мыться, - сказал безапелляционно лейтенант.
Сержант зарычал, но его успокоили. Закатили бочку в сарай. Под бочкой – топка. Натаскали воды. Затопили. Немцы очень аккуратно, по форме стога сена, укладывают дрова. Из дома принесли ковер и устелили на пол. Поставили стулья и кресла. Еще прикатили полубочку с колосниками и топкой. Разобрали ломом камни с мостовой, облили водой и заложили в полубочку. Зажгли дрова. Радость-то какая!
Я не нашел в доме ни трусов, ни подштанников.
-Фрицы с бабами спят в шелковых рубашках. Так проще, - сказал лейтенант.
Пошли искать тазы. Мне достался медный таз, что варят варенье. В котле уже варилось мясо с пшеном. И компот из сухофруктов. Запах вареного мяса сшибал с ног. На раскаленные камни вылили воды и образовался пар, как дома, в России. Сержант принес мыла, вехотку. Пару шелковых панталон, но обрезанных и чистых, два веника, не понять, из какого дерева. Лейтенант посмотрел и изрек:
- Да ведь это бабьи, - и бросил в угол сарая.
Парились и стонали от блажи. Выстирали свои трусы и круто выжали. Надели. Парились, кто хотел.
Пришел целехонький младший лейтенант. Из боя. Из пополнения. Тоже казанский. Первый раз в бою был. Повезло человеку. Сказал:
- Вы тут яйца моете, а там ребята горят!
На него посмотрели свирепо. Умолк. Танкисты не говорят и не вспоминают, что бывает во время боя.
Фашистский снаряд пробивает бронь и попадает в снаряды, что уложены в гнездах в танке. Взрыв. И человеческие тела разрывает в клочья. Загораются баки с горючим. Человеческие куски обгорают. Не каждый раз. Но часто. Срывает башню, вырывает десантный люк. Ребят не найти.

                      Пробивает бронь ...

   Срывает башню ...

Зое дали путевку в Феодосию, и мы поехали. Там я купил курсовку и жил в гостинице. Перемена климата ломала нас обоих. Декабрь, холодно и стыло.
Приехали домой. Нас встретили Валера, Николай.
Спросил:
- Как бабушка?
- Все нормально,- ответили ребята.
Через несколько дней позвонила Татьяна и сказала, что бабушку похоронили рядом с дедом.
- Еще давно, как вы уехали в Феодосию. Я не стала вас беспокоить. Пища попала ей в дыхательное горло. Няня, которая ее кормила, испугалась приступа и побежала за медсестрой. Поздно.
Мы устроили ее в дом престарелых с ее согласия. После смерти отца мать потеряла веру в себя. Она принимала старушек из религиозной секты. Читала религиозные книги, молилась, но со старушками распивала вино. Это при ее сахарном диабете. Бывали тяжелые приступы. Я жил у нее и ухаживал за ней. Приехала тетя Клаша, и мы перевезли мать к себе на Водный. Она издевалась над нами. Особенно над Зоей. Жить стало невмоготу. На наши просьбы и уговоры она не обращала внимания. Она окончательно сломалась. Потом тетя Клаша скажет: «Да простит ее Всевышний». Пусть будет так. Мы ее тоже простили.
Я плохо знал родителей. Меня воспитывала бабушка, тетя Шура, даже Таисья, Василий. И даже поп. Всем, что есть во мне знатного – патриотизм, любовь к России, гражданское мужество, донкихотство и пр. и пр., – я обязан своим учителям, пионервожатым. В первую очередь им. Я горжусь, что я русский до мозга костей. Иногда страдаю оттого, что "до мозга костей". Другого не дано. Я горжусь, что родился в стране Пушкина, Толстого, Некрасова, Гоголя, Горького. На войне я отстаивал и защищал идеи великого Ленина. Как мог. Хорошо, что были Келдыш, Королев, Курчатов. Низкий им поклон.
Иногда нас, фронтовиков, называют героями. А я скажу так. Были убиты старшие защитники страны, и пришел наш черед. Война – это противоестественное состояние человека. Это - когда надо убивать себе подобных. Но ведь их не просили в Россию. И это были страшные звероподобные люди – фашисты. Три процента осталось в живых ребят 1923 года рождения. И я всегда буду чувствовать перед погибшими вину. Они своей смертью даровали нам жизнь. Как мы оправдаемся, как мы живем? Что мы им можем сказать?
Вся дрянь, которая во мне есть, она – моя, и я за нее в ответе.
По телевизору кажут «Бесприданницу» Александра Николаевича Островского. Высоконравственная вещь. Сейчас таких мало.
27.IX – 1985 г.

Эгерт руководил драмкружком, и мы с матерью были его участниками. Ставили пьесу «Цветы». Мне нужно было петь. Я запел. Эгерт сказал, что так петь не годится. Назавтра он подвел меня к старушке и сказал:
- Займитесь, пожалуйста, с этим молодым человеком.
Простоволосая, худенькая, просто одетая, она осмотрела меня и сказала:
- А глаза-то! Какие глаза у этого юноши!
Она учила меня петь. Рассказала, что она учила петь Любовь Орлову. После войны я ездил с отцом на Ветлосян. Она умерла.
Молодая, после института вся ладная и симпатичная Ира, попросила меня (мы вышли из зоны после репетиции) донести ее до дома. Я ее взял на руки и донес до дома.
- Поцелуй меня, - она попросила.
Я поцеловал.
- А теперь иди. Скоро приедет мой жених.
Она была врачом и, говорят, ушла на войну. Что с ней было на войне и после, не знаю.
У меня были лыжи с ротофелловскими креплениями и ботинки. Предмет моей гордости. Лыжню я накатал до места, где теперь Аэропорт, и дальше по санной дороге, по которой вывозили лес и сено.
В апреле бывают теплые вечера. Темно-синее небо. И откуда-то образуется с улыбкой луна. Одинокая, с зубцами. Облако на миг закроет луну, и в лесу темно. Потом луна откроется, и ее матовый свет покроет лес, лыжню и все вокруг. Причудливо осыпанные снегом пни и деревья заставляют сработать фантазию. Катишь на лыжах в мире сказок.
Летом и осенью, где теперь аэродром, в землянке жили два старца, заключенные. Гнали смолу. Я бывал у них, пил чай, приносил им махорку и слушал рассказы о жизни. Алексей Левашов был старшиной дивизиона. Лет 32, коренаст, выше среднего роста, он имел открытое русское лицо. Спокоен, рассудителен, уверен в себе. Мы дружили.
Командир дивизиона, красив и самоуверен. Что-то поругался с женой, и, сломав гитару об пол, разбил и ружье. Алексей мне сказал, что ружье можно отремонтировать. Я увез его на Водный к дяде Яше. Потом я с этим ружьем охотился. Шведское ружье. Стволы дамаск-букет, двустволка, 12 калибр. Она и сейчас у Коли Козюбердина.
С Иваном Чижиковым, он был стрелком в дивизионе, по первому снегу тропили зайцев. Он, как и Алексей, служил на Дальнем Востоке действительную службу и завербовался в стрелки. Восьмерки, вскидки, обратные ходы зайцев Иван читал запросто. Я не освоил. Голова занята была ролью в пьесе.
Он, когда в Воркуте было восстание заключенных, участвовал в усмирении. После войны он работал шофером в пожарке, а Володя Гвоздик был начальником. Володя сказал, что несколько лет назад Иван умер. Ивана лет 20 назад я встретил в избушке на Холодном ручье. Он приплыл с товарищем на резиновой лодке. Странно, но мы не вспоминали о былом.
Двуколка, запряженная доброй лошадью, подавалась к дому, где жили Усковы, и мы с Алевтиной ездили в школу в Ухту. Я правил лошадью. Там, у школы, мужчина забирал лошадь. После войны Алевтина окончила институт и стала врачом. Вышла замуж на Вой-Воже. Муж ее работает в ЦК КПСС, а она в институте имени Склифосовского.
Давно она с Зоей обменялась письмами. И все кончилось.
Кто-то сказал: "Жизнь - это театр, а люди в нем - актеры". Я заканчиваю свою жизненную роль в этом театре. И сделать надо так: