Далекие родственники бабушки, Авдеевы, дядя Гриша и тетя Оля, жили на берегу пруда в пятистенном доме. Дядя Гриша был кузнецом и клепал железнодорожные мосты. Тетя Оля была знаменитой портнихой, и вся знать города обшивалась ею. Она-то и научила тетю Шуру шить и кроить. Она шила с утра. И до позднего вечера, с керосиновой лампой. Она была очень доброй тогда и осталась такой на всю жизнь.
- Ты не гневи бабушку. Она тебе добра желает. Слушайся, - говорила она мне.
Устав сидеть за ножной машинкой, она ложилась на половик на спину. Потом поворачивалась на живот и просила: - Постучи-ка кулаками по спине-то.
Я стучал.
- И пошоркай.
Я шоркал. В войну она ходила по деревням и из овчины шила крестьянам полушубки, зарабатывая муку. На санках везла два пуда муки и провалилась в ручей. У нее болели ноги. Дядя Гриша сделал и подарил мне коньки-снегурки. Когда бабушка разрешала, я, привернув веревками к валенкам коньки, по льду пруда гонял без устали.
За травой обычно ездили на лодке. Тетя Шура жала серпом и укладывала траву в лодку. Она гнала лодку, сидя в гребьях, а я кормовым веслом гнал и удерживал лодку прямо. Она боялась воды. А я дважды тонул в пруду.
Рыбаки неводом, который за веревки тянули лошади, за одну тоню вылавливали по баркасу рыбы. Рыбу сдавали в ларек, а раков отдавали нам, мальчишкам.
В 1932 году Василия взяли служить в Красную армию. Без него было трудно и косить сено, и заготавливать дрова. Под осень мама сказала, что поедем к папе на север. Я знал, что на севере живут киты и белые медведи. Представить образ папы я не мог. Мы собрались в дорогу. Бабушка одела на меня на цепочке крестик, поцеловала и сказала, что, видно, больше мы уже не увидимся. После нас она почему-то уехала в Златоуст к тете Клаше, и там в 1934 году умерла. Уже в Чибью об этом написала тетя Клаша. Ее похоронили на городском кладбище. Уже никто не найдет теперь ее могилы.
Я любил бабушку в детстве, люблю ее и по сей день.

23 декабря 1983 года умер Семен Кырнышев. Уходят фронтовики. 3 декабря 1984 году схоронили Яшу Бармина, фронтовика.

Напись на обороте фотографии. Крайний слева - Г.Н.Панин, крайний справа - А.Дикарев (прим. ред.) 

Где лесом, где кюветом, мы добрались в какой-то город. Тут меня погрузили в санитарный грузовик. Было еще человек семь раненых. Перед госпиталем вся поляна уложена ранеными. На соломе, на шинелях, на плащ-палатках лежат. Кто стонет, кто матерится, кто чего.
С соседом мы закурили. Поговорили. Лежал я на соломе. Хотелось пить и есть. Трубка осталась с сапогами. Кисет в кармане. Умолк я. Забылся. Какая-то истома и пустота в голове и теле. Устал. Часа через два санитары уложили на носилки и принесли в операционную. Десять столов, и на каждом режут. Много свету. Молоденькая сестра разбинтовывала ноги. Молоденькая врач-хирург посмотрела ноги. Сестра сделала укол в левую ногу. Стали резать и доставать осколки. Стало больно, и я заорал. Подошел старичок-хирург. Мне сделали еще укол.
- Чем кричать, лучше бы рассказал что-нибудь или спел, - говорит молодая врачиха.
И я заорал «Катюшу». Боли было меньше. С правой ногой управились быстрее. На соседнем столе сам старичок-хирург разрезал живот майору и возился в кишках.
На носилках меня принесли и положили на топчан в другую комнату. Принесли бинты, тазик. До колен на обе ноги сделали гипс. Принесли в палату. Постель белая. Подушка настоящая и тоже белоснежная. Диво дивное. Отвык от всего чистого. Сосед на койке стонал.
Принесли обед. Такого, казалось, я не едал. Борщ и много мяса, котлеты с лапшой. А компот был царский. Я попросил еще стакан, и мне дали. Ноги закрыли фанерным футляром с электрическими лампами. Стало тепло, и я провалился куда-то. Спал сутки, и меня не могли разбудить.
Пришла сестра и сказала, что повезут в санитарном эшелоне в Польшу или в Россию.
- Пока тебя везли, - говорит, - ты потерял много крови. Голова кружится?
- Есть немножко.
Дала таблетку и в карман еще несколько. Закружится – проглоти, дескать.
На грузовиках и автобусах нас привезли на станцию и погрузили в санитарный эшелон. Обыкновенные вагоны. На нарах, которые были справа и слева, сено, покрытое плащ-палатками. Подушки, набитые ватой. В вагоне были только раненые лежачие. Рядом со мной лежал справа лейтенант-танкист. У него было обожжено лицо и руки. Мне повезло с ранением.
На поясе в кобуре у меня был наган. Видимо, в спешке, а раненых было много, у меня его не сняли. Лейтенанта, и сейчас помню, звали Васей. От выделений у него запекся рот и глаза. Закусив подушку, кто-то тихо стонал, кто-то просил пить, кто-то в забытьи выдавал команды. Под мерный стук колес мы уезжали из проклятой Германии домой, в Россию. К маме.
Часа через два поезд стал сбавлять ход и вскоре остановился. Дверь отворилась, и в вагон прыгнула медсестра. Села на колени около Васи и сделала укол. Достала из сумки пузырек с жидкостью, смочила вату и протерла ему рот и глаза.           
- Потерпи, родной, – сказала, - скоро приедем на место. Пинцетом она снимала с лица и рук Васи марлевые пласты, доставала из сумки свежие и, густо смазав вазелином, прикладывала вновь. Она сделала кому перевязку, кому уколы, кому дала пить.
- Потерпите, мужики, скоро будем в госпитале, - успокаивала она нас.
Из чашки маленькой ложкой она накормила Васю. Села на нары и уснула, положив голову на Васины ноги. Кто-то сказал:
- Тише! Не стоните. Милосердная сестра спит.
То был благостный сон до смерти уставшей милосердной сестры.
Поезд сбавлял скорость, и сестра проснулась. Ее ждали в другом вагоне. Уходя, она оставила пузырек с жидкостью и кусок ваты. Спросила:
- Как тебя зовут?
- Георгием.
- Из этого пузырька смочи вату и протирай Васе глаза и рот. И почаще.
Поезд остановился. Она выпрыгнула из теплушки. Я протирал Васе глаза и рот через каждые два часа. Он попросил:
- Застрели меня, Гошка, кому я нужен такой?
- Потерпи, - говорю, - Вася. Вылечат тебя. Сделают пересадку кожи. Найдем еще умную и красивую девчонку. Родит она тебе крепких пацанов-танкистов.
Наган я спрятал под сено.
Скоро нас привезли и выгрузили в госпиталь в польском городе Познань. Больше я Васю не видел. Верится, что судьба обошлась с ним хорошо. Не видел и сестру милосердия. Помнится, звали ее Ниной. Низкий, земной поклон тебе, Нина. Великое спасибо всем медикам войны. Будь моя власть, всех их от няни до врача наградил бы орденами "Отечественной войны". И по сей день я помню ее белокурые волосы, василькового цвета глаза. Жива ли?

31 января умер Сергей Моключенко. (1983 г. - прим. ред.)

Один из наших.

Снимок 27 мая 1973 года. Г.Н. Панину 50 лет.