Дмитрий Веденников.

Исповедь китайского лиса оборотня

(в сокращении)

Хорошо быть лисой. Особенно китайской. Встретишься с человеком в чистом весеннем поле (бежала по чёрной пашне, тявкала, искала мышь), а человек посмотрит в твои синие равнодушные глазки, на два твоих колдовских хвоста {а третий растёт), слезет с коня и говорит: — Хочешь со мной жить?
Сидишь на попе в жирной апрельской земле, лижешь свой первый хвост и отвечаешь: «Нет».
Но человек не слышит «нет» (такая его человечья доля, такое твое лисье проклятье). Жаворонок вьётся в небе, свиристит. Мышь под землёй скребёт. Трава беззвучно растёт. Каждому своё. Человек всегда слышит «да». Смотрит на тебя как на свою собственность и не видит: ни первый хвост, ни второй, ни третий, который уже растёт, ни морду в усах.
— Значит, будешь жить со мной? — говорит.
— Значит, буду, — отвечаешь уже, как смирился.
И вот уже везут тебя домой.

_____________________________________________________________________

Первый год прошёл. Второй год прошёл. Третий год платком помахал.
Лежит человек с тобой, живой, горячий. Лежит, как в могиле. Тобой же закопанный. Плачет. А любой плачущий человек, как ребёнок. Девочка, мальчик, собачка.
Как его отпустить? Как его ударить? Как ему сказать: «Я не люблю тебя?»
В самую мякоть сказать: «Ничего у нас не получится».
Лиса не умеет в таких случаях говорить «нет». Всегда — «да».
(Это же только человек — честный воин, с большой буквы  — способен рубануть по пальчикам.  Лиса рубануть не может. Жалко ей. Что ж с неё возьмёшь: она же — подлая.)
«Ну что ты, не плачь, я ещё с тобой поживу», — говорит.
И вот ребёнок перестаёт плакать, и встаёт с постели взрослый человек, и в глазах его степь. Тёмная, тысячелетняя... «Моё», говорит, «моё», «никому не отдам», и тянет тебя эта безымянная, не различающая тебя, но внимательная к твоим движениям сила — в дырку, в душную человечью нору. Глядит пристально. Наблюдает. Стережёт.

За дверьми — хозяйство, укоренённость, родня, пёс цепной лает.

У тебя — за плечами — ничего. Окно одно. В окне — луна. А хотелось бы — жаворонка, мышку. В небе — полетать.
Но не тут-то было.
Хвать тебя за горлышко, перехватил за холку: вот тут летать — полезно (показывает на постель), а вот тут — нет. Не полезно.
И опять глазами тёмными смотрит. А в них бездна.
(Эта бездна — у них любовью зовётся. Тупая, жаркая, злая, аж дрожь берёт.)
Висит лисичка — за холку схваченная — вниз головой. Ботинки хозяина рассматривает.
— Я люблю, когда я у тебя один и ты у меня одна, — лисе говорят.
Лиса послушно кивает. Хотя сама и не навязывалась.
— Но и это ещё не всё, — продолжает на стаивать человек (степь же, она, оказывается, разговорчивая). — Мне нужна только правда. Никогда не лги мне. Ложь разлагает. Запомни это.
Бабах, приехали.

Извернулась, цапнула за руку, вырвалась, на пол брякнулась, в стойку встала (задом к углу, пастью к говорящему):
— Правду хочешь? Так ты же знаешь её, правду-то... Лучше меня знаешь. При твоей-то чувствительности. Оттого и плакал. Или, может, ты плакал, что тебя блохи за мучили?
Молчит.
Опять начинает плакать.
— Хорошо, — говорит лиса с закипающим раздраженьем. — Хочешь свою поганую правду? Возьми ее: не люблю я тебя.
— Нет, — отвечает, плача. — Любишь. Потому что я знаю, что у тебя любовь ко мне —есть. Я её чувствую. Когда её не станет, я уйду. Или тебя прогоню. (Прогонишь, ага, как же... А внутри — у лисы пустота.)
— Ок, — говорит, — есть.
Ложится обратно в постель, сворачивается в крендель и вылизывает себе четвёртый хвост.
_____________________________________________________________________________

Каждый человек для другого человека учитель. Я недавно лишний раз в этом убедился. — Будешь любить меня? — спросил лис. — Буду, — ответил путник.
А потом передумал.
Тут лис и взбесился.
Спасибо — за науку.
...Долго себе кусал пятый хвост, до неба скакал и высокими деревьями оборачивался (есть у него такая привычка: умеет навести морок). Фальшивой луной в небе висел.
Уж насколько, казалось, был лис просветлённый, не первый уже хвост на себе таскал, а тут совсем распоясался. Ибо такая чёрная злоба его душила....
Потом опомнился..  Что ж это за любовь такая, что если мне отказали в любви (пусть и пообещав), то я так на других бедных тварях сублимируюсь? (А дали бы право — и самого виновника не пожалел бы: убить не убилил , а жизнь портил бы)
А вот такая и есть эта любовь... Обидная. Человеческая. Про которую песни воют и стихи пишут.
Когда любой человек (в которого ты якобы влюблён) тебе не лис, товарищ и брат, а подспорье, функция и театральным задник. А иначе — откуда это униженнее «отказ от моей любви»? Разве отказавшись от меня, меня можно унизить?

Можно.

_____________________________________________________________________________

Я всё хочу спросить, дорогие мама и папа. А также все остальные мои родители,.. Я вас звал? Я вас искал? Нет. Я просто бежал по пашне. Все, что я хотел получить (мечтал, надеялся), — не получил. Мышь ускользнула, жаворонок не дался. Вы же ступили на землю, увидели меня и спросили: хочешь быть со мной? — Нет, — честно ответил я. И всё закрутилось.

Вы говорили, что любите меня. Я молчал. Вы говорили, что любите меня всего (но при этом менялись в лице, если я говорил про жаворонка или про мышку, потому что вы видели меня торговцем или солдатом, но никак не юным натуралистом), я же принимал вас со всеми вашими родственниками.  Когда я вернулся в 16 лет с синяком на шее, папа меня ударил.  И синяк — горел как огонь. И все смотрели на меня косо. И так было всегда.
Иногда я загрызал на летнем отдыхе куру, и меня опять били. В принципе куру мне было жалко.
Но это было выше меня.

...Вы говорили: любить — это значит любить полностью. А любили — на четвертинку. (Я же, не обременённый любовью, — смотрел на вас зорко и прощал вашу манеру любить кого угодно в моем обличье — кроме меня самого. И даже — по-своему был к вам привязан.)
 Иногда я лежал на припёке, свернувшись калачиком, и пытался дотянуться носом под свой воображаемый первый хвост.
Тогда меня уже били всей деревней.
...Каждый из вас имел семью, детей, второго какого-нибудь человека, люди сильно любят иметь двойников, свои половинки, составлять одно целое {«...он мне как сиамский близнец», — говорили вы? Отлично. Можно я заведу такого же? Нет? Я так и думал), я же был всегда — постоянно — третьим.

Я тосковал на закате о фальшивой лисьей луне и какой-то не давшейся мне лесной любви, вы на закате тосковали обо мне. Вам стоило только протянуть руки — и вот оно, ваше счастье. Мне вообще не нужно было тянуть свои руки и лапы, у меня на руках и лапах были вы, и вы плакали. Если я говорил, что собираюсь уйти от вас, вы плакали громче. Я оставался.У вас было всё, у меня — ничего. Только терпенье.
 

И кто-то еще после этого говорит, что можно любить сильнее...

___________________________________________________________________

В самый короткий день в году, в день зимнего солнцестояния, мне исполнится сорок лет.
И у меня нет сил ждать ещё десять, чтобы превратиться в человека.
У меня вообще больше нету сил ни в кого превращаться.
Ни в мальчика, ни в девочку, ни в женщину, ни в мужчину, ни в говорящего с Небесами, ни в старика, ни в учёного. Меня загнали в нору — из которой я могу только скалиться и лаять (впрочем, и лаять я уже не могу, только глухо ворчать оттуда — и защищаться: приседая на задних лапах, мордой к входу в нору, задом к глухой земляной стенке, — защищаться до последнего).
...Когда кицунэ получают девять хвостов, их мех становится серебристым, белым или золотым. Это — просто прекрасно. Это — замечательный выход.
Хочу быть белым, золотым и серебряным.... Серебряным, белым и золотым....
Поэтому давайте считать, что вот эта пыльная грязная тряпочка с девятью хвостами — это мой вам подарок.
На шапку.
А чё? По-моему, вам идёт.