В этом году слишком много ноября.

Красная полоса на термометре словно нарисована.

Просыпаешься не от сна, а от свиста татарина.

Не хочется открывать глаза: жизнь не похожа на лиманы Испании.

Но слишком многое нужно сделать:поставить галочку в окне "поэзия",

приделать к бритвенным лезвиям, которые подарила мать

оригинальные ручки, потому что прежние от Gillette

потеряли новизну конструкции: две недели не брился.

Щетина уже видна на тени профиля, отбрасываемой

от круглосуточно горящей китайской лампы.

На кухне слишком много календаря,

Натюрморта с увядшими яблоками слишком много.

По радио диктор повторяет забубенное стихотворение,

спасая русский лиризм от геометра Бродского,

И поёт певица, которая совершенно точно тебе никогда не даст, фантастическим голосом.

Звякнул тост, надо завтракать и как-то бороться с курением - бросить на Новый год?

Но прежде с никотиновым голодом.

Когда добиваешь последнюю пачку Davidoff Gold,

душа выгибается как в порно.

Слишком ноябрьским утром, слишком нарисованным.

Скорее бодлеровским, чем а-ля Болдино.

Селянка перед каждым Новым годом просит сходить с ней в павильон "Культура" и соседние с ним, кроме "Армении", где ничего не выставляется, а проходят только коньячные дегустации. Селянка богата и её интересуют французские гобелены и ювелирные украшения; впрочем, её интересуют также калининградские камни, забыл, как называются. Жёлтые. Забыл, хотя купался на Куршской косе с одним натуропатом, Прокловым, и мы искали их в песке.

Раньше мы с селянкой добирались сюда семнадцатым трамваем и согревались глинтвейном и чаем возле катка. С тех пор многое изменилось.

Я раскусил коварство гололёда и форсирую двигатель на третьей, низкой передаче: так, борясь сама с собой, моя Аvео лучше справляется со скольжением.

Я только что произнёс философскую истину.

Обгоняю подрезавший меня до этого "Гелентваген", потому что он забился в тот ряд, в который, я знаю, соваться не стоило. Кто много ищет, тот ничего не находит. Мало быть сильным, нужно быть ещё и ловким. На некоторых участках Сельскохозяйственной улицы селянка протестующе попискивает. Подъезжаем к воротам ВДНХ, их можно теперь называть Триумфальными.

ВДНХ теперь - зона, свободная от шашлыков. Есть слово "тотальный", а есть "повальный", и здесь, среди чертогов - вершин ампирного зодчества повально звучит "Иван Купала". На крыше фургончика, в котором продаётся медовуха, пританцовывая, бьёт в живые барабаны девушка под запись музыки, которая приводит меня почти в языческое возбуждение. Я невольно тяну селянку ближе к фургончику, чтобы заглянуть девушке под юбку.

 Лица прохожих - добрые, открытые, почти только русские. Всё хорошее, что есть во мне, - это русское. (...)
Но сначала мы заходим в центральный павильон, где продаётся понравившийся мне травматический пистолет. Потом, по выходе на улицу, я, оглядываясь на безлюдной заснеженной площади, говорю: "У нас ведь в России есть свой Бельведер. Вот здесь если летом орнаментом высадить цветы и вышвырнуть торговцев из павильонов, не потребуется искать фондохранилища для музеев".

- Нет, это далеко не Бельведер, - замечает селянка.

(На этом месте мы с ней вечно ругаемся, поэтому я не спорю с ней.)

- Где тут твоя "Культура"?"

- Тама.

Деревянная резная дверь в три человеческих роста. В зале павильона потолки такие, что захватывает дух. На стене написано красными буквами: "Культура - посол мира".

 Когда я вхожу в этот зал, я нащупываю в кармане пистолет.

Сюжет этой детской страшилки очень прост и укладывается в одно предложение: Однажды спартаковские болельщики повесили маленькую девочку на красно-белой ленте, когда на вопрос, за что она болеет, она не сказала, что за "Спартак".

Сегодня на перекрёстке, возвращаясь из своей деревни, хорошо откатав по коварной дороге, уже возле дома вдруг повернул, не дождавшись "стрелки". В сущности, шёл в "лобовую", но Бог отвёл. Кажется, кузов гремит от мороза. Купил быстроразмораживатели для замка, стёкол и дворников, телескопическую щётку, чтобы не пачкать новую дублёнку, и парфюм для салона.

В дискаунтере "Золотого Вавилона" вообще накуплено новогодней ерунды на двадцать тысяч.

В "Золотово" спал плохо, было холодно в доме при минус шести на улице. Навёз дров и на фасаде летней кухни повесил электрогирлянду. Всё готово к приёму гостей. Только с буржуйки, обложенной кирпичами, отвалилась штукатурка.

Ночью светит дивный узкий месяц.

В декабре по традиции снижаю градус выспренности.

Планку высокого стиля, служащего для меня в основном защитой от дурака. Но при этом я не настолько самонадеян, чтобы выдавать свою манерность, которая приведёт меня когда-нибудь разве что к вершине маньеризма, за высокий стиль.

Потому что сбрасывая упомянутую планку, я неизбежно скатываюсь к амикошонству (франц. ami «друг» и cochon «свинья»).

Просто же быть развлекательным и доступным, без крайностей, мне не удаётся, потому что я умный.

Я бы никогда не написал про "дырку в попе", как известный автор, рейтинг которого поднимают не очень притязательные женщины.

Точнее, может быть, и напишу, но цитировать будут не дырку.

Но я стараюсь изо всех сил быть понятным себе и другим. И теперь, в оставшиеся три недели этого года, обещаю себе приложить все усилия, чтобы не быть глубокомысленным. Хотя это невозможно.

Всё кажется мне аллюзиями на тему моих мыслей. Я хватаюсь за остатки литературы - бумажные артефакты, которые встречаются мне в вагонах метро у стройных и сосредоточенных женщин. И если за последнее время я не добыл ничего, то это оттого, что женщины сидели слева, а левый глаз у меня был подбит в драке и плохо видит, или естество читательницы занимало меня больше.

Современную литературу я не читаю. У меня мезальянс с ней. На даче Чехова держу под кроватью и этим довольствуюсь.

VS недавно заставила меня задуматься, когда спросила: "Что мне почитать?" Почитай, говорю, Колядину: вернула в литературу массу архаизмов - например, "елда" и "манда", получила "Русский букер". "Колядина? Фамилия не внушает доверия", - поморщилась VS, и смотрю - закачивает "Молот ведьм" на свою электронную книгу.

Мне так бывает страшно влюбиться в другую женщину. Нет, это невозможно.

Потому что везде у нас завелись жучки. Много жучков, но мало скарабеев. Вот какой-то башкирский чиновник запретил в интернете мемуары Муссолини. Не надо смеяться, я специально поторопился посмотреть: мемуары унылые и негипнотичные, в смысле влияния даже на экзальтированных потомков. Примерно то же, что дневники Геббельса. Скука. И главное - экстремизма не больше, чем в самом слове "фашизм", и уж точно меньше, чем в сурах Корана (http://www.liveinternet.ru/users/2669395/post143317122/). Но зато теперь башкирский чиновник - то ли Ахмет Асхатов, то ли Асхат Ахметов - звезда регионального масштаба. И думается, освоены определённые государственные деньги башкирскими языковедами.

Башкирский чиновник в запрете сем равен вельможе, sic!

И всё это - преследующий меня несколько дней курьер (с презентом в чёрном кисете), блонда-менеджер (с бейджиком "Алина"), кошёлка на чёрном диване (с дикцией механической куклы) - было слишком мрачным и пугающим, потому что я впервые оказался в автосервисе, куда приехал без представителей, обычно в таких делах сопровождающих меня, тем более в такие панические дни, - и всё без сомнения указывало на измену. Что моя мадонна, уехавшая от меня в Питер, завернула в Кингисепп, что курьер возьмёт с меня неустойку, что блонда в упор не видит на мне милитари-дублёнку с блестящей кожей, которую я купил на Петровско-Разумовском рынке... Что разворот на Ярославке я не пропустил лишь случайно.

И противоречащая метеосводкам прозрачность дня, и приступы чрезвычайной адекватности - явные признаки начинающейся болезни (все наиболее страшные болезни начинаются с прояснения сознания), и неразделённость самых интимных мыслей о смерти ни с кем из живых и ближних (VS не в счёт, её предназначение не в этом); а также ощущение, что, опоздав в автосервис, я опоздаю на "Автозаводскую", опоздав же на "Автозаводскую", - опоздаю на "Краснопресненскую", - спровоцировало меня думать, что сейчас что-то во мне сломается, что-то щёлкнет, что-то надломится и послышится скрежет перекошенного механизма, грохот и лязг металла, и замрёт жизнь, и вспыхнет электрический разряд, и разольётся горящее топливо, и соберутся зеваки, и станут показывать пальцами, и рухнет мой маленький индивидуальный мир, моя взлелеянная годами аутентичность в геену огненную...

Всё было вокруг - словно чёрные дыры измены. Антрацитовые всполохи пустоты. Астенические карлики Галактики. Шампанское за 96. Приближающееся зеро Нового года.

Если бы не огромные голубые глаза автослесаря.

Который вышел из цеха, протянул мне бумаги для подписи, дал свою визитку и попросил ключи. От Aveo-девять-пять-пять.

Но перед этим он посмотрел на меня с той внутренней болью, которую ни с чем не спутаешь. Это был знак той же неразделённости, с которой я сам ношусь по жизни, пропуская нужные мне стрелки и съезды. Растерянный взгляд человека, ищущего в другом похожую на свою отметину. Боль от неискоренимой константы своей порочности, каждодневной готовности к порицанию. Боль не от страдания, а от причинения: опосредованная, извращённая, этически запутанная, - похожая на боль переусердствовавшего палача.

Наверное, я злоупотребил зелёным чаем с жасмином и мятой сперва в "Шоколаднице" на "Баррикадной", а потом зимним чаем с калиной дома, но мне приснилось, что после заката я отправился в полузатопленной лодке вверх по реке: то ли разгон взял хороший, то ли поймал противотечение, но мне не требовалось даже грести. Река становилась всё глубже и чернее и поднималась по ущелью в предгорья. Наконец, уже на плато, я вышел из воды, и мне посчастливилось не только повторно увидеть заходящее солнце - сворачиваемый веер его лучей, но и, в стоящем на обрыве домике, разглядеть в темноте то место, где, должно быть, спала N.

Я проснулся, вышел на кухню, выкурив сигарету обдумал сон и вернулся в спальню, чтобы заснуть уже со спокойным сердцем.

Во сне мне нравится созерцать спящих.

Паническая атака - такая злая штука... Описать её кажется невозможным, снаружи её, наверное, не видно. То есть, может, и видно, по блеску в глазах, тревожной жестикуляции, быстрой ходьбе - словно бегу на морозе, но всё это можно списать на невыспатость, усталость и декабрь. Типично мужской ли это страх, когда хочется спрятаться в другом теле, или сезонный - в теле запотевшей апрельской скворешни, кто знает..? Но подспудно ожидаешь: страшно будет утро, а не эта ночь.

...Второй удар пришёлся на важный день пятницы, когда мне нужно было сделать ТО.

Сила этого удара рассеялась по всему дню. Сначала я полночи переписывался с Энни, понимая, что не засну, поскольку во время панической атаки не могу заснуть без женщины или хотя бы её умозрительного присутствия. Потом я свалился и проспал всего около полутора часов, проснулся и искал на полу мобильник. Его я не нашёл, хотя даже вставал и включал свет. Хорошо, подумал я. По самым приблизительным расчётам, мне осталось спать ещё полтора часа, и когда заведённый в телефоне будильник зазвонит, я найду его.

Всё дело в том, что я не помню не только номер своей машины, но и номер своего телефона. Больше того - я не запоминаю ни номеров, ни чисел, ни цифр. Ни анекдотов, ни имён только что представившихся мне людей. Я не помню секса с бывшими, не помню вчерашнего дня и дня сегодняшнего прошлого года. В сущности, я вообще почти ничего не помню.

Наконец я услышал его, возобновил поиски. Он оказался под кроватью. Но я чётко знал, почему среди сна начал искать его: я услышал сквозь сон, как он свалился на пол (я положил его рядом с собой) и из-за этого проснулся. Каким же образом он оказался под кроватью, за ящиками с инструментом, - мне неведомо.

Наутро я не был особенно деморализован, тем более что о странном местонахождении телефона задумался гораздо позже, когда рассказывал об этом в курилке на основной работе Хельмгольцу, который осторожно высказал мнение, что телефон мог сам запрыгнуть под кровать. Но это было бы невозможно. Моя кровать стоит на подиуме.

Утро было красивым, розово-солнечным. И морозным, судя по неподвижному крепкому дыму из труб в окне. Я съел даже котлету.

Неприятно было только то, что выехав со двора, я тут же попал в пробку и уже с Северянинского моста у меня появилось предчувствие, что разваливается как карточная колода график моего дня.

Впрочем, в сервисе ничего особенного не произошло, исключая несколько моментов. Во-первых, сперва по ошибке я зашёл в салон "Пежо", и девушка указала мне на другое здание, "серое высокое". Во-вторых, за мной уже несколько дней по всей Москве гоняется курьер с заказанным VS для кого-то подарком, и уже когда я расположился на кожаном диване возле стойки инженеров, чтобы или подремать или заняться вычиткой кое-каких материалов, он позвонил мне и я вынужден был оправдываться перед ним, как мальчишка. Мне жаль его - бегать по такому морозу. В-третьих, ко мне на диван подсела кошёлка в застиранных джинсах, она даже сдвинула жопой диван с места. Воспользовавшись случаем, я рассмотрел её и понял, что это бизнес-алкоголичка; при виде таких как она мои мысли автоматически начинают крутиться вокруг идеи сегрегационных лагерей, которые проходят сейчас апробацию на Плещеевом озере. Она разговаривала по телефону с разными абонентами, иногда переключаясь прямо в разговоре с одного на другого, и я чувствовал, что меня сейчас стошнит от психоделического тембра её голоса. Она звонила дерматологу, советуясь с ним по поводу сыпи вокруг крыльев носа её ребёнка, записалась к массажисту, несколько раз звонила мужу и жаловалась, что молодой человек, помявший её машину, оспаривает "каждую копейку". Прозондировала почву у знакомых, где они собираются справлять Новый год. И позвонила подруге сказать, что купила шампанское по 96 рублей (почему-то эта цифра мне запомнилась). Я часто выходил на улицу покурить.

Но большей неожиданностью для меня стало то, что со всей очевидностью в меня влюбился автослесарь.

Во время супервеломногодневки в Крыму на очередном её этапе (а именно - на крутом подъёме к перевалу) я, обгоняя какого-то спортсмена c cимволом W на майке, привстал на педалях. Он выглядел сильно утомлённым и сказал мне тихо вслед на немецком: "Ты так долго не проедешь".

- Это почему же?  И как это: "так"? - крикнул я ему, оглядываясь.

- Вот так, стоя как в стременах.

Я снисходительно сбавил скорость и позволил ему нагнать меня: давно не слышал немецкую речь - со времени своего нелегального пребывания в Вене. Насколько это было возможно, мы обменялись ещё парой-тройкой фраз. Внезапно он предложил мне сойти с дистанции в районе перевала и прогуляться по известному только ему маршруту. "Отличная мысль, - согласился я. - Если это не связано с гомосексуализмом".

- Здесь недалеко, - ответил он. - И у меня нет секретов: я говорю о пешеходной тропе в долине Привидений.

- Всегда мечтал побывать. Да и вообще надоела гонка и ехать гуртом.

В долине Привидений мы оба спешились, спрятали велосипеды в кустах и пошли по направлению к фигурам выветривания.

- ... Всегда мечтал здесь побывать, - повторил я, но уже со слезами восторга на глазах. - Всё как-то не доводилось.

- Вот и я говорю. Только для того и нужно было участвовать в масс-старте, чтобы увидеть этот Стоунхендж.

Мы решили отправиться вглубь полуострова. Начался сильный дождь, и мой проводник предложил, когда мы подошли к горе: "Cпрячемся в грот". Я посмотрел на него удивлённо, потому что никакого грота поблизости не наблюдалось. Но он вывел меня из недоумения, когда взял в руки булыжник и начал выдалбливать в скальной породе нишу.

- Здесь очень рыхлый камень, - пояснил он. - Как ракушечник.

Через несколько минут, когда в результате его работы ниша была уже достаточно поместительной, чтобы в ней могли спрятаться двое, я набрался решимости и спросил незнакомца: "Как тебя зовут?"

- Ассандж, - ответил он.

И в этот момент из ниши выползла потревоженная им змея.

Предложить на выставку запретного искусства Марату Гельману или всё-таки сделать ремонт к Новому году?