Да, я грузин наоборот. То есть сейчас, когда Миша с помощью кавказской диаспоры в Европе пытается зарубить нам Сочи-14, я наоборот. Потому что нам хотят записать в зачётку ещё один геноцид - черкесский, а этот приём до боли знаком. Но российские чиновники успокаивают: "Собака лает - караван идёт", - будет построен город-сад в Красной поляне.

И хотя я не только завёл себе щенка как у нашего премьера, но готов и самого премьера поцеловать в лоб, - я коллаборационист наоборот. Никто не может мне сказать, что я какой-нибудь Кононенко. Вместе с тем разве у междустрочного читателя возникнет мысль, что меня всерьёз занимают вопросы политики и власти? Конечно, они меня занимают, но только от переизбытка тестостерона.

Бывает и наоборот: идёшь по Большой Грузинской, а впереди девушка, с самой площади Восстания, в мини-юбке, и никак её не обогнать... вдруг резко разворачивается и возмущённо на тебя смотрит. И ведь не докажешь, что был углублен в мысли в рамках политеса! Не докажешь, что нарочно смотрел в сторону и думал о славянском фундаментализме!

Когда же в русскоязычных блогах разносится весть о праздновании дня свободы на Украине, я этого не могу не заметить. Ведь там, опять же в русском - ялтинско-севастопольском анклаве родное гнездо. Я вспоминаю, что моя имперская любовь многажды страдала от неразделённости. Речь не только об Украине, но и Белоруссии. И в тех случаях, когда жизнь сталкивала меня соответственно с оранжевыми и джинсовыми визави, я терял в общем-то милых и симпатичных знакомых. В первом случае это был молодой учёный и переводчик, во втором - подающий надежды поэт.

...Предприниматели с Банковой улицы стекаются на майдане и перекрывают Крещатик. Причём, судя по репортажам, солидаризуются с греческими банкротами и французскими бузотёрами. "А это означает, что украинское общество понемногу избавляется от советского инфантилизма, взрослеет", - констатирует очевидец тоном вступающего в жизнь пубертата. Но лучше смотреть на ножки, чем на провинциальный европоцентризм. По крайней мере, я не один так считаю:

"Украину я очень люблю, у меня оттуда отец. Украинский был для него вторым родным языком – но я его совсем не знаю. Еще мне безумно нравятся украинские девушки, для знакомства с которыми у меня есть специальный почтовый ящик odichanie@yandex.ru. В принципе девушка может прислать туда фотографии и резюме, даже если она не с Украины. Конфиденциальность гарантирую".

2010. 21 ноября

Выпал первый снег, а значит, можно смело похерить мысли об эмиграции и вообще бегстве от самого себя. После первого снега не вздрагиваешь, когда на почту приходят списки вакансий, на которые ты подписан. После первого снега становишься радостно-индифферентным, в традиционной терминологии - светлым. Снег покрывает всё, в том числе позор прежних дней. Снег в России популярней Иисуса Христа.

Так повелось, что праздник души по нему случается утром. Даже если снег выпал вечером или как-нибудь наобум. Первым он считается тогда, когда утром подходишь к окну... нет, даже не подходя к окну, а по особенному свечению в комнате, по особенной тишине определяешь: он есть. Случился. Первый.

Что такое фосфоресцирующий планктон под звёздами Млечного Пути по сравнению с лебяжьим пухом под Медведицей и Кассиопеей? Кто сказал, что самое большое хранилище пресной воды - озеро Байкал? Самое большое хранилище пресной воды - чаша северной страны. И вот, он едет с тобой по густо посыпанной снегом трассе, по радио - "Белый снег, серый лёд" - поёт Цой, а машины ползут медленно, словно водители - наркоманы. Он (уже не король и даже не принц дороги, потому что резина - летняя) говорит, что Цой, оказывается, - уже ретро, и ты соглашаешься с ним, потому что, действительно, это очень странно, как это: Цой - уже ретро, это ж было недавно. Вот если бы Лев Лещенко считался ретро, ты чувствовала бы себя значительно моложе. Что и говорить - было бы совсем славно, если бы ретро считался Лещенко Пётр. Но кто сейчас знает про Петра Лещенко, который уже архаика? Однако ты говоришь ему: "Мне впервые показалось, что это песня про Иерусалим". Он удивлённо смотрит на тебя, и ты киваешь ему уверенно. Да-да, про Иерусалим. Он начинает думать, хотя на ум ему приходит другая песня - "Город золотой": "Почему Иерусалим? Ему две тысячи лет?" - "Не важно". И тут их разговор прерывает голос диджея, передающего, что завтра будет крепкий ноль. Не просто ноль - крепкий.

Первый снег - на то он и первый, чтобы вдруг начать всё с чистого...

2007. 21 ноября

Когда теряешь много крови, в ушах стоит уверенный мерный шум. Он так красив, так преображает мир вовне. Так медленно, сладко падает первый снег, с небес спадает благодать, всё становится спокойным. Смотреть и смерть – одного корня. Язык прогрессирует в сторону сужения, редукции, инверсии, выхолощения, извращения. Медведь – ведьмедь и т.д. Нет-нет, и появляется в моей жизни тихий ангел, бесполезный в долгосрочном прогнозе, но очень нужный, в меру невменяемый, нематримониальный человек. И неизвестно, кто кого спасает – я его или он меня. Сморенный сном, он приклоняется к моему плечу в такси и дремлет, рваным взглядом оглядывая ровную цепь огней акведука за окном. Но только он не знает, что поле перед акведуком – великолепная английская лужайка, вполне приспособленная как для утренних моционов, так и для глухих ночных убийств. На этом водонапорном мосту могли бы разъехаться два экипажа.

2008. 20 ноября

Пойду ещё за одной в магазин. Этот ёбаный снег ссыпался с неба всего 10 минут, и небо прояснело, но она сказала: "Какой ты, однако. Не Эдуард". Эта шутка, понятная для людей, разбирающихся в южноосетинских событиях, вывела меня из себя. А был снег крупный, частый, стремительный. Мы стояли с котом перед окном. Я сварил четыре картофелины. Мне хочется уйти, а уйти некуда.

2009. 20 ноября

(...) Она рассказала, что на Новый год в Таиланде в холлах выставляют, естественно, искусственные ёлки, а также специально наряжают для русских Дедов Морозов в резиновых сапогах. Почему в резиновых? Потому что других сапог и тем более валенок в Таиланде нет. Ну а пьяная женщина в доме - всегда праздник.

Суслов нашего времени в публичном докладе распространил мнение, что через 10 лет к власти придёт респектабельная оппозиция. Таким образом, существующая аттестована как мудовая.

Думается, такой прогноз он справедливо сделал на основании генезиса оппортунистических движений, которые, отбросив попытки создать национальную идею, вовлеклись в возню с мигалками, просроченными продуктами, пробками, гостиничным комплексом в Козихинском переулке, памятником Петру I, милицейским ребрендингом и т.п. важную для страны возню.

То есть отмечен успех в переключении внимания оппозиции с мировоззренческих вопросов на правозащитные и вообще охранительные.

(...)

Больше всего жертв попадается на перегоне "Белорусская" - "Новослободская".

"Новослободскую" боковым зрением распознаёшь по пламенеющим витражам, "Белорусскую" - по зефирной фактуре полусводов.

- Врач сказал, что удар был не очень сильный, кость не задета.

Читательницей была женщина в светло-жёлтой замшевой куртке (в замше я не могу быть до конца уверен, потому что не очень разбираюсь в разновидностях одёжного материала). В моём деле нет проходных цитат - я не гнушаюсь беллетристикой, но, кажется, появились новые, на сей раз внутреннего свойства опасности.

Когда она тоже вышла на "Проспекте Мира", у меня появилось желание пойти за ней. Поднимаясь по ступенькам перехода с нерегулируемым противопотоком, по лестнице с парадом, как правило, умопомрачительных задниц, я увидел её в толпе немного сбоку и некоторое время держал в поле зрения, одновременно вспоминая, что подобной методики придерживались рецидивисты из моего детства, когда отслеживали местожительство человека по номеру квартиры, написанному почтальоном простым карандашом над "шапкой" газеты, - с той лишь разницей, что я владею только психологическим портретом жертвы и вооружён только цитатой, которую могу использовать как пароль для взлома её незащищённой души... Что за дьявольщина!

Когда-нибудь я скажу: это была феноменальная беспафосная осень. Впервые я не ждал снега. А может быть, отныне и навсегда отказался его ждать, приученный к аномалиям. Лишь в дальнем уголке души предчувствовал, что вот сейчас, когда прекратились дожди, ему, вероятно, самое время, потому что он выпадает на сухую землю.

Все новое давалось мне этой осенью спокойно и легко. Всё, что не давалось мне никогда, продолжало не даваться: некурение в гостиной, например.

В этой вопиющей бессобытийности, когда ударяешься в аналитику, особенно понимаешь, как непросто писать офлайн. А точнее, как непросто править в офлайне всё то, что было когда-то написано онлайн.

Когда-нибудь, обратясь к этому тексту, я поймаю себя на желании и здесь поправить и вставить слово: ...он выпадает на сухую затишливую землю.

Сегодняшнюю добычу трудно переоценить, ведь я украл цитату из книги, с которой когда-то и сам был знаком. Симптоматично, что жертвой была не девушка и не женщина, а молодой человек. Это случилось, как и вчера, в районе пяти, но на Кольцевой линии. Парень был с "плюсом", то есть с дальнозоркостью, и держал книгу на слегка вытянутых руках. Я стоял у дверей, не шелохнувшись, потому что по графике букв, или, лучше сказать, по шрифту, а также по качеству бумаги и обложке угадывал будущую гордость своей коллекции - артефакт, упустить который было бы больше чем преступлением - ошибкой. Но я не приближался к парню, как не приближаюсь больше ни к кому, потому что отныне мне стало казаться, что про меня могут знать. И чуть не выругался про себя, когда его, как только я стал разбирать первые слова в начале облюбованного абзаца, оттерла от меня хлынувшая на "Белорусской" толпа! Но тут же мой гнев сменился изумлением, потому что парень - невысокий, с рюкзаком за спиной, прорвался обратно, встал прямо передо мной и углубился в чтение - так, что я, всего лишь едва приподнявшись на мысках, прочитал:

Если техника, если объём материала Игры выросли с её начальных пор бесконечно и если в части интеллектуальных требований к игрокам она стала искусством и наукой, то всё же во времена базельца ей не хватало чего-то существенного...

Вернувшись домой, я спешно достал книгу Гессе - правда, в другом издании, открыл эту страницу и перечитал её. Не имея времени привести тот абзац целиком, успеваю только записать его заключительную фразу:

Технику и опыт созерцания все члены Ордена и игровых общин приносили из элитных школ, где искусству созерцания и медитации отдавалось очень много сил. Это предотвратило вырождение иероглифов Игры в простые буквы.

Внезапно услышал по TV сегодняшнюю проповедь Гайнутдина, где он заявил: у русских появился страх. А именно - русским якобы беспокойно оттого, что 2 млн "московских" мусульман нуждаются в мечети на Волжском бульваре. Гайнутдин не впервые шантажирует коренных москвичей многочисленностью представляемой им религиозной диаспоры.

Но легитимны ли эти 2 млн, чтобы могли иметь претензии к столичной власти и коренным жителям по дефициту мест отправления их обрядов? Легитимен ли сам шейх Равиль Исмагилович как проповедник? Ведь известно, что на организованном Т. Таджутдином Съезде мусульман России и европейских стран СНГ 17 января 1995 года в Уфе Р. Гайнутдин был объявлен отстраненным от обязанностей священнослужителя "за поддержку раскольнических действий арабских организаций, за нарушение канонов традиционного ислама".

Гайнутдин выразил волю критической массы нелегалов, используя религиозную трибуну для негативных высказываний с национальной категоризацией, а это ставит под сомнение не только его авторитет как духовного лица, но и его правопослушность. Упомяни он христиан, а не русских, - здесь было бы больше политеса. Ведь для православных мусульмане были и остаются язычниками (...). Однако факт, что Гайнутдин перегнул палку, возмутила, кажется, даже антиклерикальную часть общества. Которая ввиду нашего огромного общего атеистического прошлого по-прежнему в большинстве.

Вот евреи молодцы: они носят кипу, которую считают аутентичной куполу храма. Это сакральный способ перманентного присутствия в храме для тех, кто не имеет стационарного молельного дома и не может быть уверен в своём долговременном пребывании на ментально чужой для них земле.

Рука вцепилась мёртвой хваткой в щепку... Кинг. Крашеная блондинка. Калужско-Рижская линия, примерно пять вечера.

В мире так много людей. Их много даже если сидишь дома. Тесно от воспоминаний о людях. Вчера вышёл на улицу встречать друга, ночи ещё не антрацитовые, но уже кромешные, и мы долго тщетно крутились вокруг керосинной лавки. Он говорит по телефону: вижу трансформаторную разрисованную будку и отдельно стоящий магазинчик. Да! говорю я, стой там, это керосинная лавка. Там заправляют "летучих мышей". Когда слышу запах керосина, вспоминаю бабушку. Вместе с ним запахи укропа, какао и креозота для меня сродни галлюциногенам. Обонятельная среда детства оказались более памятной, чем летучая среда зрелости. Вспоминается, как сестра везёт меня на санках, я смотрю в резные окна изб, за которыми горят миньоны ёлок... сейчас те, кто, например, в Италии удивляется электрическим свечам в храмах, забывают о том, что электрогирлянды на новогодних ёлках символизируют живой огонь...

Если бы я был селянином, я открыл бы какую-нибудь такую архаичную лавку - можно скобяную, текстильную или свечную, чтобы иметь возможность поговорить с каждым покупателем о его жизни. Чтобы это было местом встреч людей. У меня за ухом был бы карандаш, в кармане мел, а через шею перекинут из клеёнки сантиметр.

Но я горожанин и о жизни людей почти ничего не знаю.

В мире их столько - живущих и живших, что очень трудно и заставить себя всех запомнить, и самому запомнить многих. Достаточно запомниться одному - сакраментальному человеку, только выбрать такого, который не то чтобы символизировал всех людей, но горел очень похоже.

Пацаны, бывает такое западло? Звонишь ей и говоришь: сейчас приеду. Помою машину - и приеду. А то вся чёрная. И так и сделаешь. Только заедешь по дороге в соседнюю деревню - Коле помочь дверь поставить. И на предмет электропилы намекнуть - мол, понадобится в следующие выходные.

У Коли во дворе на бетонной дорожке кляксы от черноплодной рябины. Ковёр с самой весны сушится на плетне - выветривается от котов. Коля эту дверь прилаживает с утра. На месте снятой висит штора и теплозавеса шпарит во весь накал: счётчик Коля подкручивает. И самогоночкой от него потягивает. Как настоящий гэбист, он смотрит на дверь испытующе, склонив голову в опилках.

К примеру, сперва даже не подаёшь виду, что торопишься. Напротив. Я, говоришь Коле, так хорошо бы в бревне не вырезал. Раз пять бы её приставлял, прежде чем встала б. Глаз-алмаз, ё, Коля.

- Ни хрена, - сказал бы Коля. - Что-то вон там не влезает.

И пальцем что-то шерудил бы в отверстии вставленной в проём коробки.

- Ты что, её к гипсе привязать хочешь? Да она отлично встала. Смотри по уровню. С порогом заподлицо, а сверху на себя сыграешь. Я не потому так говорю, что тороплюсь, просто сразу видно: славно ты проём вырезал. А то, что щели, - запенишь.

Коля однако шерудил бы пальцами и высматривал бы что-то в щелях. А ты стоял бы как дурак и думал бы о том, что у него вся голова в опилках, и тебе становилось бы по-осеннему грустно.

Слава богу, допустим, вышла бы Марина и спросила бы: подметать можно? Можно, сказал бы ты ей, только дверь не урони - не укрепили ещё.

Если бы это всё. Коля бы стряхнул опилки с головы и сказал бы: помоги, мол, телевизор из машины вынести.

("Ого, это где такой украли?")

- Резину поменял, Коль?

- У меня всесезонные.

Хорошо живёт гэбист Коля. Телевизор, скажем, несёшь с ним в гостиную, а он, гад, ни в шкафной отсек не вписывается, ни на каминной полке не умещается. Да поставь его в зимний сад, - предлагаешь Коле, нимало не горячась. Но тут опять бы появилась Марина и сказала бы: я так и знала, несите его на второй этаж. Осторожно, ступеньки скользкие.

...И так загвоздка на загвоздке, и приезжая к ней уже в темноте, в прихожей замечаешь в её открытой сумочке начатую упаковку always.

Хуже всего дело обстоит с макулатурной бумагой: буквы сливаются с мелкими чужеродными вкраплениями - видимо, плохо переваренными в бумажной массе остатками предыдущих цитат - искрят в глазах как зерна в марихуане.

Уже на платформе мои ноздри раздуваются от запаха девушек в цвету, я подставляю стреляющее отитом ухо Крейцеровой сонате или маршу Радецкого, мечтаю о жизни взаймы, рассчитывая на Ремарка, который на самом деле Крамер - тот ещё жмот, и обращаюсь к стоящей рядом, поджидающей поезда незнакомке - округлой, с веснушками во всё лицо - с провокационной фразой безумца из Гамсуна: - Вы потеряете книгу, фройляйн... Она тут же спохватывается, ищет книгу, которой у неё нет, и даже пуговицы её плаща смотрят на меня как испуганные глаза, она представляется мне книжно-знакомой, или в крайнем случае виртуально знакомой, как Марта, и кажется даже, что она смотрит на меня с тем трогательным прищуром узнавания, который вызывает желание закрыть ей глаза ладонями, чтобы помочь себя идентифицировать - по всем правилам игры, заведённым только у очень близких людей... Конечно, это всего лишь книжная версия моего бескомпромиссного ежедневного поиска чужих плохо лежащих мыслей, среди которых я хочу найти такую, которая позволит мне навсегда прекратить этот поиск.

Пусть кто-нибудь сказал бы мне: "Эй, это моя книга и я за неё заплатил. Кто уполномочил тебя заглядывать?"

Я ответил бы: "Книга твоя, но не ты её написал, и всё, что написано в ней, принадлежит не только тебе. А может быть, и тебе не принадлежит".

Я встаю у дверей, если нет мест, или сажусь, если место есть. В обоих случаях я полагаюсь на импровизацию. Я не налетаю коршуном на кем-то публично открытый текст, моя цель - насколько это возможно цивилизованно похитить цитату и удовлетворённо обмякнуть, потому что уже никто не отнимет её у меня. А потом вынести её из подземелья на белый свет.

Читать у соседки справа гораздо удобнее, чем у соседки слева: я правша, рекогносцировка по правую руку даётся мне проще.

Некоторые особы - а особы слабого пола самые читающие из транзитной публики - даже  облегчают мне задачу, держа в руках книгу словно на пюпитре; отношение к этому у меня противоречивое. С одной стороны, налицо благотворительный жест, с другой - этим жестом они поселяют во мне подозрение, что я разоблачён как тать.

К покушению на воровство люди очень чутки, особенно женщины. Они же сверхчутки к подглядыванию: сколько раз я наблюдал, как у читающей подрагивает верхняя губа или уголки губ - но совсем не потому, что она сдерживает артикуляционный рефлекс при вкусном чтении, а потому, что она силится не улыбнуться при обнаружении подглядывающего.

Высшим пилотажем в стратегии моего метросерфинга является выдёргивание цитаты у той, которая читает на эскалаторе: проходя слева, нужно замешкаться на мгновение под хорошо разыгранным предлогом, чтобы не задеть даже периферийного поля её зрения.

Подобной ценностью, что и добытые на эскалаторе, обладают цитаты, выхваченные у идущих в переходе читающих.

Если осень и на улице ненастье - ненастье чувствуется в метро, как будто искусственное освещение каким-то образом синхронизируется с пасмурностью, я никогда не мог найти этому объяснения.

Харрисон. Но, чёрт, эта серая бумага... И наконец:

- Вы больше никогда не будете отвечать на телефонные звонки в моём офисе: девушка у дверей в фиолетовой кофте, неправильно подобранной к ней сумочке - тоже фиолетовой, но с сильно выраженным розовым тёплым оттенком, и в сапожках цвета оргтехники.

Со временем я начинаю понимать, что в моём сознании радикально всё меняется, как синтаксис в только что приведённом предложении - в нём прямая речь и слова автора сделали рокировку, ибо естественнее было бы сказать: девушка у дверей в фиолетовой кофте, неправильно подобранной к ней сумочке - тоже фиолетовой, но с сильно выраженным розовым тёплым оттенком, и в сапожках цвета оргтехники: - Вы больше никогда не будете отвечать на телефонные звонки в моём офисе.