Левые сегодня провели очередной День гнева. Файером обожгли милиционеру лицо.

Площадь пустела на глазах. Товарищи Горина уже утекали через сквозной подъезд в “Елисеевском” и Тверской бульвар. Горели только окна домов, оборудованных генераторами. На дороге - расщепленные древки, битые пивные бутылки, текстолитовые забрала милиционеров. У центрального телеграфа кордон ощерился щитами. Пороховая гарь ползет под горку, на Манежную. Горин схватил ее за руку, они побежали по улице Неждановой - мимо Святого Вознесения, мимо Святого Патрика. И наступила ночь, в разодранных облаках проплывала налитая бессмысленным отвращением ко всему земному луна, как люстра за кровавыми как плащаница шторами. В черной пудренице неба, в перегнойной мгле – созвездия, и даже, возможно, Гончие Псы среди них.

У реальности нет ответного чувства к визионерам и вуайеристам. У реальности нет и чувства юмора. Она карикатурнее штампов Уорхола и гротескнее памфлетов Проханова. Накануне Дня народного единства предположительно левые сожгли микроавтобус предположительно правых - на рукоподатном расстоянии от Белого дома. Он по-прежнему стоит на Большой Грузинской.

Сегодня попались на глаза два интервью - двух мастеров пера.

Можно не торопиться делать скриншот страницы, я не о скинхедах.

Наоборот, о писателях. Первого зовут П., а второго И.

П. считает, что эгосерфинг сродни онанизму. Другой - И. - делится мнением, что тревожность Раскольникова - обычная биохимическая реакция.

И в таком разе буду ли я совершенным занудой, если продолжу свой рассказ о своём опыте обмана кофейных аппаратов? Нет, не буду.

Вообще, зачастую послушав мэтров, не получаешь искомого компрессионного удара, особенно если ты и сам умный.

Если ты умный человек и тебе неймётся как-то увериться в красоте жизни и мироздания.

Ведь разучиться быть умным невозможно, а послушаешь других умных, которые блистают схоластикой, из одного только озорства съехидничаешь: где жизнь и красота мироздания в этих откровениях? А между тем про первого мы знаем, что он никогда не даёт интервью, а про второго - что он загородный дом в ** области через суд отыгрывает. Где правда первого, всё-таки в данном исключительном случае дающего это интервью и таким образом совершающего, так сказать, Switch foot, мастурбационный пируэт? Где правда второго, который желчность героя Достоевского обзывает принципиально по-новому, какой-то латынью?

Ни утешения, ни шока, ни - главное - открытия не дают нам мэтры.

А ведь интервью восходит к исповеди. Жанру, которой предполагает разговор о соблазнах и грехах.

Мой грех: думал и я о Раскольникове. Пил он. Много пил - по частоте упоминаний в романе - достаточно, чтобы оставить в стороне разговоры о биохимии и тревожности. Пил Родя до утомления души, вот что.

Кто не помнит или не верит - перечитайте. Водку с пивом мешал перед преступлением усердно. Пил не закусывая и не морщась. И не только в означенный день, но и накануне и по умолчанию. Не спал - бредил, просыпался - брался за топор. Всё маляры мерещились, проститутки и Свидригайлов, который собирается в Америку.

Я, с тех времён когда пил как Раскольников, сохранил для памяти разорванную на мне иммигрантами любимую греческую футболку.

Драки, девки и кабаки - поздно уже делать скриншоты с этих страниц биографии.

Но никакой самопровозглашённый теперь беспафосный стиль жизни не защищает меня от глобальных провокаций.

Ведь оттепель. И невольно вздрагиваешь ноздрями. Даже директор метеоцентра Вильфанд в смятении - по лицу видно. И собираешься ей написать: соскучился, а она молчит и молчит. Это тоже её стиль. Она порядочная. И ты не в силах написать ей правду, ты ведёшь себя как плохой интервьюируемый, потому что правда в том, что звон в погремушках, а не просто соскучился.

Особенно в утренней скученности, в людской дефрагментации, когда запахи - любые, свидетельствующие о внимании каждого или каждой к своему телу, а следовательно, о привлечении к нему других, - ещё не улетучились. В самый пик часа, когда неумные люди агрессируют, вместо того чтобы проникнуться красотой мироздания.

Когда в книге на странице обнаруживается её животрепещущий каштановый волос. Когда, придя на работу, вынужден просматривать по долгу службы коллекцию Victoria's Secret... Когда, подняв голову, видишь слишком медленно снимающую с себя верхнюю одежду или слишком гимнастически потягивающуюся даже ещё не находящуюся в разработке сотрудницу. Когда в точке G офиса на тебя налетает новенькая, незнакомая с причудливостью поворотов здешних коридоров. Когда опять темно на пороге под дверью кабинета, откуда тебе не пишет по корпоративной почте та, с которой ты однажды слишком сильно ударил по тормозам...

Проверено: не удаётся обмануть кофейный аппарат, подсовывая ему вместо червонца двадцать евроцентов.

Всё очень просто: однажды кто-то уронит самый главный сервер сети, где-нибудь в Пентагоне.

И у тебя останется только пачка пожухлых фотографий. На которых ты маленький. С мамой на крыльце (мама в мини-юбке). Или в парке на Коньке-Горбунке из пустотелого железобетона. Или лезешь на яблоню с никелированным пистолетом под резинкой шорт.

Не будет бумажных свидетельств тому, что ты бывал на Гоа, прикасался к веслу на ботике Петра I, что бродил по светлым кладбищам Крита, прятался от дождя в соборе святого Витта.

Никому не докажешь, что до "Шевроле" у тебя была праворульная "Тойота".

Ты купил её у того парня-кладовщика из магазина на Крымском валу.

В этой пачке фотографий не будет ни одной из твоих бывших. Разве только самые-самые бывшие. С которыми почти ничего не было.

И заглянет тебе в глаза некто, и спросит тебя: "Кто ты? Куда собираешься?"

"Я бытописатель, по-современному - блогер, - ответишь. - Собираюсь сейчас на работу".

"Не надо никуда собираться, - скажет некто голосом, не терпящим возражений. - Нет больше ни твоих блогов, ни того, на чём ты мог бы работать".

Это прискорбно, подумаешь ты. Мне с утра пишет в аську подружка, она и так сердится на меня, что я мало ей уделяю внимания. А какую там погоду обещает Вильфанд? Шесть лет, целых шесть лет я писал в компьютер, и, возможно, что-то из написаннного оседало у кого-то в почте, но вместе с пентагоновским сервером полетели все компьютеры, ноутбуки, нетбуки и проч., а в электронных книгах всё уничтожил книжный троян. Всё, даже "После бала" Толстого. Какой урон, блеать! - воскликнешь и укусишь себя за фалангу указательного пальца правой руки.

Но, может, кто-то успел распечатать твои неприкаянные мысли, чтобы перечитывать их, воображая себе, что получает от тебя письма? Или заимствовал что-то из того, о чём ты думал, и издал книгу? Но кто? Аристарх Иванов? Элеонора Кацнельбоген? Хельмгольц? Кто они?

Легче найти того парня-кладовщика с Крымского вала.

И тогда ты пойдёшь по миру - подсматривать в чужие бумаги и книги, собирая свои неприкаянные мысли.

Всего лишь хочу подчеркнуть, что в России могут жить, а тем более отстаивать свою гражданскую позицию только физически подготовленные люди.

Потому что ежели не быть в хорошей физической форме, оппоненты замочат.

Это официальная догма нашего пусть далеко не первобытного строя.

Бьют у нас выборочно и неразборчиво, ожесточённо и хладнокровно. Всячески.

Бьют блюстители хорьков, боксёры престарелых охранников и профессиональные членовредители - заораторствовавшихся.

Бьют Киркорова, Поткина, Гельмана, Бекетова, Кашина. Даже папа появляется на публике с синяком под глазом.

Каждый блогер в нынешний суровый исторический момент задумывается: а нет ли у меня недоброжелателей?

Могут ведь избить. Некоторые даже, поддавшись ипохондрии, заказывают избиение самих себя.

Наиболее многострадальной стороной по части избиений у нас считается четвёртая власть - пресса.

А именно - журналисты. Но кто такие журналисты? Репортёры? Розовые кофточки? Корреспонденты? Колумнисты-статейщики? Эксперты-аналитики?

Но, кажется, всем известно, что журналистов сейчас в чистом виде не существует и аудитория газетчиков порой уже, чем топовых блогеров ЖЖ.

Вместо журналистов - авторы, овладевшие нехитрыми приёмами копирайта, компиляции и отрицательной риторики.

Занятие же словесной комбинаторикой дарит ощущение миссионерства.

Вот это ощущение и сгубило отца Даниила Сысоева, позволившего себе в блоге уповать на то, что Бог не выдаст, ислам не съест.

Но за него отомстил его профсоюз, а здесь воспряла четвёртая власть. И здесь больше позорного лая.

Гусева - редактора газеты, публикующей объявления сутенёров.

"Известного на весь интернет" коллаборациониста Кононенко.

Битого Гельмана - на небитого Якеменко.

Человека-спаниеля Венедиктова, публично постукивающего следователям на "молодогвардейцев".

Опять же, очень зыбка граница между славой миссионера и городского сумасшедшего.

Всякий журналист является завсегдатаем знаковых кабаков, но не всякий завсегдатай знаковых кабаков является журналистом.

У пишущего есть форма защиты: анонимность.

Если ему не выделяют охрану. Если за ним не стоит профсоюз, которому как раз не нужен ни шум, ни сопутствующие дивиденды.

Анонимность, братцы, но какой соблазн - 5 минут славы!

Позвольте, я угадаю: кто не пользуется анонимностью - тот либо самовлюблён, либо защищён.

Что касается странного пассажа Медведева о неизбежных субъективных оценках пишущих авторов.

Ну не такой я дурак, чтобы с Медведевым спорить. Тем более что об этом где-то у Розанова читал.

P.S. Спасибо Славе Волкову за повод к размышлению.

После работы стали уставать глаза и голова разрывается, как котёл, от информационной каши. Количество сезонных сумасшедших, в основном проявляющих себя в метро, достигает критической массы. Это "озимые", самый разрушительный их вид. Букеты бунтов, резни, насилия, и не только в Первопрестольной. А между тем, под шумок, я, кажется, добил свой рассказ.

Но взгляд, теряя в зоркости, не теряет в цепкости, и добавляется к нему везение. И если пытаешься что-то подглядеть в книге очередной пассажирки - при безумной профессиональной идиосинкразии к тексту и когда буквы расплываются, - она вдруг переворачивает страницу и становится видимым набранный полужирным подзаголовок: Богатые не работают за деньги. Значит, этот день уже обогатил чем-то.

Вид на Которосль со звонницы

Внезапно останавливает молодой безусый дорожный инспектор, и та, которую ты везёшь на Синий камень, интересуется:

- Что такое?

- Сейчас разберусь.

Инспектор и говорит, показывая на монитор:

- Узнаёте свою машину? У нас на том участке камера. Ещё бы 8 км - и лишение. Выписываю полторы тысячи.

Сидишь в его "Жигулёнке", в котором дует изо всех щелей. Инспектор заполняет протокол:

- Что, дорога незнакомая? Куда направляетесь?

- Да. Путешествуем тут.

- В Переславле делать особо нечего. Вот Ярославль - красивый город. Очень рекомендую. Может, меньше выписать?

А что ты должен был ему сказать? "Путешествуем". Не с проверкой же едем на стрелку Которосли и Волги, куда недавно наведывался ниспровергатель мэров и где из выделенных 28 млн на благоустройство набережной до подрядчика дошли 4 млн.

Есть поверье с языческих времён, что если женщину на Плещеевом озере, возле Александровой горы, в 3 км от ** монастыря, посадить на Синий камень, то она отяжелеет.

Если тебе жизненно необходимо, чтобы вновь засияла позеленевшая от времени галлюцинация, - посыпь её зубным порошком и натри фланелью: то, что подходит для гигиены рта, годится и для медяшек "Летучего голландца".

Потому что мы задаёмся вопросом: есть ли жизнь на Марсе? - забывая о том, что жизнь в других городах - выше нашего понимания.

Мы не эмпирики. Мы засранцы.

А какая она, эта жизнь, в бывших русских столицах - царских резиденциях, а теперь провинциях - например, в Александрове и Переславле? Пахнет ли в церквах стеарином? Парафином? Миром? Какие там люди? Счастливы или нет? Есть ли у них работа? Много ли пьют? Какие женщины? Сильно ли окают?

Хороши ли дороги, высоки ли цены? Бесплатный ли туалет в заведениях "Макдоналдс" и если да, то приставлен ли к нему (туалету) охранник?

И тогда ты встаёшь пораньше и едешь в автомойку. Банщик машин спрашивает: "С воском?" Ты киваешь: "С воском".

А пока твоя серебристая ласточка в пене - перед новым ответственным полётом, по телевизору уже не ЦСКА с испанцами, а поминки по Черномырдину.

Почему-то ты преисполняешься сочувствием к банщику - он приехал из южной страны, чтобы мыть грязные машины, да ещё в праздничные дни.

Даже думаешь дать ему на чай, но пошёл он на хер, на чай ему ещё давать.

И вот оказывается, что Переяславль - где-то под Киевом, а тот же город, только без "я" - на севере по дороге в Ярославль.

Переславль - перенявший славу Переяславля и потерявший "я".

Вот она, благодать всякого путешествия - примерить на себя чужую жизнь ввиду инфляции "я".

Поселиться инкогнито в люксовом номере с видом на задворки и колокольню.

Почти весь день лил дождь. Предпраздничные вечера невыносимы, а хорошо вот такое праздничное утро. Как сегодня. Многое можно сделать из того, что не сделал, но что всё равно пришлось бы когда-нибудь делать. Вкрутить лампочки в люстру на место даже не перегоревших - отлетевших от цоколя белорусских 40-ватток. Отключить предохранители, чтобы не дернуло. Полить цветы на подоконнике - а в дождь это делать всё равно что курить в темноте: никакой услады.

Перевести часы на стене: те, что на газовой плите, и все другие переведены, а эти нет. Что-то ещё... Помыть чашки. Это дело непростое - все они наполовину с осадком от чифиря - русского мате.

Выехать на улицу. На перекрёстке, объезжая аварию, сказать самому себе: "Ну, конечно, вон тот виноват, слева, которой проскочить хотел. Мудак". На торпеде тоже часы перевести надо бы, а то так проездишь до следующего перевода.

Побродить по торговому центру на Лосиноостровской и купить: цветы, белую краску для подоконника и полотенцесушитель. В очереди рассматривать бедно одетую девушку. Её френд, с редкими усиками и весь худой, держит мятую тыщу и спрашивает у неё какую-то ерунду: "Хлеба купили?" Это хлеба купили он произносит так, что вот-вот можно заснуть или сойти с ума, потому что дождь и часы перевели, и девушка бедно одетая, очень бедно, а тебе нужно купить воды, а в соседнем отделе не было сдачи, и так это всё уже видано-перевидано, смотрено-пересмотрено, как она бедна, небеса, в этом захолустном торговом центре: его одним из первых построили здесь в 90-х годах, а на площади у станции всегда пронизывающий ветер, лужи и Ленин, и когда ты здесь, всегда идёт дождь, и прямо в лужах стоят цветочные павильоны, и чтобы пробраться к ним, нужно ступать по паллетам.

Вернуться домой, выгрузить из багажника шипованные колёса - пусть подождут ещё зимы в прихожей, а цветы пусть полежат на заднем сиденье: за несколько минут, пока ты переодеваешься, вряд ли спиздят.

Дня ещё много - надо съездить в гости. Тебе объяснят: "По Бажова, а потом налево". Что тут непонятного. Дворники работают с укороченными интервалами. На лобовом стекле какая-то досадная царапина. Паркуешься так, чтоб не заперли и не насыпали на крышу из мусорного ведра какого-нибудь говна. Целуешь гостью. Она же - гостья? Ты же приехал в гости? По телевизору ЦСКА с испанцами. Стол. Свечи. Курить на балконе. И думать, думать, думать: почему не думается, а всё хочется спать или сойти с ума, или рвануть в какой-нибудь Переяславль-Залесский.