День короток, как офисное эспрессо. Как кивок коммивояжёра. Как разминка на узкой тропе - везёшь тачку с мусором, навстречу баба. Думаешь: завалить в кусты - закричит? заматюгается? Баба дородная. Насторожённая. Здесь, за земляничным бугром. Тачку в крапиву. Отгонит ведь и будет всю жизнь по ночам колени кусать. С Ахтырки - чу - венчальный звон. - Звонарю заплатили? - Звонарю вместе с хором. А вдруг чья-то жена? И мужик крупный. И скелетную ветвь как раз вслед за ней волочёт. А в свободной руке топор. Что за манера на "Ягуаре" по полям разъезжать? К чему этот форс? Хочет или не хочет, стерва? В магазин или к соседке идёт? По скользнувшему взгляду и не поймёшь. Хлоп себя по щеке - слепень. Отступила испуганно. "Ягуары" - металл.  "Ягуарам" пятнадцать лет срок, а лесам, этим синим лесам, может быть, двести. Помрёт водитель, помрут его сыновья, помрут внуки, а леса будут стоять, а вдали все тот же венчальный звон. Кати, кати свою тачку дальше, Сизиф, и иди остудись в пожарном пруду, смой, интервент, цемент с торса.

 

 http://www.spb282.org/2009/07/blog-post_09.html

 

 Но ведь это тоже форма радикализма: приходить с работы ночью и садиться за халтуру. Я давеча наврал, какую музыку слушаю - находясь один, я включаю в основном радио "Классик" 100.9 FM - уже много лет; но просто зная, что эта волна в больших количествах раздражает окружающих, я разноображиваю её, например, музыкой группы HIM, которую, подрастая, полюбил также мой сын. И когда за окном, раскрытым настежь, сверкают разряды молний (а вчера ночью из-за отключенного в подъезде света их блицы помогли мне подняться на мой этаж), восполняя мои лёгкие таким живительным озоном, - работать очень уютно. Иногда, исключительно редко, по радио объявляют тендеры на недвижимость в Болгарии, упоминая, что в ней живут доброжелательные жители. Это способствует тому, что я тепло вспоминаю о Марии из Варны. И толкает на то, чтобы написать когда-нибудь: "Доброжелательно гремел гром".

 

Катасонов любил Эрочку, а Эрочка вышла замуж за Вдругорядова. У Вдругорядова был коттедж в живописной зоне Подмосковья, а символическим приданым за Эрочкой был Катасонов. Не то чтобы Катасонов был другом семьи, но настойчивым гостем появлялся у молодожёнов Эрочки и Вдругорядова всюду, где бы они ни были, и в свою очередь не понимал, почему они зовутся молодожёнами, а не молодомужами. Вдругорядов внешне был похож на Лучано Паваротти: нет, он не столько был жирным, сколько каким-то ортодоксальным. Катасонов любил приезжать в живописную зону Подмосковья. Чета Вдругорядовых даже выделила ему душную комнатушку на чердаке, или, лучше сказать, на антресолях своего довольно паршивенького коттеджика. Бывалыча, приедет Катасонов на электричке в живописную зону пьяный и начинает смотреть на Эрочку уставшими глазами, а Вдругорядов ёрзает на стуле и прехорошенькая Эрочка вдруг вскрикивает, глядя на шматок масла в ведёрке с ледяной водой, вынутом из колодца - что масло-то кончилося. Потому что холодильника у Вдругорядовых не было, вот и отсылали Катасонова за маслом и пивом. И возвращался Катасонов, и присаживался на скамеечку к Вдругорядову, звякнув авоськой, а Вдругорядов усердно тыкает в свой нет-нотбук, и на предложение Катасонова походить по лужайке босиком говорит гневно: "Не хожу я босиком по траве, она режется".
Вечером, напившись наливки и закусив жареной миногой, расходились спать. Катасонов, конечно, надеялся, что первым вырубится Вдругорядов, но тот одним глазом зыркает, а другим отдыхает, а потом поменяет. На что же надеялась Эрочка - никому не известно. Только с кажущейся мухонной скукой в голосе она говорила мужу: пойду пожелать спокойной ночи Катасонову, поднималась на душные антресоли, присаживалась к гостю на постель, целовала его в хуй и сбегала чуть не срываясь по ставшей вдруг вертикальной лестнице в новобрачные покои спать.

Опять летал во сне с балластом, который держал за стропы; я хотел понравиться таким образом некой девице, а самим балластом пытался придавить бегающую по земле крысу. Во сне многолетней давности я возносился с грузовичком, а теперь - с крупногабаритной коробкой.

Ночью доброжелательно гремел гром. Проснувшись, я стал думать о переселении евреев в Гренландию. Надо только переписать Библию, а для начала изъять все существующие экземпляры (что очень легко: 90% изданий находится в прикроватных  тумбочках отелей, хосписов и пенитенциарных учреждений). А затем переписать её, заменив Иордан Гольфстримом [свериться с картой]. В Гренландии ведь есть возвышенности? Потом, через пару лет, пригласить туда омбудсмена Лукина (видишь, Лукин, здесь вопиющая свобода и никакого антисемитизма) и там его и оставить.

Далее, продолжая просыпаться, я открыл в спальне жалюзи, умилился модной, как говорят, в этом сезоне в России лобелии, вышел на кухню и съел два яблока из 48-го контейнера. И подумал теперь вот о чём: а кто в этой мёртвой паузе лета сидит сейчас у телефона и ждёт звонка от Рысакова? Естественно, не ждал никто. Я ведь сказал тогда Проклову, что время собирать камни, а не собирать людей. М.Б. звонков не услышала, Раткевич тоже, Синева-Копылова в больнице, у Л. родился сын Владислав, он по-прежнему помощник депутата Мосгордумы, а мать его в четвёртый раз вышла замуж за человека младше его; Седов сказал мне опять, как баба: "Ты обманул меня" - он, похоже, сгнил совсем в своём Зарайске.

Потом мне позвонила К. и, как всегда, сказала: "Здравствуйте, Дмитрий, у меня для вас есть работа". Я говорю, как хорошо, а я сейчас вам привезу работу, которая у меня на руках, а она: в самом деле? Я думаю: ах, опять мне ехать на станцию с питерским названием "Автозаводская", чтобы на всю неделю лишиться возможности дочитать книгу, вот незадача.

И от "Автозаводской" я поехал на основную работу, думая о том, что вполне мог бы перестать играть с Цхеидзе на деньги, а в случае его поражения требовать, например, чтобы он вставал на стол и кричал: "Цхинвал - город-герой".

Но у Цхеидзе в этот день был ДР и он принёс нарды, поэтому мне не удалось засунуть ему в тыл своего ферзя.

 

 

Тля колонизировала не только одну из золотовских роз, но и московский цветок Седянко от Марии. В обоих случаях я опрыскал цветы мыльным раствором - эффект был немедленный. Думается, что нераспустившийся из-за колонизации белый бутон Седянко - следствие негативного отношения ко мне Марии, но подождём других завязей.

Потому что мало, наверное, осталось людей, кого я не обидел в этой жизни - с одной стороны. С другой - что поделаешь: часто моя воля к абсолютному абстрагированию превосходит всякую деликатность.

В., двоюродный брат из Тульской области, назвал попугая моим именем.

В Петров день

на деревне престольный праздник

молодые радуются, если на десятое

приходится обряд венчания

 

какой был суетный этот день

я пожинал урожай смородины -

среднерусской ипостаси винограда,

потом делал фото для nesoglasie

фото пропавших замков

вернее, всего этого я не делал,

а перечитывал, сидя в бункере

архивы прежней хозяйки дома

которую отправители в письмах называли Эрочкой

в её записной книжке, в частности, я нашёл трогательные строчки:

"12 ноября 1958 года

был Пленум ЦК партии. Обсудили тезисы доклада Хрущёва" или

"Л.И. написал мне букет осенних стихов

(октябрь 1960)"

 

а ввечеру пошёл на Ромашкин пруд размяться

был многоязыкий костёр

вообще голосисто было

и на берегу как-то всё изрыто

в чёрную воду прыгали золушки, русалки, валькирии

Иоахим баян рвал,

вернее, его рвало в огонь,

а потом ему били в бубен

так юморили до зари лазоревой

пока Луна отплывала от той звезды -

той, про которую мы

 

и возвращался домой через поле

- уже не поют соловьи по окаёмке леса,

обратил я внимание,

но сверчки засверчали:

всю Вселенную превратили в большую печку, эдакие северные цикады

 

я упал в траву, не знающую косу

и подумал:

не пою уже песню весеннюю

песню про певунью ненаглядную

а пою песню цыганскую

про ещё могучий молот мой

про наковальню звонкую

 

и в траве росистой я, Рысаков, пролежал почти до утра

плохо, когда говоришь себе: у меня ещё много пороху

подумал я, лучше спеть песню без слов

 

встал, притащился домой и впотьмах нащупал

две тревожные кнопки

твоих сосков

Цхеидзе не дурак и принял вызов только тогда, когда все разошлись с вёрстки. "Я же на машине поеду", - сказал он, подразумевая, что мне-то придётся поторопиться к последнему поезду метро. Успею, подумал я, а вслух сказал: "Смотри, как бы тебе не уехать без штанов".  Надо признать, что я автор нашумевших в своё время коммерческих поправок в правила редакционных игр, и теперь основные крупные игроки газеты должны мне деньги. Да, все знают, что Рысаков играет только на деньги. Дело в том, что моя фройляйн Х. зарабатывает раза в два-три больше меня, несмотря на то что я обременил себя двойной, тройной занятостью, а доказывать ей, что я зарабатываю себе на славу, а за славу не платят ежемесячно, - трудно; как всем женщинам, ей требуются материальные подтверждения.

Цхеидзе сел за доску и начал игру не так, как обычно - завязывая под столом шнурки на ботинках. Нет, в жестах Цхеидзе (даже тогда, когда он со злостью ударил меня линейкой по рукам, торопя мой ход) чувствовался мандраж, и было уже неясно, большой грузин ли схлестнулся с субтильным русским, или Рысаков собирается гонять по клеткам маленького саакашвильчика.

Мои наблюдения показывают, что кавказская агрессия насквозь гомоэротична. У этого племени нет кулачной традиции, а есть традиция поножовщины, поэтому часто приходится видеть, как его представители в общем-то по-девичьи раздают пощечины в начале какой-нибудь крупной свалки. Им вообще по природе свойственна визгливость и неуравновешенность. Это продолжение общей, присущей обоим полам, горской тактильности: тактильность прекрасной половины очаровывает, а маскулинная отталкивает: русские живут слишком в большом пространстве, любят дистанцию. Русские любят расстояние, лучше сказать.

Но что эта неуравновешенность по сравнению с тихим славянским бешенством?

И блефовал Цхеидзе, подарив мне пешку в начале игры, и гонял по доске беспутного ферзя, и отдёрнув руку сохранил его, приняв мою подсказку.

Мой белый конь тем временем тихо встал в роковом шаге от его чёрного короля.

Угас весь предшествовавший пафос: Цхеидзе, конечно, тоже долго ждал этой партии, присматривался к моей игре с С., долго в течение дня психологически меня обрабатывал, и сегодня после работы, вместо того чтобы ехать в Золотово, я, пожертвовав ладьей, поставил ему мат в один ход ферзём и конём. К сожалению, я не могу из этой истории сделать мыльного сериала, как возможно, ожидали бы сторонние наблюдатели. Не это моя цель здесь, в дневнике, а - в настоящий момент - "Убеждённый пешеход", который отложен из-за того, что у меня сломан домашний компьютер. И я не люблю выигрывать: мне становится жалко проигравших. А если проигравший - такая гора мяса и остракизма, как Цхеидзе, то жалко особенно.

Когда, с тем чтобы их обновить, снимаешь наличники, дом становится близоруким, более того - бывает, под верхним наличником, который сам по себе похож на ласточкин хвост, обнаруживается ласточкино гнездо, одноименное с пирожным домашнего - мясорубочного приготовления, и познаётся, что пирожное в сущности названо по сходству с птичьим помётом.

А когда девушка говорит: "Мой хороший", нужно быть настороже - ибо это шлюшье словечко, или, при иных условиях, ты - её лебединая песня, и это "хороший" она произносит с сожалением и тоской. Но так не может говорить девушка, с которой навсегда и которой надлежит говорить: "Ты лучший" или ничего не говорить.

Я не верю в дружбу, вернее, в ее практическое воплощение, а верю в родство душ, поэтому если признаю, что у меня нет друзей и подруг (кроме единственной, которая умерла в моём сне, а следовательно, статусно что-то потеряла; что - ещё не выяснилось), то это не значит, что я чуждаюсь привязанности к людям: время от времени я чувствую родство то со скинхедом или гастарбайтером в электричке, то с бродягой-псом на автовокзале, то, например, с тем же пресловутым Прокловым, а то с какой-нибудь смазливой девицей (чувство родства в последнем случае у меня достигает порой обморочной силы). Я не жажду родства, как жаждут дружбы, не жалею родственно себе подобных - как не жалею себя, и не узакониванию с ними отношения: разве можно узаконить отношения с тенью?