Я живу всё время какими-то переосмыслениями. Я не успеваю мыслить. Я казню себя за всё сделанное, а ещё больше - за несделанное. Несистемность так тревожит меня, так угнетает. Я и в любви, и в труде несистемный. Сегодня в электрическом поезде я подумал, как описать металлический забор, в каркасе которого блеснули ленты-виньетки в закатном солнце. Но драйв грядёт, у меня просто полетел виндовс. А листья лещины, которая растет перед моим окном, оказывается, такие липкие.

душно в июльских лугах

и приступы эксгибиционизма

у ключа осенило: дни пошли на убыль

....

Когда на экране монитора - черный квадрат Малевича, когда в летнюю пору бываешь счастлив, словно провёл необузданную ночь любви - хочется высказаться, а высказаться невозможно, - случается невероятное: по приходу с работы заваливаешься на диван с книгой, в которой указывается, что многозвездие - к ягодному лету.

А единственным хорошим фильмом, с которым мне повезло в последнее время, был вновь скандинавский - с непритязательным названием "Кухонные байки".

СМИ радостно подхватили, хотя Дима говорил с обиняком: в нашей стране определённое количество мусульман, и В ЭТОМ СМЫСЛЕ Россия - часть мусульманского мира. Дима сказал в Азербайджане, потом повторил в Игипте. Вот и висят полумесяцы на наших крестах.

Я воспринимаю людей да-винчевски. Но я не люблю и не умею описывать их, как не люблю и не умею их фотографировать. Я вообще недолюбливаю людей. Шовинизм помогает мне не превратиться в окончательного мизантропа. Каждого человека, в той или иной мере контактирующего со мной, я запускаю в производство (в какое - это уже детали), но ведь и меня запускают, когда кому-то требуется моя забота или мои скромные деньги. Девки пищат: "Ах, какой выдумщик!" - и это при том, что я всеми силами стараюсь поберечь их воображение своими болезненными картинами. Может, не стоит этого делать?

А моё якобы взывающее к утешению упадническое состояние на самом деле связано с четвертой проигранной кряду партией в шахматы с Павлом Гурамовичем Цхеидзе, фамилия изменена. Работа мешает шахматам, шахматы - работе.

Летом мне нелегко. Летом эта пресловутая протуберантная ненужность, неуклюжесть, поиск новизны и в то же время тихой гавани. Потому что в отличие от зимы всё снаружи: теснота, которая уютна зимой, распахивается. Вокруг меня нет никого.

Протуберантный страх перед банками и парикмахерскими. Сидел на Остоженке - разбирался с пластиковой картой, читал "Золото бунта", была сцена в бане (глава называлась "Девятая пуговица" - та, что в русском сарафане на уровне причинного места женщины), поэтому когда наконец операционистка пригласила, едва не понадобилось загораживаться от неё портфелем. В Москве солнечно и под деревьями густые тени, пух потихоньку отлётывает. С братом, сыном и Кристиной ходили в ЦПКиО.

Возле летней кухни, напоминающей мне купейный вагон (оконным рядом?), под черёмухой стоит настоящий Мойдодыр, а в хорошую погоду можно разглядеть деревню Кудрино на холме и даже дом ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ. Дикий виноград дарит аллюзии с Крымом. В этой купейной кухне вчера в ночь хорошо смотрелся плохой бой Кличко с Чагаевым. Постигается, что глухая защита - неэффективный способ изматывания длиннорукого.

Может быть, это неумно и банально, но я иногда девкам говорю: а ты пойди в монастырь, к Богу. Проверка на живость реакции. Больше всего мне понравился следующий ответ одной из них: "Только не этим летом".

Только не этим летом, только не в этой жизни.

Когда я встречаю в подземном переходе безногую опустившуюся женщину, я иногда воображаю, что это условная моя бывшая возлюбленная, а как же иначе: женщина, которую я перестал любить или которая перестала дышать моим грозовым озоном, именно что должна стать безногой. А я? Я нет. Я слишком рефлексирую в любви, любовь изначально действует на меня антигуманно. Спрашивают: ты любишь страдать? Отвечаю: я не знаю, что такое - не страдать.

Постучали ко мне третьего дня в калитку, я открыл. Стоит под ржавой отцветшей сиренью П. с коляской, входит его дочь в белых туфельках. Я весь грязный, в глине, провожу их в сад. Выпить будешь? - спрашиваю П. (У меня в подвале батарея пива). Нет, спасибо, мне в Москву ехать. Сколько малому? Восемь месяцев.

И вдруг я начинаю разговаривать только с девочкой, потому что П. я в принципе не люблю, и он в курсе - мы разноплановые люди, и за глаза он называет меня Пиши-Читай.
- Это у тебя что? - спрашивает девочка.
- Томаты.
- А какого сорта?
- Э-э...
- А у нас черри. Мы с дедом посадили 28 кустов. А где у вас тут руки помыть.
Испачкала туфельки.

И как-то хорошо это всё смотрелось: девочка в белых туфельках в яблоневом саду. Девочка симферопольская, а я как раз сажаю дикий виноград. Да ещё оказалось, что они - гонцы от ЖКНС, которая ждёт меня, чтобы пересадить примулы.

Утром заходил добряк Геласимов, нацбест и человек года по версии GQ.

"Поиск искренности. Написать в новогодней открытке «Мама, я тебя люблю» не хватает никаких сил. Тогда начинаешь искать. Медленно и на ощупь. Как в переполненном вагоне метро ищешь место, куда поставить ногу. Осторожно. Стараясь не смотреть в глаза своему отражению. Которое тоже ищет. И ты не хочешь ему мешать. Стоишь почти на одной ноге и ждешь, когда между вами откроется дверь. Чтобы шагнуть друг в друга. Ощутить себя целым. Потом останавливаешься у колонны, вынимаешь открытку – помялась уже – и пишешь: «Я люблю тебя, мама». Кривым почерком. Потому что, стоя, неудобно писать. Ну, и вообще."

Как я уже говорил, дом мой, повёрнутый к востоку глухой кирпичной стеной, с пригорка, этакой смотровой площадки, замечается легко: среди шиферных и андулиновых крыш, распластанных в северном и южном направлениях - вдоль леса, его крыша показывает восточную плоскость, она сера и неприметна, лишена антенны и молниеотвода, но под коньком её - это ведомо только мне - сейчас гнездится бесхитростная птица с семейством.

Как бы рьяно я не осваивал своё жилище, теперь вижу, что ничего не сделал существенного ни за зиму, ни за начало лета. И нет мне оправдания, что рождественские и новогодние праздники я провёл в застольях и катаясь на коньках на чистом зерцале Ромашкиного пруда. Я поселился в этом доме на неделю с Х., и мне казалось тогда, что мы с ней напоминаем то персонажей голландского фильма "Стрелочник", то героев тайского кино "Пустой дом" - словно обоих нас жизнь заставила играть роли в том жанре, который вроде бы существует только в искусстве.

Ежедневное пьянство (длящееся, пожалуй, с того времени, как я, бросив работу в Москве, уехал жить в Крым), усилившееся в пик сказочных зимних праздников и провоцируемое хлебосольностью ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, в соседней деревне, а также то, что в жизни нечасто приходится неделю напролёт не видеть ни одного незнакомого лица, - всё это не могло не сказываться на моей расшатанной психике. Мне становилось страшно находиться одному в этом доме, когда Х. гостила у ЖСКН, потому что книги из библиотеки, которые я открывал наобум, звуки, к которым не привык ещё (на фоне абсолютной сугробной тишины), картины, висящие на стенах, старые амбарные замки с гроздьями ключей на подоконниках зарешечённых окон, другие предметы обихода теснились вокруг меня как мрачные знаки чужого, сопротивляющегося материала.

В то же время тогда мне стоило только подумать о чём-то непостижимом, как это материализовывалось на самом подступе к мысли: выражаясь словами одного автора-морфиниста, я мог "соткать из воздуха" любую искомость - часто это было книгой или выпивкой. А потому, постепенно приводя в порядок дом, в шкафах летней кухни я кстати нарыл неприкосновенные запасы старой, но ещё пригодной к употреблению выпивки, с помощью которой мне удавалось временно - до ночного загула в Кудрино - снимать дрожь в руках, чтобы заняться модернизацией в общем-то добротной электропроводки, а в библиотеке мне попалась книга По, и первым рассказом, на котором я открыл её, был ужаснувший меня явными интроспекциями с моей жизнью "Чёрный кот".