Утром сходил на рынок за яблоками и нектаринами. "Приходи ещё, - крикнула вслед черноокая. - Запомни: 48-й контейнер". 

Чёрное и белое завтракают копчёной белугой и чёрной икрой. Чёрное не преминуло замолвить слово о Ходорковском, которое отказывается осваивать профессию швеи-мотористки, и сбежались, конечно же, все омбудсмены - и детские, и взрослые, и оживилась Общественная палата.

А у меня в доме давно не было даже красной икры. Хотел как раз недавно купить, но, поколебавшись, раздумал. Потому что знаю: как только она появится, сразу налетят питерские. Питерские марийцы - один из Мариинки, другой из Пушкина. Нюх у них на икру.

Верстальщики в газете - все как один технические сухари, в их цеху из-за воровских замашек Цхеидзе царит офисное подобие дедовщины, и чтобы внедриться в их среду, нужно играть с ними, как с детьми, в их игры. Сегодня я опять поставил мат С.; за партией наблюдали Климов и Цхеидзе. Их цех ненавидит наш, так пусть хотя бы боятся и уважают.

Посидели с братом на Арбате в блинной. Он носит белую и, видимо, дорогую сорочку; девочка у плиты засмотрелась на него. Впрочем, скучно, наверное, целый день смотреть в лицо блинам. Ездили смотреть купленного им щенка породы китайская хохлатка (в его интерпретации - китайская лохматка). На Сивцевом вражеке я остановился возле выставленного на продажу "УАЗа", но брат отверг этот вариант, ибо сам уже привык к одной только педали - акселератора, ну что тут поделаешь, а у меня старомодные вкусы, мне-то и автомобиль нужен для золотовской дороги - "стиральной доски". Я нередко для убеждённого пешехода останавливаюсь возле полувоенных машин, но, парадоксально, мне не нравятся вовсе машины агрессивного (например, красного, как у брата) и вообще заметного цвета и спортивные.

 

Проклов - человек столь дипломатичный и в то же время столь нереверансный, что впервые появился в Золотово словно для того, чтобы убедиться, что у меня за забором не растёт конопля. Он многих упомянутыми свойствами сбивает с толку, но не меня, потому что я знаю и люблю его. Он меня тоже, но как бы через себя: когда ему хочется найти в сети Рысакова, он забивает в поисковике ПРОКЛОВ ДЕНЬ. Приехали в ночь на такси и спешились в Кудрино, потом просидели всю ночь во дворе у столовой, сидели тихо, неугарно, а когда рассвело, я показал ему сад. Наутро, пока я щипал сорняки, опять разговаривали (Проклов пил пиво, вынесенное мной из подвала в пику тому прокисшему, что он привёз мне в подарок из славянских заграниц и которое сам хлестал всю ночь), потом я обулся в резиновые сапоги и мы пошли к роднику. Зачем ты в сапогах, спросил он. Чтобы идти по ручью и собирать камни, ответил я, мы ведь об этом всю ночь говорили.

Весь следующий день в предчувствии дождей я стучал киянкой и гнул жесть для отливов.

В отличие от своего предшественника с провинциальным техасским мышлением Обама любит и умеет оперировать глобальными понятиями, поэтому его речь... станет, видимо, обращением не только к Кремлю, но и ко всей РУССКОЯЗЫЧНОЙ АНТРОПОСФЕРЕ (выделено мной. - Р.Д.)

Сегодня понесло: после визита в банк на "Рижской" бесцельно, в поисках компаса, бродил вокруг "Олимпийского", рассматривал два замороженных столпа мечетей; зайти в православный храм, у ворот которого обычно сидит и что-то ткёт женщина вся в голубях, не захотел, а за "Олимпийским" вдруг увидел за липовыми кущами пентаграмму Театра Советской Армии и ринулся туда - как давно я не гулял по Москве! конечно, не забывая про компас и заглядывая в магазинчики с товарами для офисов "Комус", спрашивая и на хачёвском рынке возле "Новослободской" - компаса нигде не было; на 3-й Самотечной улице мне сделалось так хорошо от любви к Москве, собственной бесцельности и классического летнего ликования, что чуть не стало дурно, словно от гипервентиляции лёгких, но я продолжал идти интуитивно и словно в бреду, потому что точно так же год назад я шёл в обратном направлении, гуляя в обеденный перерыв на работе, но сейчас турки достроили все банки, чёрным мрамором облицевали их цоколи и смыли раствор с плотно подогнанного тротуарного камня, и когда я понял, что взял севернее, на "Савеловскую", то повернул на одну из Лесных улиц и вышел к Белорусской площади, в сущности, к своей работе.
Я принял твёрдое решение ездить на работу на велосипеде. Не понимаю, почему я раньше не додумался? Ведь по большому счёту единственный участок на пути из дома к Большой Грузинской, где потребуется соскочить с седла, - подземный переход на Тверской в районе переулка Александра Невского. А какая экономия: 14*2*5 рублей в неделю на метро + 150*2 на золотовское такси в выходные.
Потому что после этой рабочей недели надо наточить топор, развести морс и выдвигаться в лес в поисках деревни Легково: завозился я в земле как навозный жук, сосед же (видимо, переждав первую стадию моего садоводческого энтузиазма), произнеся это слово: "Легково", посмотрел на меня со значением, а такие знаки упускать нельзя, между тем и мою банковскую карту облагодетельствовали гонораром, и Проклов материализовался и назначает себя в попутчики.

Цхеидзе всегда ходит в туалет на первом этаже, такой порядок себе завёл. Если мне повезло и в курилке пусто, я сажусь на перила лестницы и курю, размышляя, например: вот как женщинам удобно дружить с геями, так, наверное, мужчинам удобно дружить с женщинами, не способными к любви, - удобно, но только не мне, я дефектный мужчина, и вот спускается Цхеидзе и спрашивает: не страшно сидеть так?

Я отвечаю: не скрою, что когда ты подходишь сзади, я напрягаюсь.

Он: сзади я не смог бы тебя столкнуть. К сожалению.

А сегодня днём я опять подумал: что мешает мне пойти в загс? Моя инертность. Моя непоследовательная критичность по отношению к ней. Иногда мне кажется, что её равнодушие ко мне безгранично. С другой стороны, она с пристрастием выпытывает у меня, откуда царапины на моей спине, и хотя эти царапины вполне специфические и я отвечаю ей, что, видно, меня беспокоят ночью кровососущие, всё равно выходит так, будто я заврался, ибо это следы от шипов диких роз и крыжовника, с которыми я возился весь день, но просто я быстро забываю о ранах, нанесённых мне любимыми растениями.

Самое главное, что у неё какое-то чутье на мои подковёрные мысли. Она вдруг звонит и спрашивает: что я делаю. Я говорю: собираюсь идти в загс.

Она: давай сходим вместе в пятницу, в твой выходной, я согласна.

Я (приподнимая крышку на сковородке): а в Москве есть ещё женщина, которая умеет готовить рыбу sole?

А иногда, из-за режима строгой экономии, мы ходим на ланч в "Макдональдс" на Третьяковке. Ты знаешь, говорю я, эти общепиты - излюбленный объект ультраправых бомбистов. Вот уроды,  отмечает она.

 

Наконец в этой редакции я выиграл партию - для начала у вертальщика С., но на крыльях этой победы я должен непременно разгромить и его оппонента Павла Гурамовича Цхеидзе, которого сегодня встретил на эскалаторе "Краснопресненской". Мне нравится заставать его и на Большой Грузинской врасплох, и сегодня я слегка толкнул его в бок, чтобы увидеть его малость испуганные кавказские глазища. Он был с тёлкой - очень элегантной и качественной, кстати говоря, и конечно же блондинкой; не знаю, верно ли говорят, что восточные мужчины горячие (рр-р), а русский - в плечах узкий. Знаю одно: в шахматах русские много зевают и медленно запрягают.

Конец июня. Пудрящая на recepshion подбородок секретарша. В метро несколько женщин с большими бюстами и маленькими злыми ртами с усиками на верхней губе. У одной из них прямо на молочной железе -  настоящая чернильная двуцветная татуировка. О бюстах ещё: в Москве поставили изваяние Павичу у Библиотеки иностранной литературы - при жизни, как Сергею Бубке в Харькове. После месяца режима строгой экономии - тульский пряник, варёная кукуруза, раки, песочные горы Белгорода, мелитопольские груши, дыни "колхозница", и - крымское Золотово на обрыве, где всегда дует такой шквал, что сам по себе свистит свисток, висящий на шнурке на груди спасателя.