Мне кажется, стоит  написать только качественную антилитературу - и в этой ипостаси литература спасется. Так хорошо, как спасается она на дачных чердаках. Потому что с этого она началась: с антилитературного вопля Аввакума. И сгинет всё, и скинется само с корабля современности, и мир наполнится знаками. То есть нужно-то: стать озорником правды, чтобы очистить палубу.

Мама с невесткой сходили на Троицу в лес за берёзкой, которую потом поставили на холодильник в греческую вазу; невестку через чулки ели комары. В доме насчитали девять спальных мест. Сауну в заколебавшие ливни разогнали выше ста; гости выходили, розовые, на древесно-стружечную размокшую плиту под черёмухой. Из выгребной ямы тянуло гнилой водой. "Надо купить бактерий", - думал я.

А ещё мне непонятно, геи спёрли у женщин словечко  "противный" или женщины у геев.

Всё чаще задаю себе этот вопрос. Если всю дорогу от Радонежа до Москвы рассуждает о марках машин.

Нынешнюю неделю решил провести без литературы, и почти получилось. То есть я не впадал в транс, пафос, сантименты и пребывал в душевном равновесии. А ведь было время, когда мне грозила смерть от дистрофии на почве нервного истощения, каковая была принята великим весельчаком Зощенко, как говорят, на почве конкуренции с Ф.

Сегодня в метро видел бывшую сотрудницу с "Авиамоторной" - это было следом вчерашнего наваждения. Она блондинка и носит черные очки. Разговаривали со Шмидтом немного обо всем сразу и девках, конечно. Я подумал, что Шмидт, видимо дан мне судьбой для оттяжки моего сладострастия от тех сотрудниц, которые мне нравились или нравятся, - он ходит с ними в кинотеатры, но и как бы держит их в поле моего зрения, и это хорошо.

В последнее время я много думаю, почему у меня нет друзей. А если есть, то они живут в других городах. И мне поехать в Киев или Витебск легче, чем встретиться со Станишевским, который живёт в Домодедово. Такая херня.

Да я с семьёй почти не вижусь. Сижу и стучу ночами как дятел, вместо того чтобы работать над работой, которую надо сдать вчера.

А потому что хочется вкусить свободы. Некую пиликающую струну задеть, свою или, может быть, чью-то ещё. Вот давно откладывал для себя вопрос, а он очень важен: кто для меня самый лучший читатель. Я специально не ставлю здесь соответствующий знак. Потому что с ним мой вопрос звучал бы, наверное, с оттенком предумышленности, как будто я знаю ответ, и превосходства. А это было бы неправдой. Для меня, например, как для читателя, лучший конкретный писатель - взметнувший кометой Иличевский; я ни интересуюсь его интервью и жизнью, мне всё равно, как он выглядит, и кроме его романа "Ай-Петри" ничего больше не читал. Мне достаточно тех нескольких блицев, которые он озарил в моём воображении некоторыми живописными и психологическими элементами (подлинно крымскими, и здесь, я конечно, пристрастен, но всё случайное есть необходимое: на спящей крымской тектонике пробуждается как особая чувственность, так и особая творческость). И те прочно засели и продолжают жить во мне. А собственно писатель сам найдет читателя, если захочет сказать последнему что-то личное, что и подтвердилось однажды в связи с этим автором.

С пишущими или специально подготовленными читателями я не встречаюсь, т.е. не выпиваю больше с ними и не вынашиваю никаких проектов, поэтому о своих онлайновых текстах - их действии - я могу узнавать или догадываться пока от читателей непосредственно здесь, - не по статистике, конечно, а по верности читателей - не мне, а моей поэтике, и даже не моей поэтике, а той, которой они придерживаются в своих вкусах (а в ней и моя уже присутствует). Я и сам пытаюсь соблюсти по отношению к ним верность, но иногда меня пересиливает желание их отпугнуть, и оно выше меня, почему - не знаю (может быть, поэтому я готовлю в загородной золотовской резиденции бункер, чтобы писать в идеальных прустовских условиях). И всё-таки, видимо, вот почему - и не я первый в этом признаюсь: автор пишет-то ДЛЯ ОДНОГО ЧИТАТЕЛЯ, а при нарушении этой ДАННОСТИ нарушается условие верности ему..

Сегодня цепь наваждений. Началось утренним сном, а продолжилось несколькими курьёзами в сети - курьёзами, подтверждающими тесноту этого мира. Эта полная воздуха непогода, кокетливо называемая "штормом", производит во мне два противотечения: первое меня несёт, второе сносит.

Что такое городской шторм? Это когда беспокоишься, чтобы с балкона не выпал лёгкий пластиковый горшок с цветком, всего-то.

А в утреннем сне всё было как положено: первая любовь, пропасть и собаки.

Однако ветер усиливается, и я по нескольку раз вскакиваю со стула, чтобы прикрыть двери гостиной: эти распашные двери никогда не запирались изнутри, и мои гости, следуя моей рекомендации, придвигали к ним стул, на котором я сижу, чтобы кот не проник в их постель.

Сон был реалистичным. М. зевнула, как она обычно и делала, когда я пускался в длинные мучительные размышления. Зевнула, виновато улыбнулась и извинилась. И я проснулся.

Потом не стал завтракать (я разучился завтракать дома), а прямиком поехал в центр обедать с Х. Мы встретились, как обычно, у фонтана с Адамом и Евой. Я говорил Х., что Адам сидит, неприятно расставив ноги. Х. говорила, что это правильно, он сидит так, как сидел бы естественный человек. Потом я говорил, что у Евы профиль, по которому можно судить, что автором скульптурной группы является Церетели. Мне нужно было заполнить время, потому что я доедал мороженое "Чёрное золото" за 54 рубля. Она говорила, что не хочет больше слушать о фашизме.

В заведении мы поднимались по чугунной лестнице на третий этаж, в пустой зал для курящих, где мы обычно сидим, и я, как всегда, на верхней площадке подумал: а что если сбросить поднос вниз, на очередь в кассу? особенно хорош был бы полёт плошки со свекольником: плошка довольно увесистая, не то что пластиковый горшок с цветком, а свекольник такой яркий.

А утро следующего дня - это постураганные ветки на асфальте и некоторое колебание: какой музыкой наполнить дом. Может быть, потому, что неистовой ночью снилась безмятежная Алания, ставишь Вивальди: очень подходящим оказывается тонкое, чувственное и грозное одновременно. И текст, написанный вчера, в котором отыскиваешь слово "сегодня", сливается с текстом, написанным сегодня.

Если скрипка, вампирический инструмент, воспринимается без энергетического урона, настораживаешься. Потому что редки те дни, когда просыпаешься донором.  

Всё пройдёт - закон жанра

пройдёт девочка, а скорее сбежит

по ступенькам каменной лестницы -

затёртым скрижалям

первокрестителей славянской письменности

и посетители-сибариты, разлегшиеся,

якобы в Гайд-парке,

проводят её азартными взглядами

я тоже на локте привстану

 

Пока-пока, скажу я вслух. Не ты моя girl, не я твой друг,

И тополиный пух не метафора, а антитеза метели.

Я знаю почти наизусть -

в скверах Москвы в китайском месяце Jun

обсуждают Ниццы и Коктебели,

дамские сумочки испачканы скамеечным маслом,

но скоро, скоро пройдёт и курортный синдром,

вернутся с гастролей загорелые труппы,

к подмосткам театров спланируют вороны.

Наступит календарная ночь.

И в нишах дворов проходных на листьях осенних афиш

намокнет тушь, как на лице твоём,

- это готически точно.

Остается надеяться: поцелуй воздушный

ты пришлешь голубиной почтой

Как бы писать, минуя процесс печатания?

Нужна, наверное, стенографистка. Анна Григорьевна.

Но это было бы анахронизмом, потому что умер роман,

и воскресло онлайновое: разве жене, даже самой писательской

легко поверять повседневные тайны?

Когда одна сотрудница артикулирует: МУСЧИНА. И в этом МУС читается не московский уголовный суд, а клюквенный десерт. Когда другая по приходу говорит: "Кто будет мармелад?" Когда немного странно пить на ланче горячий шоколад и вентилятор делает из каждой Мерлин Монро. И офис превращается в одно большое машбюро.

Хотел написать сатирический экспромт "Земледелие или смерть", но встретил в газете статейку Р-ва "Филология или жизнь" и как-то отпало у меня желание это делать. А ход моих мыслей был таков.

Путешествуя по тем местам, где райские уголки земли, где в мае снимают первый урожай апельсинов и в теплицах зреют бананы, я думал: ну как можно любить среднюю полосу, вообще всю эту русскую бездарщину - покосившиеся заборы, сивушный запах в вагонах, тотальное недружелюбие вместе с телячьей сентиментальностью, вообще эту русскую людскую РАЗНОСОРТИЦУ?

И положил себе запомнить, чем был озадачен тогда.

И спустя примерно два года, идя по дороге из деревни в город, сутки перед этим пробыв в одиночестве, я вновь задался этим вопросом. Но прежде всего отметил: да, люблю Россию. Люблю эти заборы, сивушность, щемячесть, вечную ПРОДРОГЛОСТЬ на холодном северном ветру. А почему? Да потому... (я поискал глазами) да потому что она такая... необъятная. А значит, столько можно над ней работать!

На крутых виражах Формулы-1 первыми приходят те, у кого лучше всего отрегулированы тормоза. И когда комментатор говорит: "К счастью, обошлось без столкновений", я перевожу это на поэтический язык убежденного пешехода - "Жизнь прожить - не поле перейти", где пересечённое поле - не трусливый способ срезать путь, но найти путь живописнее и лаконичнее. Пешеход конкурирует только с пространством, для него не играет роли качество трассы. Поэтому если убеждённый пешеход эволюционирует в сторону техногенности, он выбирает внедорожник.

Сегодня ночью написать сатирический экспромт "Земледелие или смерть".