Как я уже говорил, дом мой, повёрнутый к востоку глухой кирпичной стеной, с пригорка, этакой смотровой площадки, замечается легко: среди шиферных и андулиновых крыш, распластанных в северном и южном направлениях - вдоль леса, его крыша показывает восточную плоскость, она сера и неприметна, лишена антенны и молниеотвода, но под коньком её - это ведомо только мне - сейчас гнездится бесхитростная птица с семейством.

Как бы рьяно я не осваивал своё жилище, теперь вижу, что ничего не сделал существенного ни за зиму, ни за начало лета. И нет мне оправдания, что рождественские и новогодние праздники я провёл в застольях и катаясь на коньках на чистом зерцале Ромашкиного пруда. Я поселился в этом доме на неделю с Х., и мне казалось тогда, что мы с ней напоминаем то персонажей голландского фильма "Стрелочник", то героев тайского кино "Пустой дом" - словно обоих нас жизнь заставила играть роли в том жанре, который вроде бы существует только в искусстве.

Ежедневное пьянство (длящееся, пожалуй, с того времени, как я, бросив работу в Москве, уехал жить в Крым), усилившееся в пик сказочных зимних праздников и провоцируемое хлебосольностью ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, в соседней деревне, а также то, что в жизни нечасто приходится неделю напролёт не видеть ни одного незнакомого лица, - всё это не могло не сказываться на моей расшатанной психике. Мне становилось страшно находиться одному в этом доме, когда Х. гостила у ЖСКН, потому что книги из библиотеки, которые я открывал наобум, звуки, к которым не привык ещё (на фоне абсолютной сугробной тишины), картины, висящие на стенах, старые амбарные замки с гроздьями ключей на подоконниках зарешечённых окон, другие предметы обихода теснились вокруг меня как мрачные знаки чужого, сопротивляющегося материала.

В то же время тогда мне стоило только подумать о чём-то непостижимом, как это материализовывалось на самом подступе к мысли: выражаясь словами одного автора-морфиниста, я мог "соткать из воздуха" любую искомость - часто это было книгой или выпивкой. А потому, постепенно приводя в порядок дом, в шкафах летней кухни я кстати нарыл неприкосновенные запасы старой, но ещё пригодной к употреблению выпивки, с помощью которой мне удавалось временно - до ночного загула в Кудрино - снимать дрожь в руках, чтобы заняться модернизацией в общем-то добротной электропроводки, а в библиотеке мне попалась книга По, и первым рассказом, на котором я открыл её, был ужаснувший меня явными интроспекциями с моей жизнью "Чёрный кот".