Meine Liebe убирает в холодильник аджику, не приучившись к тому, что я употребляю её круглый день кроме завтрака. Она спрашивает, когда у меня зарплата, - через два дня после того, как я оставляю на кухне десять или пятнадцать голубых бумажек то ли с Архангельском, то ли с Ярославлем (я путаю эти названия: в нашем алфавите на первом месте “аз”, а равно и на последнем “я” - понятия одного порядка). Она никогда не забирает деньги сразу, хотя знает, что я оставляю их специально для неё. Тогда я складываю купюры пополам и вкладываю их уже краплеными в общий конверт. Я редко вижу её, мне неизвестно, сколько она может ещё выдержать меня. Выдержать меня – или продержаться со мной. Она ужасается, когда я сравниваю час пик в московском метро с холокостом. Уверяет, что со своими дружками я теряю остатки интеллигентности. Мои же уверения в том, что бритая голова – это как обрезание наоборот, а также предупреждения ей, чтобы она не ставила сито и дуршлаг на дно мойки, остаются всуе. В то же время mein Liebe продолжает жить со мной - не знаю, целует ли она меня по утрам: но только ей известно, что такое жить с таким типом как я.
Просыпаясь в полдень, я ставлю Rammstein, внимательно присматриваясь к знакам дня. Меня возбуждает апрель как таковой. Меня не затрагивает климатический психоз, я чувствую только замешанную на весенней энергии счастливую ярость – я иду в новых ботинках по своей земле! - и не нахожу ничего стыдного быть braun тогда, когда другим не стыдно быть yellow. Что поделать, если меня угораздило родиться некооптированным в политкорректную палитру.
Полгода я уже не могу сходить к соседу за стремянкой - после сна со мной случаются приступы ксенофобии и идиосинкразии, потому что под утро нелегалы с особенной ненавистью загоняют в кюветы русский снег, а без стремянки в квартире с высокими потолками не сделаешь никаких дел. Следовательно, никаких дел я по дому не делаю. Только выращиваю mein Blumen. Но и это требует много mein Herz. Прежде чем встать, я немного валяюсь в постели, думая о том, когда последний раз меня угнетал пол. Пожалуй, на “Краснопресненской”, или, как говорит мой друг Schmidt, на “Красном прессе”. Девка у ларька, нервная и живая, как пустельга, юная, но в джинсах без стразов. Но требуется лишь небольшой рывок, чтобы опередить ползущее желание сорваться – мастурбация делает ладони потными, поверхностный взгляд неуверенным, а внутренний – опечаленным пролитой в начале дня чувственностью. А ведь в ночь предстоит спускаться под землю.
В метро - всё разнообразие этого пёстрого die Welt. Северная ветка Москвы. Mensch с зубочисткой во рту рассматривает мои ботинки. Он, по ходу дела, под впечатлением от поведения Микки Рурка в Москве. [NO NAZI]
Ночью мне приснились стихи Шекспира. Как будто я иду по Новорижской эстакаде и вижу жёлтый Рижский вокзал. Радостно-жёлтый цвет его - как цвет подземной “Рижской”. Но под землёй чья-то больная фантазия придумала жёлтому красноватое, почти бордовое окаймление. Здесь же, во сне, здание вокзала сплошь жёлтое. Я останавливаю прохожего, чтобы спросить его, в чём дело. Ведь я очень люблю этот вокзал (я иногда совершаю там кое-какие сделки с транзитёрами [NO NARKOTIK] из Белоруссии), люблю удушливым летним днём зайти в зал ожидания, обычно пустынный, и посидеть на скамье словно в прохладе костела. Мне нравится этот вокзал, его гротескные как в сказках братьев Гримм окна, голубой фасад, европейскую публику, его чистенькие незаплёванные залы. Вокзал, который, кажется, никого никуда не отправляет.
Итак, я обращаюсь к прохожему, спрашиваю его, что случилось с вокзалом. Прохожий, видом похожий на московского старожила, отвечает мне, что вокзал помнит ещё времена Шекспира, стихи которого он попробует сейчас прочитать мне. Я с удивлением слушаю стихи о старых добрых патриархальных временах, Die Gemutliche Alte Zeit, но единственная строчка, которую вспоминаю, очнувшись от сна, это: “Ещё кредитовали лежебоков…”
Тогда я сажусь за компьютер (поводок мыши слишком короток, дергаю за него и попадаю пальцами в полную пепельницу; по стене спускается паук, он лишь на время отвлекает моё внимание, я вдруг обнаруживаю, что ночным сквозняком распахнуло фрамугу и опрокинуло горшки с mein Blumen, а стрелка одного из гладиолусов отломана) и составляю реестр mein Blumen по состоянию на 1 апреля.
Вид; другое название; стартовые свойства и состояние; сезонность; рост по состоянию/потенциальный; посеяно/источник/приобретено
1. Lobelia nana blue, хор., выживаемость отл., переносит пересадку, посеяно: 16 февр., Болгария
2. Чао-чао карликовый, очень долгая, не переносят органики, многолетн., Северный рынок
3. Тagetes erecta (бархотки), не взошли, Болгария
4. Анютины глазки, хор., худосочн., “Седьмой континент”
5. Kadifica, не взошла
6. Malva sylvestris (лесная бордо), отл., жизнестойкость высокая, многолетн.
7. Северная пальма (клещевина), отл., состояние угнетенное (дефицит света, теснота; не выживет), 20 см по состоянию, однолетн., Северный рынок
8. Ipomoea purpurea (“красная звезда”, “граммофончики”), хор., однолетник, 300 см, посеяно: 30 марта
9. Седянко, безупречн., 12 см по состоянию, Болгария
10. Тропинка, хор., худосочн., посеяно: 30 марта, Болгария
11. Астра, неравномерная, худосочн.
12. Сampanulacarpatica, не взошла, Болгария
13. Alcea rosea (мальва розовая), хор.
14. Гладиолус крупноцветковый, безупречн., МЕТРО
15. Гвоздика китайская, посеяно: 30 марта, Лосиноостровская
16. Гвоздика турецкая, посеяно: 30 марта, Лосиноостровская
17. Смесь альпийская, (возможно, подкинули туфту), Лосиноостровская
18. Физалис франше (“фонарики”), не всходит
19. Перец черри (или чили), безупречн., дала Надя
20. Eschscholzia californica, посеяно: 30 марта, Болгария
21. Шток-роза браун-ред, не взошла
