“Жизнь победила смерть неизвестным для меня способом…”

...У тебя, четвероногого, претензия выглядеть, сидя на спинке дивана, орлом, но не забывай, дорогой друг, что это я сделал тебя библейским князем, Артаксерксом, по мудрости и по чину близким к Соломону (во времена последнего, знаешь ли, серебро продавалось по цене меди, совсем как берут сейчас, во время Великой фрустрации, в нашем ломбарде; хотя, постой, кажется, из него сделали цветочный магазин, вот посмотри-ка, что я привёз: шток-розу “Чёрная дама” - как тебе? - мне всегда нравилась в колоде дама пик).

Последний поезд Москва-Алекс-дров отправляется с перрона Ярославского вокзала в 23.30. Время подписания газеты в печать - 21.30, фактическое (несмотря на то что пишут тоже 21.30) - неизвестно. Почему на РЖД существует система штрафов, а в газете "Газета" нет? Журналисты мало того что пишут из рук вон плохо, они ещё и не заслуживают чести называться борзописцами. Я бы половину их разогнал. На дворе кризис, а они словно страх потеряли. И чего с ними щепетильничают - за воротами  толпы голодных безработных.

Опасно-стихийная теперешняя жизнь, опасно-стихийный Шнитке - чем хорош он сейчас для меня, что снимает мрачную берлиозовскую патетику. Цепь последних совпадений не поражает: они свидетельствуют о тесноте моего образа мыслей. В относительно пустом настоящем - столпотворение сюжетов прошлого.

Во-первых, Италия. С одной стороны, нерукоподатная, по выражению Соловьёва, нетерпимость к итальянцам на пароме "Голден Принц". С другой - всё увеличивающийся интерес к ней. Вчера от нечего делать пересматривал римские фотографии одного из братьев. 

Вслед за написанным "человека можно убить зубочисткой" посмотрел 3-ю серию "Крестного отца" и увидел сцену убийства дужкой очков серого кардинала. По радио утром - итальянская ретроэстрада. Свежо, как встреча с Викторией на зелёном островке напротив Иностранки много лет назад.

(...) П. предлагает ехать в Полоцк, где Западная Двина и Софийский собор - не поеду. Точнее, поеду. Потому что выбирая музыку из старых кассет утром, попадаю на Шнитке. А его очень любит проживающий в Полоцке мой профессор.

В-третьих, сон о пустом отеле с его лабиринтами и сортирами, навеянный прекрасным фильмом "Однажды в Америке". (...)

Я никогда не заматерею. По-прежнему всё будет вызывать у меня удивление. По-прежнему вместо взрослого аналитического подхода у меня будет работать детский бедантизм, а в бизнесе торжествовать чувство наивности.

Эта мысль приходила мне в голову, когда я встречался с бывшим хозяином моей ныне золотовской резиденции. Невысокий дяденька на детском "Пежо", хозяин заводов и пароходов. Плохо помню, как увидел его в первый раз. Я приехал к нему на московскую квартиру, отдал задаток, и мы ударили по рукам - без нотариуса, без свидетелей, написали только бумажку с цифирью, чтоб запомнить. Кризис дышал мне в лицо, бабки горели в кармане, а документы с его стороны не были готовы. Дяденька разъезжал по командировкам и часто исчезал. Прошёл год и более. Сделка сорвалась 1 апреля. Потом были применены кое-какие медитативные технологии. Наконец документы были собраны, но продавец поднял цену.

Я, конечно, взял на кухне нож и немного походил с ним по квартире. Золотово я не мог упустить уже никак. Если меня до сих пор и удивляет, что из окна выходят миллиардеры, потеряв значительную, пусть и трагически значительную часть своего состояния, то в тот момент я как никто другой понимал бы их.

А то, что за нож схватился, - это полуправда. Нет, в подобных случаях я беру спицу или разводной ключ: могут обыскать по дороге. Здесь не кордебалет, а в голове человека много тонких костей, и его можно убить даже зубочисткой. Но к, приближаясь к пресловутым 40 годам, начинаешь понимать Аль Пачино в "Крёстном отце": "Врага не надо убивать, это искажает его образ" (плохой перевод, надо попросить среднего брата очистить его). Таким образом, я согласился с новой ценой.

В один прекрасный день, проснувшись на квартире в Филях, я взял бабки и мы поехали с младшим братом и доверенным лицом за город. Я не спал всю ночь, а учитывая, что квасил перед этим нещадно, чувствовал себя очень плохо. Однако я успел увидеть, какой всё-таки фантастический вид  открывается на Москву-Сити в свете резкого, но ещё тёплого осеннего солнца.

На Ярославке, за считаные минуты до начала Сделки, то ли из-за горячности брата, то ли из-за прорыва в цепочке медитаций, возникла эта стычка с угрозой оружием так называемого нелетального исхода, то есть нелетального применения.

Когда мы уже подъезжали к конторе риелтора, остановил постовой. На брате была голубая рубашка вся в кровище. Постовой дал добро ехать дальше; по каким мотивам он не заинтересовался нами, не знаю. У конторы я сказал брату: сиди, сцуко, в машине, мы тебя потом отмоем. Брат сказал, дайте мне салфетки и купите воды, я сказал: щас, щас, сделку закроем, и всё будет, только не высовывайся.

Может, и правильно, что он всё-таки высунулся. Я подхватил свой портфельчик, поздоровался со стоящим на крыльце несколько бледным продавцом, и мы зашли в контору.

Брат потом поехал обратно в столицу, по дороге купил новую рубашку, перекусил в магистральной забегаловке, а я позвонил в редакцию и отменил свой рабочий день, нажрался и впервые завалился спать в Золотово на втором этаже, задрапировав окна тростниковыми вьетнамскими жалюзи.

Это ничего, что мне сегодня приснилось, что мой забор сосед разобрал на дрова. Чем мрачнее сон, тем ярче обыденность.

Всё-таки не понимаю, кто здесь хозяин: ты или я? При моём появлении так стрижёшь ушами, с таким видом подбираешься к моим скрещённым ногам... да ты крадёшь у меня энергию, рыжий вор, как крадёт энергию эта скрипка. Ты нарушаешь этот... как его? - фэн-шуй моей комнаты: выключите Вивальди, и ты - брысь под стол!

А вместе с тем спина моя устала: сказываются пять лет работы на производстве. Это сейчас я валяю дурака на Большой Грузинской, а прежде валял на Авиамоторной. Там ввиду близко пролекающей казанской железнодорожной ветки густонаселённый татарский квартал. Впрочем,  много там и примешавшихся к татарам армян. Работа на Авиамоторной была для меня буфером, или, лучше, чистилищем, в котором я болтался, ещё не до конца веря: неужели я покинул производство и перешёл к мальчикам в сорочках?

Вспоминаю это как сейчас. Моим шефом (шефчиком) был член национал-социалистического общества, юноша приятный, с бледным, если не сказать зелёным, лицом (он много работал). Моей коллегой (я работал корректором) была девочка Люда. Она состояла в обществе экологическом, называла себя "почти афроамериканкой", хотя была мордвинкой из города Владимира. Был парень из Харькова, был один малохольный - из Малаховки, девчонка из Махачкалы, несколько москвичей и Сергей Попов (последнего я выделил, потому что, мой кот, сегодня день рождения изобретателя радио, да-с). Это было флексографическое производство, в нём  был отдел пре-пресс, в котором я обретался. Держали производство татары, тискали этикетки для "Татнефти" - во всём этом Вавилоне я, конечно, за полтора года работы не нашёл себе ни друга, ни подруги по интересу. В первый же день подался в цех к печатникам (я увидел там курилку - и что ж, подошёл покурить, побазарить). Но мальчики в сорочках из моего отдела намекнули мне, что стоять с рабочими не следует, есть особенная курилка, возле бухгалтерии. А ведь, знаешь, у печатников - самая высокооплачиваемая рабочая специальность в Европе, и эти, работая на современных машинах, получали, пожалуй, больше мальчиков в сорочках... Но с тех пор я стал ходить в комнату возле бухгалтерии. Я сразу заметил, что эта комната переделана из душевого зала: пол из плохого советского кафеля воронкой сходился вниз к центру, к зацементированному отверстию. В комнате было два окна: одно чистое, другое заколоченное и до непроницаемости мутное (я даже моделировал реплику столяра, которую он мог бросить пристающей к нему с просьбой отжать рамы уборщице: "Им и одного хватит"). За окнами был до боли индустриальный вид, а под ними - кусты сирени. Неприятно было в апреле стоять у мутного окна тогда, когда у чистого стоял кто-то другой, из водителей-экспедиторов, например.

 Ну вот, таким образом я стал надёжно (и по сей день) слит с планктоном.

***

Он ждёт у печки: воплощение отрицательного обаяния. 

Почти апрель, на улице дождь с градом,

ещё пахнет сырыми шубами, но уже и грибами.

В совершенно гоголевской конторе

чистенькая евреичка

с сумочкой словно из кинохроники

времён Великой депрессии

к микроволновке несёт свои тарталеточки

и в суматохе жмётся к стеклообойной

перегородке.

Что ты боишься, деточка?

Сверкая золотыми торцами еженедельников,

страусино вышагивают

члены редакционной коллегии.

Она крадётся дальше по коридору

через ряд принтеров общего доступа,

отключенных кулеров, кофейных автоматов

- кончились тучные годы:

он ждёт у печки. И возвещает

операцию "Первоцвет".

В руке его -

нелетального исхода

стартовый пистолет.