Даже у такого витального человека, как ты, порой возникает сомнение в неспособности к самоубийству. К этому сомнению, что странно, толкают ни боль, ни ярость, а третьеразрядные чувства, происходящие от выгорания перворазрядных. Злая тоска от пошлости кругом и везде не вступает  в голову, а наваливается на душу. Надо бы выйти на воздух, но на улице много людей, в одиночестве же с собой трудно сладить. Прежде всего, нужно, конечно, прекратить всякую умственную игру - с идеалами, идеальчиками, идеалищами. Не накачивать себя  музыкой тебе известной: она как сироп, впитала в себя сок тех лепестков, которые уже облетели. То есть это может быть "ГрОб", если это тебе по нраву, но тонуса он всё равно не добавит, потому что существо твоё словно облеплено слепой звуконепроницаемой оболочкой. Трудно быть с самим собой, трудно, трудно. А как же монахи в пещерах Киева? Но в пещерах они повторяли заученную молитву, а тебе надо молитву придумывать, и каждый раз заново, потому что одну и ту же не приспособить под разные финты судьбы. Да ещё и такую молитву, которую бы, с одной стороны, не услышали пошлые уши, с другой - чтобы те услышали, кому надо. А в молитве защиту от дурака не включишь.

Вот, дождавшись, когда стемнеет, ты выходишь наконец на воздух, бессознательно cворачиваешь в знакомый переулок и спускаешься в подвал открытого магазинчика (то ли это овощной, то ли салон цветов, то ли лавка зеленщика из литературы прошлого века), встаешь в очередь, например, за саженцем розы. Отгони эту навязчивую мысль: закрой глаза на то, что роза называется "Чёрной вдовой". В ночном цветочном магазине много сюрпризов. Вот старушка разговаривает с продавцом, покупает семена огурцов тепличных и грунтовых, лук-порей, а ведь в старушке-то самой жизнь еле держится. И очередь движется еле-еле (эй, не спи!): вереница словоохотливых старух, старики в дурных пальто и с огрубевшими от лопаты руками, все топчутся за семенами для рассады и спрашивают у продавца, доживут ли эти семена до весны? - ты высматриваешь свой саженец, облитый воском или садовым варом, удивляешься, когда к тебе оборачивает своё мёртвенно-бледное как у лилии лицо молоденькая дама, и тогда вдруг выбегаешь прочь из магазина, чтобы не оказаться во главе этой процессии.

Лучше одна новая постоянная подруга, чем новый постоянный читатель, что мне с читателя взять? Сапог им не зашьёшь. На улице мартовский снег, как подмоченный сахар хрустит под ногами. Я протянул в клозет колонку от трёхпрограммника, курю и слушаю радио.

(...)

Кота, как коня, не похлопаешь по крупу, но ты, мой Артаксеркс, встречаешь меня в гостиной, добровольно соскочив со спинки дивана, вероятно зная, что от меня продолжительной ласки не жди: где-то в приливе нежности я могу придушить, придушить до твоего предупредительного писка, не более. Но плохие времена прошли, когда я пил и мог даже швырнуть тебя об стену. И после этого, помню, ты крался ко мне постель и засыпал в моих пьяных объятьях. Нет предателя хуже животного, но нет и друга верней тебя.

Мне нравится твоя беспринципная преданность, не замешанная ни на какой благодарности. Терпеть не могу благодарности - это от человека. Ты, конечно, галопируешь вслед за мной на кухню, но у меня нет никаких сомнений, что ты продашься за еду. Потому что ты вор: что тебе не дадут, ты сможешь украсть. Ты существо вне пола и уж точно вне морали, но, пока я твой хозяин, я и обрезать тебя у ветеринара не буду, ни воспитывать тебя, ни воспитываться тобой тоже. Твой голос нельзя транскрибировать, твоё поведение - регламентировать, это по мне. Помнишь, я спрашивал тебя, есть ли у вас бог? У нас есть, и мы его довольно удачно популяризировали. Правда, незаметно популяризация вышла на первый план. Мы больше внимаем проповедям, чем отдаёмся поискам.
В гостиной висят две картины с зимним лесом. Я собирался выбросить их или сжечь, но потом подумал: пока за окнами зима, эти картины как окна, поэтому следует подождать, когда будет лето: может, проявится их особый шарм - в несвоевременности.
Сальвадор ушёл, какая тишина здесь. Какое чистое зеркало от пола, перед ним греческая ваза, а в ней сухостой - не какая-нибудь разносортица, а, вероятно, букет полевой травы, полезной для домашнего воздуха. Посиди у меня на коленях, пушистый зверь, надобно бы заварить чай, но посиди ещё, мы две пешки на нерасчерченной доске, ты и я - убеждённый пешеход.

Почему именно тогда когда нужно сделать хороший кадр, нет под рукой фотоаппарата?
Почему когда хочется утром, проснувшись, услышать "Полёт валькирии", понимаешь, что вся жестоковыйная музыка разбежалась по случайным знакомым?
Почему, когда дарят мыло в банный день, оно оказывается к слезам?
Почему, набирая в поисковике "сколько на свете женщин", он выдаёт "сколько на свете теней"?
Почему даже ссучившаяся клавиатура (когда же куплю чёрную?) дребезжит как рояль тапёра в третьеразрядной закусочной?
Почему, когда показывается первое мартовское солнце, Вивальди напоминает о том, что гремящие потоки весны могут быть постылей молчаливой, сосредоточенной осени?

Осени с замшелыми камнями, паром изо ртов плотников, вздёрнутыми над землёй стропилами, хе-хе: и никто не поймёт, строится здесь дом или эшафот.

нунафигатызабеременела?нафига

планировать надо было

посоветуподругипририсовалачёрточкунапонтвзятьменя?

?наулицеполоводьеиезуитскоеи

заипотекуплатитьзавтрабежатьвбанкневчембля

ауменяхудыеботинкинунафига

гдекалендарь?кактеперьвылавировать?

позариласьнамуниципальноежильё?польстиласьнаматеринскийкапитал?

надо было планировать

овуляции 

циклы

незнаю

центр репродукции

яжевпоследнийразвродебыневтебя

планировать надо было

обожедетскаякухняпрививкипамперсыочередьвдетсад

можетвсёобойдётсякогдапоследнийразбылидела?

 

 

Ключ в замке проворачивался, но дужка не поддавалась. Сальвадор попросил у меня газету, я дал ему свежий номер, который читал в электричке. Он чиркнул зажигалкой и факелом стал прогревать заклинивший механизм.

- Надо тебе придумать какой-нибудь колпак, чтобы не попадала влага.

Я топтался на довольно узкой колее, продавленной автомобильными шинами, и желая ему чем-то польстить, спросил, оглянувшись на его дом, жёлтый как желток и увитый рождественской гирляндой:

- Твой дом брусовой?

Его присутствие начинало меня мучить.

- Каркасный.

Я хотил его ещё спросить, не боязно ли жить рядом с лесом, но не спросил, а стал рассматривать другие дома, в свете прожектора на белом снегу - как игрушечные, покрытые искуственными аппетитными красками. Среди всех их выделялся мой дом, как я заметил, единственный обращённый окнами на юг и север, а на восток - глухой стеной. Я представлял себе, что если развернуть дом на 270 градусов, южное фасадное крыльцо окажется на западе, то есть встанет ко мне лицом.

- Готово, - сказал довольный Сальвадор, и как-то очень скоро попрощался со мной и удалился прочь.

Всё очень просто: у него своя Гала, своя галактика. Аутодафе с газетой, которое он проделал на моих глазах, было нехитрым алхимическим действием: уничтожение огнём печатного знака помогло мне проникнуть в свой дом заново и уже не путём вора; освобождённым от грязной столичной информации, а моё воображаемое вращение дома согласно сторонам света лишь способствовало верной остановке ключа в механизме.

 

 

"12 ингушей (...) висят между судом и следствием" - именно так будет напечатано в завтрашней газете.

Невозможно было убедить никого - ни рядовых сотрудников, ни ответственного секретаря, закрывавшего своей задницей в тот момент другую амбразуру, ни шефиню, ни наконец издерганного главреда, что должно быть: "Дело 12 ингушей висит..."

Помимо этого - усиливающееся хамство во всех отделах, взрывы гормонов у всех от мала до велика.

Несчастного К.Р-ва, известного в московских кругах поэта, затыкают малообразованные верстальщики; и как он становится жалок в этот момент! Потому что мало быть поэтом - надо, коль уж полез в журналистику, уметь постоять за себя. Впрочем, мне его совсем не жалко. Есть человеческие существа, к которым только проявишь сочувствие в их унижении - а он и знать тебя не знает, ходит, носом чуть не задевая люстру. Таков Р-в. Дело не в благодарности или неблагодарности, а в душевной субтильности. Мне наплевать, что Р-в выглядит как сморчок, у него жиденькая бесцветная растительность на лице, карликовый рост, нелепейший псевдоним и книги стихов, которые мне трудно оценить, потому что... со стихами у меня непростые взаимоотношения: стихи - это же заведомый пафос, а это сразу настораживает, и чем меньше в стихах стихов (Бродский, Маяковский, верлибры, хокку), тем они мне больше нравятся. Повторяю, что мне плевать, что человек невыразителен, подловат, судя по характерным бликам очков и спрятанному за ними (очками) взгляду; удручают случаи, когда люди тонко организованные продолжают либо интеллигентничать в повседневной жизни, либо наслаждаться своей манией величия. Впрочем, бывает, когда мания величия органично вписана в человека, но тогда вскочи на стол, обхами всех, как Артюр Рембо. Или же иди в спортивный зал, как Мисима, чтобы превентивно ответить этой (...) Паше-верстальщику.

 

 

По мне, хороша только та женщина, которая может довести до безрассудства. Это когда хочется, чтобы дали миллион лет тюрьмы. Условно.

Говорит: мне снилось, что я целовалась. Я: с кем? Она: не могу восстановить в памяти, может, с каким-то актёром. Я: но всё равно, это плохо, сказала бы - с тем, кто был до меня. Она: нет, наверное, даже с тем, кто был до меня.

Постигается, что неразборчивые женщины редко вступают в счастливый брак, в то время как неразборчивые мужчины повсеместно разобраны по счастливым семьям. Потому что неразборчивость женщины - это распутство, а неразборчивость мужчины - варьирование от неприхотливости до выносливости... (...) приезжал в гости на 43-й километр Ярославской железной дороги к другому приятелю, Диме Соколову, добрейшему русскому. Он красил за эти самые $5 наружние стены дачного дома - платил ему отец. Я тогда присматривался к этим местам, но уж никак не мог подумать, что буду проезжать их после своих тридцати, возвращаясь из собственной золотовской резиденции.

Что же касается самой магической местности, которую я называю Золотово, то я уверен: она позволит мне сделаться богатым в самом подлинном смысле этого слова. Я охотился за ней всю жизнь как за Атлантидой, как за похищенной подмосковной родиной. Мои силы в ней удесятеряются - такое я чувствовал только на Крите. Она никогда не позволит мне исписаться (как, вероятно, некоторым известен страх перед простатитом, мне известен страх перед этой немощью). Таким образом, у меня есть две Атлантиды - основная (критская, вблизи острова Санторини) и малая. И в шутку, и всерьёз я поддерживаю геологическую легенду о том, что когда-то ледник протащил со Скандинавии в сторону Москвы золото, и по-прежнему в реке Икша, которая прорезает плато моей деревни, можно старым способом намыть его самородные россыпи.