Бывают такие дни в сентябре, когда еще и осень-то не началась толком, а воздух уже насквозь пропитан запахом зимы, спелых мокрых листьев и печного дыма. И мир вдруг приходит в состояние больного равновесия, когда в старом городе пьешь портвейн прямо из бутылки, подставляя лицо порывам ветра. Появляется вдруг какое-то жгучее чувство, флэш-бэк: темные улочки, желтые окна, пианино по вечерам, домашнее вино. И сам удивляешься этой сладости щемящей и тому, насколько она - твоя до конца, вживленная в подкорку, под ребра, еще куда-то в немыслимые глубины тела.

А дома ночи с кружкой кофе, стихи, одеяло. Каким-то тяжелым переломом внутри - падают руки, опускаются веки. Что-то делать, думать о ерунде, только не мусолить в голове больные темы, не ковырять снова и снова свои болячки. Не оставлять себя наедине с мыслями. Писать какие-то буковки сюда, в конспекты, в маленький блокнотик с Шекспиром... Это уже почти дело чести - когда-нибудь суметь выразить словами, как паршиво бывает ночами. Да, пока что не удается.

А это лето останется в моей голове двумя картинками: Соседним миром и вот этой последней почти полнолунной, волшебной ночью на Меганоме.

В этом тихом безвременьи предосеннем прячутся настоящие чудеса. Как небо вдруг, в один миг, становится другого цвета, как солнце начинает идти совсем по другой дуге, как вечер наступает тихо, подкрадываясь со спины, и бежит холодком по загорелой шее. А самое главное - как эти последние дни, полные ожидания чего-то щемящего, что вот-вот наступит, родили во мне мое "мы", которое не давалось мне так долго, которое было где-то вокруг, но не внутри. Вот я сижу сейчас с этим "мы" там, в груди слева, и чувствую его настоящим теплом, и как-то даже немножко удивляюсь этому. И с таким же удивлением кажусь себе сегодня по-настоящему красивой, и мечтаю, чтобы случилась со мной наконец такая осень, счастливая и солнечная, согретая этим самым прекрасным "мы".

В общем, так. По поводу пьяных постов.
Я не знаю, что делать со своим звенящим, заполняющим все вокруг одиночеством. То есть я понимаю прекрасно, что не стоит этого наружу выставлять, никому не надо оно. Но сидеть и делать вид, что все нормально, я тоже не могу. И когда решение зрело, зрело внутри, с апреля, наверное, я улыбалась и жила дальше, веселей и радостней, а теперь - не могу больше. Потому что у меня внутри - октябрь одинокий, тот, в который уходить только одному, курить, сидя среди деревьев раскрашенных. Потому что кроме этого - все вокруг ерунда, ложь. А правду не найти. Правда только в том, чтобы идти по тропинкам и слушать в наушниках Макса Иванова, и видеть небо голубее и чище, и листья прозрачнее.

Странная статистика: все мои парни только после того, как становятся бывшими, начинают в 6 утра поздравлять с днем рожденья на перегонки. До этого такая мысль, почему-то, в голову им не приходит.

Вот странное дело - почему обиды меня догоняют не сразу? Я могу себе сидеть и думать, что пошло оно все к черту, спокойно день за днем, а потом как ударит по голове в один прекрасный момент - и кусай губы, и пытайся заткнуть очередную дырку. Помню, был у нас с Бурбоном пьяный разговор в общаге на тему этих дырок. Она тогда спрашивала, что я с ними делаю. Я говорила что-то умное, а сама в тот момент пальчиком очередную придерживала.
Все дело в том, что я ни черта не выросла. Думала все, что перестала быть маленькой и глупой и стала наконец большой и глупой. Но нет, смотрю на себя сейчас и понимаю, что это, наверное, не возрастное, а скорее характерное. Для меня. Я никогда не вырасту из этой потребности быть нужной тому, кому. Из какой-то детской уверенности, что если любишь, значит, нуждаешься. Потому что быть ненужной кому-то в сто раз хуже, чем быть ненужной никому.

А город, как всегда, встречает нас своими проблемами, непонятками, пыльными улицами. И вдруг понимаешь, насколько же сильно тебе хочется обратно, в это теплое до противного, светящееся море, в бесконечные выматывающие своей жарой дни и полные звезд ночи, в толпу под сценой. Лишь бы не сидеть здесь и не думать, что, зачем и почему.

Ну и Макс, конечно. Нет слов, чтобы передать, насколько он прекрасен

Вот как-то так мы выглядим в объектив Иронькиного фотоаппарата. 

А все эти наши звезды, последние сигареты, трофейное пиво - это все о лете. Что у нас там дальше - Донузлав, Рыбачка, Керчь... В понедельник защитят дипломы последние, и начнется великое переселение во все уголки Крыма. А мне бы совсем - отсюда, я до сумасшествия, до скрежета зубного мечтаю насовсем к морю, но еще больше - просто  о своем крохотном кусочке мира. Я бы выбирала занавески и чай с бергамотом, и конечно, поначалу была бы немножко безумной, скупала бы чашки или половички, и красила бы рамы в сиреневый цвет и разрисовывала стены, но дальше-то все бы стало на свои места, и остались бы вечера один на один с морем, с этой моей патологической тягой к нему.  Море пахнет, как любимый мужчина - так, что поджилки трясутся, когда близко. И вдруг понимаешь, что Боже, как это можно было не видеть его так долго, не трогать руками нежно, а оно ведь лежало тут, такое вечное, и мурлыча лизало пятки каких-то чужих детей, и стонало ночами, и глотало солнце день за днем, и ждало тебя. А небо рассыпало звезды, смешивало их снова и снова, и сбрасывало лишние вниз, и море глотало и их тоже, и становилось живее, и к августу начинало светиться изнутри. И никак нельзя быть никем другим, кроме себя, настоящей, стоя там, лицом к лицу. И ничего другого не приходит в голову, кроме как вбежать в воду в момент, когда солнце касается волн, и, выходя на берег, на секунду почувствовать себя первой, а мир - юным. 
 

Вот такие вечера, когда пахнуть морем до кончиков волос - это то, за что люблю жить в Крыму. Восвсе не за грандиозные пейзажи, которые привычный глаз выхватывает только в каком-то особом контексте. Люблю за то, что можно вдруг сказать: "А поехали на закат в Николаевку", и через полчаса лежать на пляже, умиротворенным и счастливым, и вбегать в море, сразу, с размаху, с головой кидаться в воду, а она по-настоящему пахнет морем.
Вот этот момент вырывания себя на час из сессии, города, болезней, кризисов личности - самое острое мое ощущение Крыма. Потому что перебирая пальцами теплые камушки можно внезапно, вопреки долгим неделям упорного движения куда-то вниз, в совсем мрачное и безысходное, подумать, что жить все-таки стоит.

Вдруг откуда-то взялось лето, настоящее лето с густыми медовыми сумерками и цветущими липами, и от его вечерней сладости голова идет кругом и мысли путаются. Мир меняется, перетекает из формы в форму, как-будто это все - фильм укуренного режиссера: эй, сирень убрать из кадра! следующий дубль: несите маки.

В этом водовороте бессмысленно гнаться за чем-то, а я все равно не перестаю искать, и не знаю куда идти, чтобы найти свое успокоение. У меня все взбудоражено, какими-то ошметками вырвано, скреплено кое-как строительным степлером. И каждое новое движение вызывает желание выдернуть себя отсюда к чертовой матери. Я поэтому не пою веселые песни. Не потому что не знаю, просто слишком много всего нужно время от времени выстанывать.

Хочется рассказать о том, как прекрасно, когда солнце плечи облизывает и блики на воде лежат, как здорово, когда вокруг те, без кого уже не представляешь себя. О том, что хочется впечатать навечно следы его губ в свою кожу и уметь закрывая глаза представлять его совсем как есть. Но получается опять  о том, что липы цветут безжалостно и, наверное, лучше совсем без никаких следов.

Понимаете, сирень - это уже слишком. Можно как-то справляться с цветущими вишнями, с тюльпанами, красными настолько, что их хочется обнимать, можно стоять, уткнувшись лицом в прозрачные черешневые листики, ловить солнечные зайчики на стеклах. Но сирень - это уже слишком. Все должно быть не так. Не должно быть так. Стремительное рождение мира заставляет думать только о том, что не успеть никогда охватить этого. Ни один октябрь не рождает столько горечи в душе. Октябри умирают медленно, с предсмертными полуночными стонами и первым инеем на траве. Апрели взрываются белым конфетти, цветущими абрикосами, внезапными закатами. Апрели умирают скоропостижно и майские ветры развеивают их белый прах по улицам. И как-то не хочется больше  успокаивать себя словами: "Ничего, это же не последняя весна". Кто знает, когда будет наша последняя? Может, именно эта?

- А я-то в первый вечер вообразил, что ты беспомощна и беззащитна.
- Я такая и есть.
- Мы все такие. И все же обходимся без помощи и без защиты.
© Э.М.Ремарк

Как живется тебе в апреле?
в колокольном пасхальном звоне,
среди холмиков неприметных.
Кто сегодня ушел навечно
из любимых твоих мальчишек?
Чем еще тебя жизнь одарит,
где там твой эпилог маячит?

Как живется тебе в апреле,
что ты чувствуешь, засыпая,
когда в окнах рассвет сереет?
Вспоминаешь ли ты, как мама
завязав на затылке банты,
говорила: моя ты кукла!
говорила: сиди спокойно,
я сейчас доплету косички.
Годы шли, проносились мимо
и однажды весенним утром
оказалось, что наши мамы
были правы всегда и всюду
(и откуда они всё знают?..)
Надевай же свои сандали,
голубое с оборкой платье,
завяжи понарядней ленту
и скажи: как тебе живется?
Как стоится тебе на полке?
Крепко липнет к лицу улыбка?
Все отлично, тепло и сухо,
и хозяин, похоже, добрый,
и любовь, несомненно - правда,
только вот он никак не может
твое имя запомнить верно,
все зовет тебя по-другому,
да и ладно, ну что за глупость!
Может, просто ему так легче.
Улыбайся, моя ты кукла...

Закрой глаза и попробуй представить
себя на скале посредине неба,
в горячем, выжженном солнцем июле.
Вдали синеет лениво море,
и горизонта не угадаешь.
Так вот, представь себе этот воздух,
горячий, с привкусом трав и пыли,
он жаркий, так что дрожит немного,
и вся картинка в глазах мутнеет.
Теперь представь-ка соленый ветер,
прозрачный, вкусный глоток прохлады,
он налетает внезапно с моря
и гладит спины камней ладонью.
И ты стоишь на краю вселенной,
и все пространство вокруг в движеньи,
и все вибрирует и трепещет.
Так вот, и небо с хмельным июлем,
и этот ветер, и эти скалы -
все как-то странно смогло вместиться
в мою больную грудную клетку
и там застряло комком - не вынешь.
И мне никак не удастся, милый,
суметь все втиснуть в одно "спасибо" -
слова бессильны и бестолковы.
Я лишь могу попросить тебя
закрыть глаза и представить небо...

Мой телефон иногда сам открывает поле написания нового смс, там удобные строчки, а сверху вопрос: "кому?"
Если проснуться утром, полусознательно сделать что-то, а потом опять уснуть - снятся поразительной реалистичности сны. Грань между слоями реальности становится тоньше крыльев бабочки, вам может присниться, что вы встаете, одеваетесь, завтракаете, выходите из дома, и вы ни за что не сможете даже предположить, что это происходит не на самом деле. В такое время ко мне любят приходить покойники - любимые, ушедшие насовсем. И вот ты уже слышишь голос бабушки из прихожей, выскакиваешь на ватных ногах в коридор, и глаза щиплет нестерпимо, и ну как же, милая, ты же тогда, в августе... а она улыбается и говорит тихо: поставь свечки, заяц. И ты мучаешься вопросом: Боже, а за кого же вторая?
Смысл в том, что когда в жизни случается пиздец, когда выходишь из церкви, и телефон любезно предлагает строчки и спрашивает: ну что, кому? - тебе нечего ему ответить.

Если почти мгновенно светлеют окна в полшестого и птицы совсем по-летнему щебечут в своем сонном субботнем утре - значит, совсем скоро переводить часы и гулять в струящихся сумерках. А пока ночами темно и страшно, и бессонно от боли, и я бы сейчас уже, наверное, сошла с ума от паники, если бы не благословенный вай-фай и возможность зайти в контакт в пять утра и обнаружить там еще кого-то живого. Я не умею ходить к врачам просто так, сама по себе, заводить карточки и записываться в регистратуре. Я их боюсь до дрожи, и каждый второй из них, спрашивая фамилию, говорит, что помнит меня еще вооот такой крошкой и передает приветы.

А небо голубое просвечивает сквозь занавески. С добрым утром :)

А слово "любимый" - оно особое, оно не возникает в горле, как все остальные, и не выходит через губы наружу бесследно. Оно рождается в груди, слева, и расходится кругами по телу, и уже голосовые связки, подчиняясь этой волне, произносят какие-то звуки, или пальцы стучат по кнопочкам, и падают, падают хрустальные шарики переливами внутри - в животе, под кожей и мышцами, и звенит каждая нервная клетка, и вибрирует на своей ноте. А потом оно докатывается теплом до пальцев ног и вот тогда уже вырывается наружу. Поэтому его невозможно сдерживать. Даже если зажать рот ладонями, оно будет разливаться вокруг и кричать на весь мир, что люблю.