Когда актеру по ходу пьесы требуется написать письмо, он по
установившемуся обычаю читает вслух слово за словом по мере занесения их
на бумагу. Это необходимо для того, чтобы зрители знали его содержание,
иначе фабула пьесы будет для них недостаточно ясна. Письмо, которое
пишется на сцене, чаще всего имеет существенное значение для развития
драматической интриги, и, конечно, пишущий должен читать вслух то, что он
пишет, чтобы довести об этом до сведения аудитории.
Но во время представления пьесы "Монбарс" в Хаустоне, несколько дней
тому назад, джентльмен, играющий роль отъявленного негодяя, воспользовался
упомянутой выше особенностью писания сценических писем самым недостойным
образом.
В последнем акте мистер Мантель, в роли Монбарса, пишет имеющее
решающее значение письмо и - по обычаю - читает его по мере написания,
строка за строкой. Негодяй прячется за пологом алькова и прислушивается в
низкой радости к тому, что мистер Мантель сообщает публике совершенно
конфиденциально. Затем он пользуется полученными таким недостойным образом
сведениями, чтобы привести в исполнение свои дьявольские планы.
Пусть мистер Мантель незамедлительно обратит на это свое внимание.
Человек, принадлежащий к его труппе и получающий, несомненно, очень
приличное содержание, должен стоять выше этого и не злоупотреблять
выгодами обыкновенного сценического приема.

Джентльмен из Хаустона, стоящий сотни тысяч и живущий на одиннадцать
долларов в неделю, спокойно сидел в своей конторе несколько дней тому
назад, как вдруг вошел человек самого отчаянного вида и осторожно прикрыл
за собой дверь. У посетителя было лицо типичного негодяя, а в руке он
чрезвычайно бережно держал продолговатый четырехугольный сверток.
- Что вам угодно? - справился капиталист.
- Мне угодно денег, - прошипел незнакомец. - Я умираю от голода, в то
время, как вы катаетесь в миллионах. Видите этот пакетец? Знаете, что в
нем содержится?
Богач выскочил из-за стола, бледный от ужаса.
- Нет, нет! - вырвалось у него. - Не может быть, чтобы вы были так
жестоки, так бессердечны!
- Этот пакет, - продолжал отчаянный человек, - содержит количество
динамита, достаточное - если уронить его на пол - чтобы превратить все
здание в бесформенную груду развалин.
- Только и всего? - сказал капиталист, опускаясь в свое кресло и со
вздохом облегчения подымая выпущенную им из рук газету. - Вы даже не
представляете, как вы меня перепугали. Я думал, что это слиток золота и
что вы хотите под него денег!

Иеремия К. Дилуорти живет в конце Сан-Джакинто-Стрит. Он каждый вечер
возвращается домой пешком. Первого января он пообещал жене, что в течение
года ни разу не выпьет. Он тут же забыл свое обещание и второго января мы
сошлись веселой компанией, так что когда он направился домой, он
чувствовал себя несколько беззаботно.
Мистер Дилуорти - хаустонский старожил и в дождливые ночи всегда
ходит по середине улицы, где мостовая лучше всего.
Увы! Если б только мистер Дилуорти помнил обещание, данное им жене!
Он пустился в путь в полном порядке, но когда он шел уже по
Сан-Джакинто-Стрит, ноги отнесли его к одной из сторон улицы.
Полисмен, стоявший на углу, услышал громкий крик ужаса и,
обернувшись, заметил как какой-то человек судорожно взмахнул руками и
затем исчез из виду. Прежде, чем полисмен мог кликнуть кого-либо, кто
добрался бы до несчастного вплавь, человек всплыл в третий и последний раз
и исчез уже навсегда.
Мистер Иеремия К. Дилуорти утонул в тротуаре.

Пальто его порыжело и шляпа уже вышла из моды, но пенсне на черной
ленте придавало ему внушительный вид, а в манере держать себя были
изысканность и непринужденность. Он вошел в новую бакалейную лавку,
недавно открывшуюся в Хаустоне, и сердечно приветствовал ее владельца.
- Я должен представиться, - сказал он. - Мое имя Смит, и я живу рядом
с квартирой, куда вы только что переехали. Видел вас в церкви в это
воскресенье. Наш священник также обратил на вас внимание и после службы
сказал мне: "Брат Смит, вы должны обязательно узнать, кто этот незнакомец
с таким интеллигентным лицом, что так внимательно слушал меня сегодня".
Как вам понравилась проповедь?
- Очень хороша, - сказал торговец, извлекая из банки какие-то смешные
(точно с крылышками) ягодки.
- Да, это богобоязненный и красноречивый человек. Вы недавно занялись
коммерцией в Хаустоне, не правда ли?
- Недели три, - сказал торговец, перекладывая нож для сыра из ящика
на полку.
- Жители нашего города, - сказал порыжелый господин, - радушны и
гостеприимны. К приезжим они относятся даже сердечнее, чем к своим
согражданам. А прихожане нашей церкви особенно внимательны к тем, кто
заходит разделить с ними служение господу. У вас прекрасный подбор
товаров.
- Так, так, - сказал торговец, поворачиваясь спиной и рассматривая
жестянки с консервированными калифорнийскими фруктами.
- Всего лишь неделю назад у меня был спор с моим бакалейщиком о том,
что он поставляет мне второсортные продукты. У вас, надо полагать, есть
хорошие окорока и такие вещи, как кофе и сахар?
- Н-да, - сказал торговец.
- Моя жена заходила нынче утром навестить вашу и с большим
удовольствием провела время. В какие часы ваша повозка объезжает улицу?
- Послушайте, - сказал торговец. - Я скупил тут весь остаток одной из
бакалейных лавок и дополнил его массой новых товаров. В одной из старых
книг я вижу против вашего имени сумму долга в 87 долларов 10 центов. Вам
угодно еще что-нибудь взять сегодня?
- Нет, сэр, - сказал порыжелый субъект, выпрямляясь и сверкая глазами
через пенсне. - Я просто зашел из чувства долга, присущего каждому
христианину, чтобы приветствовать вас, но вижу, что вы не тот, за кого я
вас принял. Мне не нужно вашей бакалеи. Черви в вашем сыре видны даже с
той стороны улицы, а жена моя говорит, что ваша жена носит нижнюю юбку,
сшитую из старой скатерти. Многие из наших прихожан заявляли, что от вас
несло грогом в церкви и что вы немилосердно храпели во время службы. Моя
жена вернет занятую сегодня утром у вашей жены чашку шпека, как только
получу продукты из лавки, которая мне их поставляет. Всего хорошего, сэр.
Торговец тихо напевал про себя: "Никто играть со мной не хочет!" и
машинально отколупывал свинец с одной из гирь, к вящему ущербу ее
полновесности.

На прошлой неделе труппа, делающая турне с пьесой "Громовержцы", дала
в Хаустоне два спектакля - дневной и вечерний. На последним видный
политический деятель Хаустона занял одно из мест в самом первом ряду. В
руках он держал блестящий черный шелковый цилиндр и казался в страшно
напряженном состоянии: так и ерзал в кресле, держа цилиндр перед собой
обеими руками. Один из его приятелей, сидевший как раз сзади, наклонился к
нему и справился о причинах такой возбужденности.
- Я скажу вам, Билл, - ответил политический деятель конфиденциальным
шепотом, - в чем собственно дело. Я уже десять лет принимаю участие в
политической жизни и меня за это время столько раз оклеветывали,
обкладывали, смешивали с грязью и называли крепкими именами, что я
подумал, что хорошо было бы, если бы ко мне хоть один раз прежде, чем я
умру, обратились приличным образом - а нынче кажется, представляется
единственная возможность к этому. Сегодня в одном из антрактов состоится
сеанс престидижитатора, и профессор черной магии, конечно, спустится в
публику и скажет: - "Не будет ли кто-либо из джентльменов так любезен, что
одолжит мне шляпу?" Тогда я встану и протяну ему свою - и после этого я
@буду чувствовать себя хорошо целую неделю. Меня уже столько лет
никто не называл джентльменом! Боюсь только, что разрыдаюсь, пока он будет
брать у меня цилиндр... А теперь, извините, я должен быть наготове, чтобы
кто-нибудь не опередил меня. Я отсюда вижу одного из гласных города со
старым котелком в руке - и готов держать пари, что он здесь с этой же
целью!

Как ужасно было бы жить, если бы мы умели читать в мыслях друг друга!
Можно с уверенностью сказать, что при таком положении вещей люди думали бы
не иначе, как шепотом!
В качестве примера этому можно привести случай, имевший место в
Хаустоне. Несколько месяцев тому назад очаровательная юная леди посетила
наш город и дала ряд публичных сеансов чтения мыслей, проявив в этом
отношении настоящие чудеса. Она легко разгадывала мысли любого из
присутствовавших, находила спрятанный предмет после того, как брала за
руку человека, его спрятавшего, и читала фразы, написанные на маленьких
клочках бумаги людьми, отстоявшими от нее на значительном расстоянии.
Один из молодых людей Хаустона влюбился в нее, и после
продолжительного ухаживания дело кончилось браком. Они занялись домашним
хозяйством и некоторое время были счастливейшими из смертных.
В один прекрасный вечер они сидели на веранде своего домика, держа
друг друга за руки, охваченные тем чувством близости и взаимного
понимания, которое может дать только разделенная любовь. Вдруг она
вскочила на ноги и сшибла его с веранды огромным цветочным горшком. Он
поднялся в полнейшем изумлении, с чудовищной шишкой на голове, и попросил
ее - если ей не трудно - дать объяснения.
- Тебе не удастся одурачить меня, - сказала она, сверкая глазами. -
Ты думал сейчас о рыжеволосой девушке по имени Мод с золотой коронкой на
одном из передних зубов, одетой в легкую розовую кофточку и черную
шелковую юбку. Ты представлял ее стоящей на Руск-Авеню под кедровым
деревом, и жующей гуммипепсин, и называющей тебя "душечкой", и играющей
твоей часовой цепочкой, и чувствующей, как твоя рука обвивает ее талию, и
говорящей: - Ах, Джордж, дай же мне перевести дыхание! - в то время, как
мать никак не дозовется ее ужинать. Пожалуйста, не отрицай этого! И не
являйся на порог дома прежде, чем заставишь себя думать о чем-нибудь
лучшем!
Тут входная дверь захлопнулась, и Джордж остался наедине с разбитым
цветочным горшком.

Молодая мать из Хаустона влетела на этих днях в страшном возбуждении
к себе в квартиру и крикнула своей матери, чтобы та как можно скорее
поставила на плиту утюг.
- Что случилось? - спросила та.
- Томми укусила собака, и я боюсь, что она бешеная. Ах, поторопись,
мама! Не теряй ни минуты!
- Ты хочешь попробовать прижечь ранку?
- Нет - я хочу отутюжить голубую юбку, чтобы ее можно было надеть к
доктору. Скорее, мама! Скорее!

Фермер, живущий приблизительно в четырех милях от Хаустона, как-то на
прошлой неделе заметил во дворе незнакомца, который вел себя не совсем
обычным образом. На нем были парусиновые штаны, засунутые в сапоги, а нос
у него был цвета прессованного кирпича. Он держал в руке заостренную палку
фута в два длиной, втыкал ее землю, и, поглядев через нее в разных
направлениях, переносил ее в другое место и повторял ту же процедуру.
Фермер вышел во двор и справился; что ему здесь нужно.
- А вот обождите минутку, - сказал незнакомец и, прищурившись,
поглядел через палку на курятник. - Так. Это будет пункт Т. Видите ли, я
принадлежу к разведывательному отряду инженеров, который проводит новую
линию из Колумбуса, Огайо, до Хаустона. Понимаете? Остальные парни там за
холмом с обозом и багажом. Свыше миллиона основного капитала. Понимаете?
Меня послали вперед, чтобы найти место для большого узлового вокзала,
стоимостью в 27.000 долларов. Стройка начнется как раз от вашего
курятника. Я даю вам намек - соображаете? Требуйте основательно за этот
участок. Тысяч пятьдесят они выложат. Почему? Потому что деньги у них есть
и потому, что они должны строить вокзал в том самом месте, которое
@я укажу. Понимаете? Мне нужно ехать сейчас в Хаустон оформлять
заявку, да забыл взять пятьдесят центов у казначея. Казначей - низенький
человек в светлых брюках. Вы можете дать мне 50 центов, а когда парни
подъедут попозже скажите им и они вам вернут доллар. Вы можете даже
спросить с них пятьдесят тысяч, если...
- Брось эту палку через забор, возьми топор и наколи ровно половину
этих вот дров - и я дам тебе четверть доллара и ужин, - сказал фермер. -
Улыбается тебе это предложение?
- Вы хотите отклонить возможность отдать часть своей земли под вокзал
и получить за нее..?
- Да. Эта часть земли мне нужна под курятник.
- Вы, значит, отказываетесь взять за нее 50.000 долларов?
- Значит. Ты будешь колоть дрова или мне свистнуть собаку?
- Давайте ваш топор, мистер, и покажите, где дрова. Да велите вашей
миссис поджарить лишнюю сковородку оладий к ужину. Когда эта
железнодорожная линия Колумбус-Хаустон пройдет перед самым вашим забором,
вы пожалеете, что не воспользовались моим предложением. Да скажите ей,
чтобы она не пожалела к оладьям патоки и топленого масла. Понимаете?

Место действия: телеграфная контора в Хаустоне.
Входит очаровательное манто из черного велюра, отделанное шнурками и
выпушками, с воротником из тибетской козы, заключающее в себе не менее
очаровательную юную леди.
Юная леди. О, мне нужно немедленно послать телеграмму - будьте так
добры, дайте мне, пожалуйста, бланков - штук шесть. (Пишет в течение 10
минут). Сколько это будет стоить?
Телеграфист. (Подсчитывает слова). Шестнадцать долларов девяносто
пять центов, мэм.
Юная леди. Господи боже мой! У меня с собой только 30 центов.
(Подозрительно). За что вы берете так много, когда почтой это стоит всего
два цента?
Телеграфист. Мы берем за то, что доставляем корреспонденцию быстрее,
чем почта, мэм. Вы можете послать телеграмму в 10 слов всего за двадцать
пять центов.
Юная леди. Дайте мне еще один бланк, пожалуйста. Я думаю, одного
хватит.
Через пять минут напряженной работы она представляет следующее:
"Кольцо ужасно красиво. Приходите ко мне как только сумеете. Ваша
Мэми".
Телеграфист. Здесь одиннадцать слов. Это будет стоить тридцать
центов.
Юная леди. Ах, какая жалость! Я как раз хотела на эти пять центов
купить жевательную резинку.
Телеграфист. А вот посмотрим. Вы можете выбросить слово: "ужасно" - и
все будет в порядке.
Юная леди. Но я не могу его выбросить! Вам следовало бы посмотреть на
это кольцо. Я лучше дам вам 30 центов.
Телеграфист. Кому вы посылаете телеграмму?
Юная леди. Вы, кажется, слишком любопытны, сэр!
Телеграфист. Уверяю вас, мой вопрос не носит личного характера. Нам
необходимы имя и адрес, чтобы знать, куда доставлять телеграмму.
Юная леди. Ах, да! Я не подумала об этом.
Она надписывает имя и адрес, платит 30 центов и уходит. Через
двадцать минут она появляется снова, задыхаясь от быстрой ходьбы:
- Ах, я совсем забыла... Вы уже отослали?
Телеграфист. Да. Десять минут тому назад.
Юная леди. Такая жалость! Я совсем не то хотела сказать. Вы не можете
протелеграфировать, чтобы изменили?
Телеграфист. Конечно. И у нас есть прелестные духи: фиалка. Не
прикажете ли спрыснуть телеграмму?
Юная леди. О, да! Вы так любезны! Я непременно буду посылать все свои
телеграммы через вашу контору - вы до такой степени обязательны! Всего
хорошего.

- Что ты такой мрачный сегодня? - спросил один из жителей Хаустона,
завернув в сочельник в контору своего приятеля.
- Старая дурацкая шутка с перепутанными письмами - и я боюсь теперь
идти домой. Жена прислала мне час тому назад с посыльным записку, прося
отправить ей десять долларов и подождать ее здесь в три часа, чтобы пойти
вместе за покупками. В это же время я получил счет на 10 долларов от
торговца, которому я должен, с просьбой погасить его. Я нацарапал торговцу
ответ: "Никак не могу выполнить просьбы. Десять долларов нужно для одной
штучки, от которой не считаю возможным отказаться". Я сделал обычную
ошибку: торговцу послал 10 долларов, а жене - записку.
- Разве ты не можешь пойти домой и объяснить жене ошибку?
- Ты не знаешь моей жены. Я уже принял все меры, какие мог. Я
застраховался на 10.000 долларов от несчастного случая сроком на два часа,
и жду ее сюда в течение ближайших пятнадцати минут. Передай всем моим
приятелям прощальный привет, и если, когда будешь спускаться вниз,
встретишь даму на лестнице - держись ближе к стенке!

Вчера ночью мистер Альтер Эго из нашего города, обладающий недюжинным
поэтическим дарованием, был убит взрывом керосиновой лампы во время работы
у себя в комнате.

- Как видите, мисс, заметка содержит все существенное, и, однако...
- Сэр! - воскликнула с негодованием юная леди. - Ничего этого
абсолютно нет в стихотворении! Сюжет его вымышлен и целью стихотворения
является изобразить горе друга поэта по поводу его безвременной смерти.
- Но, мисс, - сказал ночной редактор, - стихотворение ясно говорит о
том, что в масло было подлито слишком много огня - или, вернее, в огонь
слишком много масла - и что последовал взрыв, и что когда свет погас,
джентльмен остался в положении, после которого он никогда уже больше не
проснется.
- Вы прямо ужасны! - сказала юная леди. - Отдайте мне мою рукопись. Я
занесу ее, когда здесь будет редактор литературного отдела.
- Очень жаль, - возразил ночной редактор, возвращая ей свернутую в
трубку рукопись. - У нас мало происшествий сегодня и ваша заметка была бы
весьма кстати. Может быть, вам пришлось слышать о каких-нибудь несчастных
случаях по соседству: рождениях, угонах, грабежах, разорванных помолвках?
Но хлопнувшая дверь была единственным ответом юной поэтессы.

Было далеко за полдень и дневной штат уже разошелся по домам. Ночной
редактор только что вошел, снял пиджак, жилетку, воротничок и галстук,
закатил рукава сорочки, спустил с плеч подтяжки и приготовился засесть за
работу.
Кто-то робко постучался в дверь снаружи, и ночной редактор гаркнул:
- Войдите!
Красивая молодая леди с умоляющими голубыми глазами и прической
Психеи вошла со скатанной в трубку рукописью в руке.
Ночной редактор молча взял трубку и раскатал ее. Это была поэма, и он
стал читать ее вполголоса, судорожно кривя челюсть, так как его органы
речи были частично закупорены доброй четвертью плитки жевательного табака.
Поэма гласила:

РЕКВИЕМ
Рассвет в окна немую муть
Проник, развеяв тьму,
Где он лежит, закончив путь,
Назначенный ему.
О, сердце, рвись от тяжких мук,
Рыдая и стеная:
Мой alter ego, ментор, друг -
Оторван от меня!
Когда в восторге он творил
В часы ночной тиши -
Он слишком много в масло лил
Огня своей души.
И взрыв пришел. И яркий свет
Погас: не вспыхнуть вновь.
И не проснется мой поэт
Принять мою любовь!


- Когда это случилось? - спросил ночной редактор.
- Я написала это вчера ночью, сэр, - сказала молодая леди. - Оно
годится для печати?
- Вчера ночью? Гм... Материал немного лежалый, но все равно, в другие
газеты он не попал. Теперь, мисс, - продолжал ночной редактор, улыбаясь и
выпячивая грудь, - я намерен дать вам урок, как надо писать для газеты. Мы
воспользуемся вашей заметкой, но не в такой форме. Сядьте в это кресло, и
я напишу ее заново, чтобы показать вам, в какую форму надо облекать факт
для печати.
Юная писательница уселась, а ночной редактор сдвинул брови и два-три
раза перечитал стихотворение, чтобы схватить главные черты. Он небрежно
набросал несколько строк на листе бумаги и сказал:
- Вот, мисс, та форма, в которой ваша заметка появится в нашей
газете:

СПРАВЕДЛИВАЯ ВСПЫШКА

Он источал запах джина и его бакенбарды походили на цилиндрики
музыкального ящичка. Он вошел вчера в игрушечный магазин на главной улице
города и с убитым видом прислонился к прилавку.
- Что-нибудь прикажете? - холодно спросил владелец.
Он вытер глаза красным платком далеко не первой свежести и сказал:
- Ничего решительно, благодарю вас. Я просто зашел сюда пролить
слезу. Я не люблю делать свидетелями моего горя случайных прохожих. У меня
есть маленькая дочка, сэр, пяти лет от роду, с золотыми вьющимися
волосиками. Ее зовут Лилиан. Она говорит мне нынче утром: - "Папа, Санта
Клаус принесет мне на рождество красный вагончик?" Это лишило меня
последних сил, сэр, потому что, увы, я без работы и не имею ни гроша.
Подумайте только, один красный вагончик сделает ее счастливой, а ведь есть
дети, у которых сотни красных вагонов!
- Прежде, чем вы покинете магазин, - сказал владелец, - а вы это
сделаете через какие-нибудь 15 секунд, я считаю долгом довести до вашего
сведения, что мой магазин имеет отделение на Трэйнс-Стрит, в каковом
отделении я вчера и находился. Вы вошли вчера и сообщили то же самое о
вашей маленькой девочке, которую вы назвали Дэйзи, и я дал вам вагон.
По-видимому, вы плохо помните имя вашей маленькой девочки.
Человек с достоинством выпрямился и направился к двери. Достигнув ее,
он повернулся и сказал:
- Ее имя Лилиан-Дейзи, сэр, а в вагоне, который вы мне дали, одно
колесо соскакивает и с ручки сцарапана краска. У меня есть друг, владелец
бара на Виллоу-Стрит, который хранит его для меня до рождества, но мне
будет стыдно за вас, сэр, когда Лилиан-Дэйзи увидит этот старый,
исцарапанный, дребезжащий, из вторых рук, оставшийся с прошлого года
вагон. Но, сэр, когда Лилиан-Дэйзи опустится вечером на колени перед своей
маленькой кроваткой, я скажу ей, чтобы она помолилась за вас и попросила
небо смилостивиться над вами. Есть у вас под рукой карточка с названием и
адресом фирмы, чтобы Лилиан-Дэйзи правильно указала ваше имя в своей
молитве?

Хаустон - то самое место, где живет некая молодая особа, засыпанная
по горло дарами богини Фортуны. Она прелестна с виду, блестяща, остра и
обладает тем грациозным очарованием, не поддающимся описанию, но
совершенно неотразимым, которое обычно называют личным магнетизмом.
Как ни одинока она в этом огромном мире и как ни преисполнена
достоинств наружных и внутренних, однако, она - не пустая порхающая
бабочка, и лесть бесчисленных вздыхателей не вскружила ей головы.
У нее есть близкий друг - молодая девушка, простая с виду, но
наделенная тонким практическим умом - к которой она обычно и прибегает,
как к мудрой советчице и наставнице, когда дело касается запутанных
жизненных проблем.
Однажды она сказала Марианне - этой самой умной подруге:
- Как бы мне хотелось узнать, кто из моих льстивых поклонников честен
и правдив в своих комплиментах! Мужчины ужасные обманщики, и они всегда
расточают мне такие безоговорочные похвалы и произносят такие сладкие
речи, что я так и не знаю, кто из них говорит честно и искренно - и,
вообще, говорит ли честно и искренно хоть один из них!
- Я укажу тебе путь, - сказала Марианна. - В следующий раз, когда у
тебя будут гости, продекламируй что-нибудь драматическое и потом скажи
мне, как отзовется об этой попытке каждый из них.
Юной леди очень понравилась эта идея, и в ближайшую пятницу, когда с
полдюжины молодых людей собрались вечером в ее гостиной, она вызвалась
что-нибудь продекламировать.
У нее не было ни малейшего драматического дарования. Но она встала и
дочитала до самого конца длинную поэму с массой жестов, вращением глаз и
прижиманием рук к сердцу. Она проделала это очень скверно, обнаружив
полное незнание правил дикции и экспрессии.
Позже ее подруга Марианна справилась у нее, как была встречена ее
попытка.
- Ах, - сказала та, - они все столпились вокруг меня и, казалось,
были восхищены до последней степени. Том и Генри, и Джим, и Чарли - все
были в восторге. Они сказали, что Мэри Андерсен не может и сравниться со
мной. Они говорили, что никогда в жизни не слышали такой степени
драматизма и чувства!
- Все до одного хвалили тебя? - спросила Марианна.
- За одним исключением. Мистер Джудсон откинулся в кресле и ни разу
не аплодировал. Когда я закончила, он сказал мне, что боится, что мое
драматическое дарование очень невелико.
- Теперь, - спросила Марианна, - ты знаешь, кто из них правдив и
искренен?
- Еще бы! - сказала прекрасная девушка, и глаза ее блеснули
энтузиазмом. - Испытание было как нельзя более удачным. Я ненавижу этого
гадкого Джудсона и намерена немедленно начать готовиться к сцене!

Когда пароход вошел в Арканзасскую бухту, пассажир - родом из
Гальвестона - упал за борт. Ему был брошен спасательный круг, но он
оттолкнул его с презрением. Была поспешно спущена шлюпка, которая и
настигла утопающего, когда он во второй раз всплыл на поверхность. Десятки
рук протянулись к нему, но он отверг их помощь. Он выплюнул добрую пинту
соленой воды и прокричал:
- Уходите и оставьте меня в покое! Я шагаю по дну. Ваша шлюпка сию
минуту врежется в песок. Я достигну берега вброд и немедленно отправлюсь в
парикмахерскую, чтобы из меня выбили пыль. Здесь немного мокро, но насморк
меня не пугает!
Тут он окончательно пошел ко дну, и шлюпка повернула обратно. Житель
Гальвестона обнаружил до конца свое презрение ко всем другим портам,
которые тоже имели дерзость считать себя глубоководными!

Юный лейтенант Болдуин ворвался вне себя в комнату генерала и хрипло
крикнул:
- Ради бога, генерал! Скорей, скорей - и в путь! Орлиное Перо увез
вашу дочь Инессу!
Генерал Сплашер в ужасе вскочил на ноги.
- Как, - вскричал он, - Орлиное Перо, вождь Киомов, самого мирного
племени в округе?
- Он самый.
- Милосердное небо! Вы знаете, что представляет из себя это племя,
когда его затронут?
Лейтенант бросил на своего начальника понимающий взгляд.
- Это самое мстительное, кровожадное и вероломное племя из всех
индейцев запада, когда оно воюет, - ответил он. - Но в течение многих
месяцев они были мирны, как никто.
- В путь, - сказал генерал. - Мы не можем терять ни минуты. Какие
меры приняты?
- Пятьдесят кавалеристов готовы броситься в погоню, а Билл Острый
Нож, знаменитый следопыт, готов указывать путь.
Десять минут спустя генерал и лейтенант, в сопровождении Билл Острого
Ножа, помчались галопом во главе кавалерийского эскадрона.
Билль Острый Нож с тренированным чутьем пограничной ищейки шел по
следу лошади Орлиного Пера с безошибочной быстротой.

- Помоги бог, чтобы мы не опоздали, - сказал генерал, пришпоривая
своего задыхающегося скакуна. - Из всех вождей племени судьба выбрала
именно Орлиное Перо! Он всегда казался нашим другом!
- Вперед! Вперед! - вопил лейтенант Болдуин. - Может быть, время еще
не ушло!
Милю за милей оставляли за собой преследователи, не останавливаясь ни
есть, ни пить, почти до самого заката солнца.
Билл Острый Нож показал на тоненькую струйку дыма вдали и сказал:
- Вот их лагерь!
Сердца всех людей готовы были выпрыгнуть наружу от возбуждения по
мере приближения к указанному месту.
- Поспели ли мы во-время? - был немой вопрос в каждом мозгу.
Они вынеслись на открытый простор прерии и натянули поводья перед
палаткой Орлиного Пера. Завеса у входа была опущена. Солдаты соскочили с
коней наземь.
- Если случится то, чего я боюсь, - хрипло прошептал генерал
лейтенанту, - это будет означать войну с племенем Киомов. О, почему он не
выбрал кого-нибудь другого, вместо моей дочери?
В это мгновение завеса над входом приподнялась и Инесса Сплашер,
генеральская дочь, дева тридцати восьми весен, показалась, неся в руке
окровавленный скальп Орлиного Пера.
- Слишком поздно! - вскричал генерал, без чувств падая с лошади.
- Я знал это, - сказал Билл Острый Нож, скрещивая на груди руки со
спокойной улыбкой. - Меня удивляет только, как он ухитрился добраться сюда
живым.

Человек из Хаустона решил несколько дней тому назад купить своей жене
фортепьяно в качестве рождественского подарка. Надо при этом сказать, что
между агентами по распространению фортепьяно больше соперничества,
соревнования и объегоривания друг друга, нежели между людьми всех
остальных профессий. Страховое дело и разведение фруктовых садов -
беззубые младенцы по сравнению с фортепьянной промышленностью. Человек из
Хаустона - он видный адвокат - знал это и постарался посвятить в свои
намерения самый ограниченный круг людей, опасаясь, что агенты станут
досаждать ему. Он всего один раз справился в музыкальном магазине о ценах
и решил через неделю-другую сделать свой выбор.
Выйдя из магазина, он по пути в свою контору завернул на почту.
Придя в контору, он нашел трех агентов, примостившихся в ожидании его
в кресле и на письменном столе.
Один из них раскрыл рот первым и сказал:
- Слышал, что вы хотите купить фортепьяно, сэр. Стейнвей славится
нежностью звука, прочностью, изяществом отделки, тоном, работой, стилем,
качеством и...
- Чепуха! - сказал второй агент, проталкиваясь между ними и хватая
адвоката за воротник. - Возьмите Читтерлинг. Единственное фортепьяно в
мире. Нежностью звука, прочностью, изяществом отделки, тоном, работой...
- Виноват! - сказал третий агент. - Не могу стоять рядом и видеть,
как человека обжуливают. Фортепьяно Кроник и Барк нежностью звука,
прочностью, изяществом отделки...
- Убирайтесь вон, все трое! - завопил адвокат. - Когда я хочу купить
фортепьяно, я покупаю то, которое мне нравится. Вон из комнаты!
Агенты удалились, и адвокат занялся выпиской из какого-то дела. В
течение дня пятеро из его личных друзей захотели порекомендовать различные
марки инструментов, и адвокат начал раздражаться. Он вышел, чтобы
пропустить стаканчик. Хозяин бара сказал ему:
- Послушайте, господин, мой брат работает на фортепьянной фабрике и
он сболтнул мне, что вы хотите купить одно из этих там-тамов. Брат
говорит, что по нежности звука, прочности, изяществу от...
- Черт побери вашего брата! - сказал адвокат.
Он влез в вагон трамвая, направляясь домой, и там внутри уже было
четверо агентов, поджидавших его. Он отпрянул назад прежде, чем они его
заметили, и остался на площадке. В ту же минуту вагоновожатый наклонился к
нему и шепнул:
- Дружище, эпперсоновские фортепьяны, которые мой дядька
распространяет в Южном Техасе, по нежности звука, прочности...
- Остановите вагон! - рявкнул адвокат.
Он слез и забился в темный подъезд, так что четверо агентов, также
покинувших вагон, промчались, не заметив, мимо. Тогда он поднял с мостовой
тяжелый булыжник, положил его в карман, задами пробрался к своему дому и,
чувствуя себя в полной безопасности, направился к калитке.
Священник его прихода был сегодня с визитом у его семьи. В ту минуту,
когда адвокат достиг калитки, он выходил из нее. Адвокат был гордым отцом
новехонького, всего двух недель от роду, ребенка, и священник, захотел
поздравить его.
- Дорогой брат мой! - сказал священник. - Ваш дом скоро будет
наполнен радостной музыкой. Это будет великое прибавление к вашей жизни. И
вот - во всем мире нет ничего, что по нежности звука...
- Черт побери вас! И вы тоже будете бубнить мне про фортепьяно, -
завопил адвокат, извлекая булыжник из кармана.
Он швырнул камень и сбил высокую шляпу священника, так что она
отлетела на другую сторону улицы, и пнул его в голень. Но священник верил
в то, что церковь - христов воин, и двинул адвоката кулаком по носу, и они
сцепились и покатились с тротуара на кучу сваленных кирпичей.
Соседи услышали шум, прибежали с фонарями и ружьями, и в конце концов
недоразумение разъяснилось.
Адвокат был порядочно-таки избит, и пришлось послать за обслуживающим
его семью врачом, чтобы малость починить его. Когда доктор наклонился к
нему с липким пластырем в одной руке и свинцовой примочкой в другой, он
сказал:
- Через день-два вы сможете выходить, и тогда я хотел бы, чтобы вы
завернули насчет покупки фортепьяно к моему брату. Те, представителем коих
он является, считаются лучшими по нежности звука, прочности, изяществу
отделки, качеству и стилю - во всем мире.

Есть в Хаустоне человек, идущий в ногу с веком. Он читает газеты,
много путешествовал и хорошо изучил человеческую натуру. У него
естественный дар разоблачать мистификации и подлоги, и нужно быть поистине
гениальным актером, чтобы ввести его в какое-либо заблуждение.
Вчера ночью, когда он возвращался домой, темного вида личность с
низко надвинутой на глаза шляпой шагнула из-за угла и сказала:
- Слушайте, хозяин, вот шикарное бриллиантовое кольцо, которое я
нашел в канаве. Не хочу наделать себе хлопот с ним. Дайте мне доллар и
держите его.
Человек из Хаустона с улыбкой взглянул на сверкающий камень кольца,
которое личность протягивала ему.
- Очень хорошо придумано, паренек, - сказал он. - Но полиция
наступает на самые пятки таким, как ты. Лучше выбирай покупателей на свои
стекла с большей осторожностью. Спокойной ночи!
Добравшись до дому, человек нашел свою жену в слезах.
- О, Джон! - сказала она. - Я отправилась за покупками нынче днем и
потеряла свое кольцо с солитером! О, что мне теперь...
Джон повернулся, не сказав ни слова, и помчался по улице - но темной
личности уже нигде не было видно.
Его жена часто размышляет на тему, отчего он никогда не бранит ее за
потерю кольца.

ПРИМЕРЕНИЕ

Одноактная драма
Действующие лица: хаустонская супружеская чета.
Место действия: будуар супруги.
Он. А теперь, Виола, раз мы понимаем друг друга, не станем повторять
этого еще раз. Забудем горькие слова, сказанные нами друг другу, и решим
жить всегда в любви и в мире. (Берет ее за талию).
Она. Ах, Чарльз, ты не представляешь, как я счастлива! Разумеется, мы
никогда больше не будем ссориться. Жизнь слишком коротка для того, чтобы
изводить ее на мелкие дрязги и стычки. Будем идти по светлому пути любви и
никогда больше не сойдем с него. Ах, какое блаженство сознавать, что ты
любишь меня и что ничто никогда не встанет между нами! Совсем как будто
вернулись прежние дни наших встреч у сиреневой изгороди, не правда ли?
(Кладет голову ему на плечо).
Он. Да, и я еще срывал тогда гроздья и вплетал в твои волосы, и
называл тебя царицей Титанией.
Она. Ах, это было прелестно! Я помню. Царица Титания? Ах, это одна из
шекспировских героинь, которая еще полюбила человека с ослиной головой.
Он. Гм!
Она. Не надо. Я не имела в виду тебя. Ах, Чарльз, прислушайся к этим
рождественским колоколам! Что за веселый день это будет для нас! Ты
уверен, что любишь меня так же, как любил раньше?
Он. Больше! (Чмок!)
Она. Мои губки сладки?
Он. (Чмок! Чмок!)
Она. Ты хочешь их съесть?
Он. Все без остатка. Чья ты женушка?
Она. Моего собственного маленького мальчика.
Оба. (Чмок!)
Он. Слушай, колокола зазвонили опять. Мы должны быть вдвойне
счастливы, любовь моя, потому что мы переплыли бурные моря сомнений и
гнева. Но теперь близок рассвет: розовая заря любви вернулась!
Она. И вечно останется. Ах, Чарльз, ни словом ни взглядом не причиним
больше боли друг другу!
Он. Никогда! И ты не будешь больше бранить меня?
Она. Нет, любимый. Ты знаешь, я никогда не браню тебя, если ты не
даешь мне повода.
Он. Иногда ты злишься и говоришь неприятности без всякого повода.
Она. Может быть, ты так думаешь, но это не так. (Отрывает голову от
его плеча).
Он. Я знаю, о чем я говорю (Снимает руку с ее талии.)
Она. Ты приходишь домой раздраженным, потому что не умеешь вести свои
дела, как следует, и срываешь зло на мне.
Он. Я устаю от тебя. Ты наступаешь сама себе на уши, потому что ты
принадлежишь к такой уж бездумной широкоротой породе и не в силах не
делать этого.
Она. Ты старый беспардонный лгун из лгуньего рода, и не смей
разговаривать так со мной, или я выцарапаю твои глаза!
Он. Ты проклятая бешеная кошка! Жалею, что меня не убило молнией
прежде, чем я встретил тебя.
Она. (хватая щетку). Бах! Бах! Тррах!
Он. (после того, как выбрался на тротуар). Интересно, прав ли
полковник Ингерсол, что самоубийство не грех?
Занавес.

Сильный запах лука и того сорта спирта, который рекомендуется в
рекламах "для технических целей", проникли сквозь замочную скважину, а
немедленно за ними появился индивидуум, неся под мышкой внушительную
рукопись, напоминавшую величиной скатанный кусок обоев.
Индивидуум принадлежал к типу, определяемому нашими английскими
кузенами, как "представитель низших классов", а демагогической прессой,
как "кости и нервы страны"; местом же его вторжения была святая святых
великого техасского еженедельника.
Редактор сидел за письменным столом, вцепившись руками в свои скудные
волосы и глядя с отчаянием на письмо, полученное от фирмы, у которой он
брал в кредит бумагу.
Индивидуум пододвинул стул к самому креслу редактора и положил
тяжелую рукопись на стол - так что последний даже затрещал под ее весом.
- Я работал над этим девятнадцать часов, - сказал он, - но, наконец,
оно кончено.
- Что это такое? - спросил редактор. - Травокосилка?
- Это ответ, сэр, на послание президента: развенчание каждой и всех
его проклятых доктрин, полный и уничтожающий образ каждого из утверждений
и каждой из лживых и предательских теорий, им выдвинутых.
- Приблизительно сколько... гм.. сколько фунтов оно содержит,
по-вашему? - спросил в раздумьи редактор.
- Пятьсот двадцать семь страниц, сэр, и...
- Написано карандашом на одной стороне листа? - спросил редактор со
странным блеском в глазах.
- Да, и здесь затронуто...
- Можете оставить рукопись, - сказал редактор, вставая со своего
кресла. - Полагаю, что мы сумеем использовать ее надлежащим образом.
Индивидуум отчаянным усилием перевел дух и удалился, чувствуя, что
решительный удар нанесен - тем, наверху.
Не прошло и десяти минут, как были приобретены шесть лучших резинок,
и весь состав конторы приступил к работе над рукописью.
Великий еженедельник вышел вовремя, но редактор задумчиво взглянул на
непогашенный с прошлого месяца счет за бумагу и сказал:
- Пока что - хорошо. Но хотел бы я знать, на чем мы будем печатать
следующий выпуск!