котище
совэ негодуэ

видел утренние одуванчиковые поляны: цветы только начали раскрываться, и все-все повернулись к солнцу, было ощущение, что они только что раскрыли глаза и потягиваются… целыми полянами, во всём городе… Чеховка – тоже одуванчик, когда просыпается. чёрненький.

Чеховка, кроме того, что одуванчик, ещё и дирижёр: я слушаю что-нибудь у компьютера, а он лежит кверху пузом перед монитором и дирижирует хвостом. у него даже своя манера есть))

очень сильный ветер весь день носит лепестки яблонь над улицей, издали кажется, что у обочин снег – крупные снежинки от яблонь, а крупа – от черёмухи, которая всего одна поблизости, но огромная, и её лепестки летают везде. она кто-то вроде Старого Вяза (Ивака) среди наших деревьев, только не злокозненная, а «вся такая... внезапная, такая противоречивая вся».

живут возле одного из домов) красавцы.

чёрно-белое.

у меня есть «Атлас схем железных дорог СССР» с целым морем имён, названий мест. буду сюда складывать самое удивительное :)

станция Герань
на станции Герань поезд стоит всего минутку, но все успевают увидеть окна вокала и домиков вокруг, где растёт небывалая герань – белая, розовая, алая, пушистая и высокая… герани тесно в домах, и она цветёт на клумбах, вокруг киосков с жареными курами и газировкой… даже облака в небе над станцией похожи на круглые пышные гераневые головки. у станции есть тайна: после минуты стоянки поезда у машиниста в петлице непонятным образом обязательно появляется цветок герани – на счастье.

станция Круглое Поле
Круглое Поле появилось давным-давно, ещё когда никакой железной дороги тут не было. каждую ночь в небе загорались огоньки, воздух начинал пахнуть раскалённым металлом, и на обычное квадратное поле с васильками опускался круглый корабль… он прилетал так часто, что поле стало круглым, и вокруг поселились люди – любопытные до летающих кораблей. постепенно круглое поле стало площадью, вокруг которой и построили деревню. сейчас на площади всегда пустынно – только растут васильки в разломах асфальта, и видны полустёртые знаки и слова, написанные белой краской – «парковка разрешена», «добро пожаловать!», «это Земля!»… все знают, что вокруг Круглого Поля много-много круглых полей и васильков…

станция Безлюдовка
как только поезд останавливается у Безлюдовки, в окна начинают стучать странные создания: эльфы с длинными ушами, маленькие хоббиты, гномы, кентавры… даже дракон осторожно раскачивает последний вагон и заглядывает в окно огромным любопытным глазом: ведь это же люди! взаправдашние люди в железных домиках на колёсах… только почему никто никогда не выходит и не остаётся здесь? лешие, единороги, тролли будут рады… зелёные лапки суют в полуоткрытые окна глиняные бусинки, раскрашенные свистульки, перья жар-птиц… пойдём с нами? пойдём? поезд неслышно трогается, снова оставляя Безлюдовку без людей.

станция Карабас
это станция-мираж: видно старенькое здание вокзала со светящимся даже днём окошком, кривенькими буквами «Карабас», словно бы доставшимися станции по наследству от странствующего цирка… на лавочке у вокзала всегда сидит старичок с длинной бородой. он не шевелится, не машет поездам, не сворачивает самокруток…
только самые смелые грибники знают: никакой станции Карабас нет, есть только нарисованный на старом холсте фасад с горящим окном, и старик с бородой, у которого бесполезно спрашивать дорогу – зашлёт в непроходимые болота, где, опять же, по слухам, разносимым грибниками, обитает огромная черепаха – говорящая и страшная.

«установим дышащие окна» (рекламное объявление).

дышащее окно – не зверь и не птица, даже не рыба, а кто-то вроде прозрачного живого Соляриса, сквозь который мы видим, как тополя отшатываются от дороги, от машин с одетыми в рыжее людьми, которые стригут ветки, оставляя от дерева высокий пенёк. стекло туманится, окно задыхается от тополёвой обиды.
зимой окна вдыхают ледяной воздух, случается простудятся и тогда ночами сдерживают кашель, пока кто-то из взрослых не встанет, не нашарит на ощупь в аптечке скипидар, горчичники и не натрёт хорошенько рамы, не налепит на стёкла горчичные квадратики. наутро выздоровевшее окно тихо дышит во сне…
есть храпящие окна («и с тихим грохотом подходит к изголовью»), есть окна, делающие дыхательную гимнастику – если понаблюдать за ними, можно ей выучиться: дыхание чуть слышно, по стеклу бегут солнечные блики, и оно превращается в синее море с волнами вдохов и выдохов.
дышащим окнам между стёклами ставят не соль, не свёрточки ваты, а флакончик с мыльными пузырями и соломинкой, и окна счастливо выдувают и отпускают в форточки пузыри, и если в городе много дышащих окон, в небе плавают стайки мыльных пузырей, и воробьи играют в космонавтов, надевая на голову особенно большие и нарядные.
дышащие окна не переносят решёток и замазывания извёсткой, они могут надолго затаить дыхание или вовсе стать бездыханными, и тогда сквозь них тополя покажутся только тополями – не зелёными динозаврами, не кораблями… и на оставшиеся после оранжевых людей высокие пеньки никогда не усядется кот Баюн – помыть щёки лапами, поморгать на зеленоватые домашние огоньки...

на самом деле - он совсем не страшный :)
жжжжжжжжжжжжж

по главной улице ехала стайка велосипедистов – всё страньше и страньше – рядом с большими неповоротливыми машинами они казались тропическими яркими рыбками – в таких ихтиандровых с буквами и цифрами костюмах, в шлемах… правда, рыбки не шумят, а стайка велосипедистов издавала лёгкое потрескивание, пощёлкивание, похожее на цикадину песенку. рыбки-инопланетяне :)
интересно, как для них выглядит наш проспект? то ещё место для рыбок… отражения так сами и ныряют плавать в витринах вокруг коралловых рифов из сумочек-туфелек-бриллиантов-золота… а в углу маячит чёрной кляксой рыба-тень-охранник. говорит: «проплывайте, проплывайте!» и достаёт заросший ракушками мобильник (ракушки работают барышнями-телефонистками: – дайте Бездну. – Бездна, Бездна… (шепчет ракушка)… даю Бездну. Бездна на проводе. ш-ш-ш-ш).
светофор… он похож сразу на маяк и на буёк – то разрешает плыть зелёным огнём (нет мелей, нет ям, нет опасности), то предупреждает красным (всё есть, и ещё страшнее даже!). а жёлтый огонёк напоминает всем рыбам про солнце, которое где-то наверху обязательно есть, и, если повезёт, можно увидеть, как вечером оно ныряет в море перед сном, и недолго поплыть рядом с ним, греясь в подводных лучах.

у Дома Хозяйки с Старика Эра всё было – небо было, вода была, земля была, огонь был, олени-тучи паслись, дождём доились. хорошо жить! но прилетел из-за горы Ворон Гхыр и говорит: «у вас споров нету!» а что такое эти споры, зачем они… и взять откуда?
посмеялся Ворон Гхыр, забрал самую лучшую лепёшку – «от головы, – говорит. – если есть споры, то сразу будет ясно, кто в мире главнее, у кого рыба жирнее».
стали Старик Эр с Дома Хозяйкой спорить от головы. день спорят, два спорят, три спорят, устали очень, олени их по небу разбежались, всё кругом в новых следах-созвездиях, люди горюют – как ехать, если одна звезда говорит: «за мной на север иди», а другая – «нет, за мной!»
Старик Эр ушёл в тучу, отломал две веточки от мировой берёзки и говорит: «кто длинную вытянет, тот главнее до завтра». и стал главнее, потом ещё главнее, и завтра главнее, и вчера.
Дома Хозяйка плачет в похлёбку, жалуется: не везёт ей. прилетел Ворон Гхыр и говорит: «сделай длинной палочке глаза, она тебе подмигивать станет, чтобы её тянула». забрал оленя и улетел.
день Дома Хозяйка главная, два. на третий день сидит Старик Эр, плачет в похлёбку, жалуется: не везёт ему. прилетел Ворон Гхыр и говорит: «отдай мне горшок масла и лыжи, скажу, что делать. перед тем, как палочки тянуть, намажь рукава Дома Хозяйки мёдом, увидишь, что будет».
Старик Эр намазал рукава мёдом, палочка его глазами увидела – ой, вкусно, – да и вылетела у Старика Эра из рук, попалась на мёд. рассердился Старик Эр, загрохотал, через дырку в небе молнии посыпались, люди в снегу лежат – боятся, олени в снегу лежат – не пасутся. когда устал грохотать, опять тихо стало.
а длинная палочка с глазами улетела вниз, к людям – прячется от Старика Эра в сухих былинках, и глаза у неё круглые, как снежки. «стрекозой» называется.
стрекоза-палочка 1
стрекоза-палочка 2
стрекоза-палочка 3

***
Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой древний бред,–
Башни стрельчатой рост!

Кружевом, камень, будь,
И паутиной стань,
Неба пустую грудь
Тонкой иглою рань!

Будет и мой черед, –
Чую размах крыла.
Так, но куда уйдет
Мысли живой стрела?

Или, свой путь и срок,
Я, исчерпав, вернусь:
Там – я любить не мог,
Здесь – я любить боюсь...

(Осип Мандельштам, 1912)

приснился Париж в дождь… очень яркие от воды краски, фактуры камня мостовых, круги от капель, растрескавшаяся штукатурка на стенах… но самое удивительное – метро, вход такой же, как в Москве – надо спуститься по лесенке и открыть дверь… только в сонном Париже вместо людей, поездов и прочего за дверью в полутьме росли большие бледно-лиловые фиалки, много-много фиалок, конца-края им не видно. и больше нет ничего.

глазастый О__О

кажется, что до цветения ирисы живут в двухмерном пространстве, листья в профиль тоненькие, как бумажные, того и гляди исчезнут. цветок возвращает ирис в трёхмерье… или в нашемирье… трудно сказать, где ему будет лучше.

кислица, цветок-бабочка, умеет складывать крылья-листики и расправлять их. возможно, ночью по подъезду летают стайки закатных бабочек – заглядывают в гости к герани, отдыхают на бутылке с водой, когда вдруг в подъезде кто-то появляется, прячутся в тень и следят оттуда, шевеля усиками – когда же уйдёт? один листок так переволновался, что сбился с пути и утром обнаружился среди герани… и герань его спрятала до ночи, как яблоня детей… правда, бабочка то и дело тоненько чихала – но переставала, внушив себе: «я кислица, а не моль». хорошо, что у нас в подъезде нет ботаников и энтомологов)

нашёл светляка. конечно, никакой это не светляк, скорее всего… но мы его в детстве считали именно светляком, это был жук, которого ни за что нельзя было обижать – не будет светить! только как он светит, никто не видел. достаточно было знать.
светляк.

в реке есть длинная водоросль – как будто японские бусы: палочка-шарик-палочка-шарик… шарик – темнее, палочка оливковая. и плывут эти бусы, плывут, покачиваются… можно засмотреться до ночи, а ночью из воды высунется Ктулху и попросит застегнуть маленький (не для Ктулхиных лап!) замочек у бус.

чёрно-белые.
цветок.
галка - баловство полное)) летит, как драконище))
галка.

Читать далее
и шмеллер :)

когда с крючка в очередной раз хлопает глазами 100500-й радужный тунец, хочется его утопить… потому что физиономия у тунца – глумливая, с оттенком «неужели ты мне не рад?» страшно рад, поэтому и пишу… что бы такого сотворить с тунцом?

если имеется рецепт, тунца можно приготовить и съесть, но когда это у меня вообще рецепты были? а есть его сырым – это пытка, потому что он скользкий, холодный и хихикает.
тунца можно попробовать скормить кому-нибудь другому, например, птицепаладину, весеннему зайцу по кличке Паладин (надеясь на их наивность и простодушие), бесу, демону или Лузрану.

наблюдая за птицепаладином в естественных условиях таверны, я пришёл к выводу, что он ест всё – лишь бы это «всё» было вымочено в старом хорошем вине, желательно, в «Особых запасах Прикосновения Солнца». так как заяц зовётся Паладином, то наверняка обладает теми же привычками и причудами, поэтому берём радужного тунца и засовываем в кувшин с вином (или в бутылку), где и держим три дня (не больше, потому что на четвёртый день вместо пьяного тунец станет похмельным). после подаём зайцу… если заяц всё же откажется от пьяного радужного, то скармливаем тунца паладину, который не заяц (в надежде, что он чуточку умнее зайца и не даст вину (а заодно и тунцу) пропасть).

бес от тунца отказывается, пищит, что сыт по горло, что от радужного тунца у него вместо огненных шаров будут вылетать радуги с горшочками золота, а это позор на всю Тропу Мёртвых. заставить беса съесть тунца невозможно, удерёт в тень и неделю будет там отсиживаться, пока тунца не слопают паладины – заяц или Аланекс.

синий демон тоже не радуется тунцу, вздыхает и просится обратно в пустоту, куда радужным тунцам вход заказан. главное проявить твёрдость и таки накормить синего, воспользовавшись слегка изменённым заклятьем «Канал здоровья» (вместо здоровья демон получит впрыскивание тунца). одно пока удерживает от этого способа: вдруг перед отправкой надо будет сырого тунца самому разжевать? а меня от них тошнит)) так что демон, можно сказать, отмазался.

чтобы скормить радужного тунца Лузрану, придётся постараться:
1. посадить тунца в железную коробочку и внушить, что он танк и должен наехать на Лузрана.
2. напустить тунца-в-танке на Лузрана… помня, что он тоже не ест что попало.
3. Лузран начнёт колотить тунца-в-танке, начиная ме-е-е-едленно догадываться, что дело нечисто; теперь надо выждать момент, когда жертва тунца в ужасе и с криками «брысь! пошло вон!» отбросит рыбку… и отбить её прямиком Лузрану в пасть. дело сделано. после такого Лузран, конечно же, помрёт и в другой жизни станет радужным пони.

ещё сырым радужным тунцом можно играть «в крысу», подпирать дверь, засовывать за шкирку птицепаладину, отбивать ритм, украшать ёлку, закапывать и раскапывать, выдавая за великую археологическую находку и музейную ценность; объявлять тунца немой от рождения реинкарнацией какого-нибудь пророка… и т.д.

коты негодуют. Марсэ негодуэ, потому что я купил специальную расчёску для персов – удобную, с округлыми стальными зубчиками, которые не цепляют шерсть больно. но Марсэ всё равно негодуэ, да ещё как громко: м-м-м-м-м-яяяяяяяяяя-ууууууубивают!!!
Хая негодуэ, потому что я её каждый день ловлю и лечу, а она считает, что хватит, и прячется под диваном, за шкафом, на шкафу…
Фредик негодуэ, что он не кот, а примазывающееся к кошачьим свинство, поэтому ему не дают сырого мяса и вкусных солёных помидорок (как Марсу).
только Чех не негодуэ, наверное, ещё не придумал себе тему для негодования (и остальные котосвины над ним смеются и обещают дать списать… подсказка громким шёпотом с задней парты: негодуэ, патамуштавот!)

или это лунатый кот^^

это рабочий косяк – в репертуарной афише в ряд фамилий композиторов попало название произведения (а что, выглядит как имя… хорошо, что я знал о чаконе всю правду, а если бы не знал, появился бы ещё один подпоручик Киже композитор).

композитор Хуан Мария Чакона жил во времена батюшки Иоганна Себастьяна Баха в Барселоне, писал медленным почерком увесистые ноты, которые потом так же медленно играл на балах и собраниях, поглядывая вокруг, не спешит ли кто вперёд музыки.
говорят, однажды Чакона играл на королевском балу, и танцующие двигались всё медленнее и медленнее, пока вовсе не застыли. так и танцевали в неподвижности целых три недели… а потом танец кончился, и Чакона свернул ноты в трубочку, так и не заметив, что королевская борода изрядно разрослась, а у инфанты выпал третий молочный зуб. ещё говорят, что Чакона нечаянно победил смерть, пришедшую забирать одного старого гранда – она так и не дождалась конца пьесы, которую Чакона исполнял для умирающего, хлопнула дверью и удалилась, напугав трёх тётушек у колодца, которые и разнесли по Барселоне эту новость. правда, Чакона слухам не верил: как это смерть не дослушала его пьесу до конца? быть того не может, это же невоспитанно!

или так…

Иоганн Себастьян Бах взял лист и написал заглавие: «чакона»… отвернулся на минутку почесать макушку под париком, а когда глянул на лист, слова не увидел – вместо заглавия на бумаге сидел чёрненький маленький человечек и тоже увлечённо чесался.
– чёрт! изыди! – возмутился Бах.
– я не чёрт, а Чакона! – ответил человечек. – и хочу быть композитором, как ты.
Бах согласился – ему и самому стало интересно, что получится из Чаконы. Чакона таскал учителю сладкие ноты с ангельских огородов, пригоршни звуков из кабачков и таверн, от шума дождя ноты расплывались и стекали на ковёр, а когда Бах оставлял их сушиться перед камином, лопались с кукурузным громом и разлетались обрывками диксиленда. Чакона кормил орган солёными сухариками (от них орган пел хриплым нездешним голосом), играл всего одним пальцем, вертелся волчком, роняя партитуры… у Иоганна Себастьяна Баха голова шла кругом от Чаконы, он всё просил: «ну будь ты помедленнее, ладно?»
Чакона старался, но всё равно вокруг него всё горело, искрилось и рассыпалось… вечерами они с Бахом пекли яблоки, писали ноты прямо на полу угольками, нотные армии оживали и сталкивались, звучали так, что крыша дома вздрагивала во сне…
когда Чакона выучился всему, Бах подарил ему вкусный морковный пирог… и Чакона снова стал словом на нотном листе. «будь помедленнее…» – думал Иоганн Себастьян Бах, записывая под словом новую пьесу – разумеется, чакону.

Чакона – говорит ангел Ефросинья – первый композитор-нечистик :)
чакона.