13-ое августа. Стоим в Гривенской. Наконец, мы с остальной группой ген. Улагая. На Тимашевку, после нашего ухода, наступали красные. Юнкера со страшными потерями их отбили и начали отходить сюда. 
Вечером прилетел из Крыма аэроплан и долго кружился над площадью. Наш Фоменко на треноге варил кашу. Аэроплан низко спустился, уже видно летчика. Фоменко снял фуражку, и махая ею, закричал вверх:
 

- Земляк, спускайся до нас вечерять!

Аэроплан действительно спланировал за станицей. На нём прибыл начальник штаба Главнокомандующего, ген. Коновалов, с особыми полномочиями.
За неделю первый раз спал спокойно, на площади под повозкой.


14-ое августа. Сегодня наш полк опять выступает на позицию. Позиция будет в 18-ти верстах отсюда, на реке Протока, в ст. Николаевской. Пор. Яновский посылает на позицию двух телефонистов, нам разрешено отдохнуть. На позиции под ст. Николаевской идут жаркие бои. Беспрерывно слышен гул канонады.
Сегодня лежал часа два на берегу Протоки. Берега, обросшие ивняком, круто обрываются к реке. Высокие осокоры шумели своими серебристыми листьями. Их шум мне напомнил почему-то дом, осеннее время, сборы в училище. И мне стало грустно. Когда то попаду домой? Настает осень. А конца нашей войне и не видно...

 

15-ое августа. Сегодня праздник Успения Божией Матери.
Около полудня поднялась в станице стрельба. По улице несутся повозки. Наши повозки тоже понеслись. Я вскочил на одну. Все летят, сломя голову. На улице крик: "Кавалерия!" Опомнились через час в камышах. Обозы пошли тихо. Не дай Бог быть с обозом - всегда наделают панику!
Оказалось, что красные по Протоке подошли на речных пароходах и высадили конницу. Она промчалась по улицам станицы. Наш раненый командир полка тоже вскочил на подводу, а с ним еще несколько человек. Они мчались по улице, отстреливаясь из револьверов. Фоменко, выскочив на улицу и увидев скачущего к нему Буденновца, не растерялся, прицелился и сбил его. Теперь он едет на его лошади!
..... Мы идем по дороге вдоль Протоки. Это единственная дорога к морю, с обеих сторон непроходимые - на много верст - плавни и болота, так что красные нас не могут обойти. Ночевали на хуторе. Там установили радио-станцию и вызвали Севастополь. Будто бы получили сообщение, что за нами из Крыма идут пароходы.


19-ое августа. Утром двинулись дальше. Я еду с обозом нашей команды. Наш полк же остановился у входа в камыши, невдалеке от Гривенской, и будет там держать позицию.
Везде по дороге пленные роют глубокие окопы в две или три линии. Здесь, наверное, будем защищаться, пока не сядем на пароходы.
К вечеру подошли к морю. По правому берегу Протоки, по которому мы идем, не подойти к морю, тут сплошные камыши. Левый берег изрыт, виден рыбачий поселок (Ачуев) с маленькой церковью. Там будем грузиться. Целую ночь наши "понтонеры" строили мост через Протоку, на простых рыбачьих челнах, а поперек их клали заборы, ворота, двери и всякий подручный материал.


17-ое августа. Перешли через новый мост. У места погрузки установили 2 баржи рядом. Сделали нечто вроде пристани, к которой могут подходить катера. Вдалеке стоят большие транспорты, они не могут подойти ближе - мелко. На них будут перегружать с катеров. Ген. Коновалов беспрерывно присутствует на пристани. Он в белом кителе. В первую очередь будут грузиться кавалерия и артиллерия.
С позиции доносится страшная канонада, там наш полк.


18-ое августа. Утром прилетел большевистский аэроплан и бросил бомбы. Чуть было не попал в баржу, через которую идет погрузка. Погрузка идет полным ходом. Грузятся казаки. Главная возня с лошадьми: их приходится лебедками поднимать в море с одного парохода и пересаживать на другой. До нас очередь еще далеко. 


19-ое августа. Мы стоим, как цыгане, табором. Повозки, повозки и повозки, везде костры. Жрать нечего, выдали знаменитую "керченскую" муку, из нее делаем "пышки" на морской воде; хорошо, солить не надо!
Сейчас грузят обозы. Лошадей берут всех, а повозки только казенного типа. Много подводчиков едут с нами, не решаются оставаться. А тем, которые пожелали остаться, вернули лошадей, и они поехали через мост на Гривенскую.
К вечеру опять донесся гром канонады. Снаряды рвутся непрерывно уже минут двадцать. После такой стрельбы, боюсь, и места не найдешь от нашего полка.
С позиции прискакал наш ординарец с донесением. Мы его окружили, расспрашиваем.

- Там страшный суд! - махнул он рукой и опять ускакал.

Меня подзывает пор. Яновский:

- Сейчас же собирайтесь, поедете с Башлаевым на позицию.

Едем по старой дороге, за нами еще едет повозка с продуктами для полка. Позиция верстах в восемнадцати. Встречаем повозку с ранеными Алексеевцами.

- Что там, на позиции? - спрашиваем. Машут безнадежно руками.

Мне начинает казаться, что нам с Кубани не выехать.


20-ое августа. Пишу в окопе. Вчера часов в 8 вечера прибыл сюда. За полчаса до моего прибытия наши отошли в новые окопы. Сейчас спокойно, но в окопах все сидят, боясь приподняться, так как красные в 200 шагах и тотчас же "посадят на мушку". Правый фланг упирается в Протоку, у обрывистого берега. Левый фланг клином упирается в густой камыш и вязкое болото.
Часов в 12 дня наша батарея, стоящая в полуверсте за второй линией, открыла огонь. Красные начали отвечать. Их шрапнель рвется над окопами. Картечь с диким завыванием местами сметает бруствер. Наши приникли к земле. Потом красные начали бить на удар. У нас вдруг перебита линия. Иваницкий, собравшись с духом, выскочил из окопа. Я взял трубку. Линия не работает. Ах, вот заработала! Лезет обратно Иваницкий. Слава Богу, перебили всего в десяти шагах.
К вечеру все утихло. Кухня поздно ночью привезла обед и ужин разом. Обед не то, что на погрузке. Целый бык на 80 человек! Комары кусают, нет покоя.


21-августа. Ночью спали по очереди с Иваницким. Проклятые комары искусали страшно. Сижу на дне окопа и украдкой срисовываю полковника Логвинова.
..... Сегодня в полдень была жаркая перестрелка, убито два офицера. Один из них приподнялся - вынимал что-то из кармана - и хлопнуло. Они, прикрытые шинелями, лежат в окопе. 
Вечером со стороны красных понеслись крики:

- Завтра все будете у нас! - Смерть белогвардейцам! - Раздавим гидру контр-революции! - отборная ругань и т.д. Слышалось пение, крики. Очевидно, там шло пьянство. У нас же было тихо - ни звука.

"Но тих был наш бивак открытый!"
А налево, в камышах, несколько человек роют могилу. Нужно хотя бы как-нибудь похоронить двух товарищей. Они уже начали разлагаться. 


22-ое августа. Часов в 8 утра вдруг совершенно неожиданно справа, из-за Протоки, ухнуло орудие, и снаряды начали лопаться вдоль окопа. Красные, видно, ночью как-то переправили орудие на тот берег. Неужели исполняются их вчерашние угрозы: "Завтра будете все у нас!"?  
Красные пошли в атаку. Полковник Логвинов, заменяющий командира полка, с утра у нас в 1-й линии. Он не выпускает из рук трубки.

- Батарея! - кричит он. - Сосредоточьте огонь по левому берегу, отвлекайте их батарею!

- Пулеметчики, на вас вся надежда! - кричал Логвинов на левый фланг, где наготове стояли четыре люиса.

- Оставьте аппарат! - махнул он мне и Иваницкому. Мы взяли винтовки и легли на бруствер.

Снаряды рвутся то впереди, то позади окопа, то падают в воду и поднимают водяные столбы. Но все внимание наше сосредоточено вперед, где между кустами и деревьями спокойно идут на нас красные. Они идут кучами. До них шагов полтораста.

- Батальон, - закричал Логвинов, - Пли!

Грянул залп из 80 винтовок и яростно зарокотали четыре люиса.
Боже мой, что получилось! Красные все пали на землю и, как один, полезли в разные стороны. Многие кинулись в камыши, прямо в болото. Другие кидались в воду. Мы бешено стреляли, пулеметчики выпускали диск за диском. Уже красных и не было, а наши все стреляли!

- Разрешите в атаку? - кричали офицеры Логвинову, вылезая из окопа.

- Куда? Куда? - закричал он. - Назад!

Ночью наши лазили в разведку. Притащили одного красного, раненого в грудь. Он говорил, что у них перед наступлением все были уверены, что мы еще раньше покинули окопы.
Нас, телефонистов, 4 человека (я, Иваницкий, Башлаев и Солофненко), дежурим в первой и второй линиях день и ночь, подменяя друг друга.
..... Говорят, завтра кончается погрузка всех частей.



23-ье августа. Десять часов вечера, пишу при свете горящего фитиля. Все уже спят - утомились. Ну и денек был сегодня! С раннего утра красные буквально засыпали нас снарядами. У нас в ушах до сих пор стоит визг и треск от них. Не могу уснуть. Нам, телефонистам, пришлось особенно жарко. Как я остался жив, не знаю. Приходилось все время выскакивать из окопа и поправлять порванные линии.
Потом красные пошли в атаку, они покрыли всю поляну. У нас зарокотали пулеметы и открылась отчаянная стрельба. Пришло на помощь человек 30 с полковником Логвиновым из 2-й линии. Все лежали на бруствере и выпускали обойму за обоймой.
Красные, невзирая на потери, шли напролом. Одни падали, другие сзади лезли. Было жутко!

- Почему батарея молчит? - кричит Логвинов в трубку. Батарея! Батарея! Черт возьми! - орал он, ругаясь. - Связь! - прохрипел он, опуская трубку.

- Я, г-н полковник! - кричу я.

- В одну минуту батарею дать!

Я хватил моток кабеля, запасной аппарат и, забыв про снаряды, пули, колбасой несусь по камышам. Батарея в тылу в версте. Прибыл, батареи нет.

- Где батарея? - кричу я солдату, который грузит повозку какими-то вещами.

- Сейчас ушла на погрузку.

- Как?.. Куда?.. Почему?...

- Не знаю, - флегматично ответил солдат.

Я быстро включил аппарат в брошенную линию - работает!

- Алексеевский полк! Батарея ушла на погрузку!

  В ответ слышу такие ругательства, каких я никогда не ожидал от полковника Логвинова. Бегу обратно. Стрельба почему-то утихла. Какая-то тягостная тишина.
Смотрю - навстречу бегут наши, их всего человек 50.

- Тра-та-та-та, - опять засвистели пули.

- Полк, стой! - слышу голос Логвинова. Остановились и легли на поляне. Я присоединился к ним. Около часу перебегали назад, пока не влезли в свежие, для нас приготовленные окопы. Вечером из Ачуева прислали патронов, продуктов и два люиса.

Темно. Впереди стоит секрет. Все, прильнув к брустверу, спят, ведь устали страшно.
Иваницкий контужен, сидит и все время так странно мотает головой. Жалко нашего Башлаева. Его убило осколком гранаты. Он и другие убитые и раненые - человек 40-45 - лежат там... Их оставили там, когда покидали тот окоп. Бедняги - раненые! Но что наши могли сделать?...


24-ое августа. Часов в шесть утра мы покинули вчерашний окоп, так как красные открыли такой огонь, что нельзя было выдержать. 
Наш последний окоп невдалеке от моря, отсюда видна Ачуевская церковь и мост. Красные нас оставили в покое и бьют по мосту. Если его разобьют, мы погибли. Отсюда до места погрузки верст семь. Уже известно, что грузимся сегодня вечером. Набежали черные тучи. Поднимается ветер, море неспокойное. При ветре будет скверно грузиться.
Наши четыре люиса уже пошли через мост на ту сторону. Они будут обстреливать противника, когда мы будем отходить через мост. Уже отправили новых раненых на погрузку. Я сдал аппарат и кабель с ними. Мы остались с одними винтовками. Второй батальон - человек 30 - пошел на погрузку. Красные не стреляют; они, очевидно, отчаялись нас взять и ждут, когда мы сами уйдем. За 2-м батальоном на мост пошел 1-й батальон - осталась только офицерская рота, человек 18. Едва только батальон взошел на мост, как красные с криком "ура" вылетели из своих окопов. Они, вероятно, не предполагали, что часть нас еще осталась на том берегу.  

- Через мост вольным шагом, не беги! Вторая полурота, стой! Пусть первая пройдет!

Красные открыли яростный огонь. Пули защелкали по мосту. Двух человек уже понесли на руках. Наступила наша очередь. Мы, человек семь, быстро перебежали по мосту. Наши 4 люиса, захлебываясь, трещали по красным. Мост был обмотан соломой и облит керосином. Два офицера стояли с паклей.

- Не отрываться, господа, скорым шагом! - кричит сзади Осипенко, *) - ждать никого не будем.

*) Капитан Осипенко за оборону Протоки и за героически проведенное отступление был награжден орденом Св. Николая Чудотворца.

Пулеметы наши все еще строчат. Над нами поют красные пули. Проходим Ачуевскую часовню, хутор - никого. Я оглянулся назад. Мост был охвачен пламенем. Две лодки неслись вниз по течению, а остальные, разорвавшись на две части, колыхались у самого берега.
Шел мелкий осенний дождь. Мы шли по мелкому песку к месту погрузки. Несем по очереди раненых, тяжелые люисы. Проходим место, где был лагерь: сломанные повозки, следы от костров, какие-то пустые банки, бумажки. Не поживятся красные тут, напрасно они так рвутся сюда!
Я вспомнил нашу высадку на Кубани, какой был теплый, солнечный день. А провожая нас, даже природа плакала.
Идем не особенно быстро, раненые просят не качать их здорово.
На море стоят два судна: один миноносец и рядом небольшой пароход "Амвросий". У берега небольшой катерок, он перевезет нас на пароход.
Первыми высадились и последними уходим. Приехало 3 батальона, человек 800, а уезжает 2 батальона, человек 120. Человек 200 уехало раньше раненых.

Прощай, Кубань! Вероятно, навсегда!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


 

Замечательный московский монастырь, освященный во  имя Страстной иконы Божией Матери и варварски уничтоженный большевиками,  стоял до революции на Тверской улице, там, где сейчас сквер перед кинотеатром «Россия». Его колокольня была точно на том месте, где ныне стоит памятник Пушкину. По имени монастыря площадь именовалась Страстной (переименована в Пушкинскую в 1931 году).

Монастырь был основан в 1654 году царем Алексеем Михайловичем на месте встречи москвичами у ворот Белого города Страстной иконы Божией Матери, по которой он и получил свое название. В 1646 году, ещё до устройства монастыря, был построен пятиглавый храм Страстной иконы Богоматери. В 1649 году по повелению царя Михаила Фёдоровича из нижегородского имения князя Лыкова села Палицы в этот храм была перенесена чудотворная Страстная икона. Известно, что ранее, в 1641 году от этой иконы исцелилась женщина в Новгороде, после чего Лыков и перенес икону в свое село Палицы. К счастью, сама икона уцелела в смуту и ныне находится в церкви Воскресения в Сокольниках, на левой, северной стене Петропавловского придела.  Как известно, в советские годы эта окраинная, отдаленная от центральной Москвы церковь стала приютом многих московских святынь, привозимых сюда из разрушенных храмов и монастырей.

В 1778 году в обители случился пожар. Выгорело все, кроме написанных на стенах Боголюбской иконы и образа св. Иоанна Воина. В 1779 году по повелению Екатерины II монастырь был восстановлен.

В 1812 г. при нашествии французов игуменья Страстного монастыря Тавифа с сестрами оставалась в монастыре. 3-го сентября неприятели ворвались в соборную церковь и ограбили ее. У святых ворот расстреляли 10 человек, тела их висели трое суток. 4-го сентября были ограблены и осквернены другие две церкви монастыря. Нижнюю церковь обратили в магазин, в кельях поселились гвардейцы. Монастырское имущество было разграблено. Игуменье позволили жить на паперти, но через несколько дней дали келью. Церковь была закрыта на замок и туда никого не пускали. Однако через несколько дней прислали парчовые ризы и прочее нужное для службы и разрешили служить. Службу совершал монастырский священник Андрей Герасимов. По какой-то горькой иронии судьбы в соседней с монастырем  усадьбе Голицыных разместился  штаб главного интенданта наполеоновской армии, где среди интендантских офицеров находился молодой Анри Бейль -  будущий писатель Стендаль.

И в октябре, когда армия Наполеона спешно покинула Москву,  именно в стенах Страстного монастыря был отслужен первый в городе благодарственный молебен Христу Спасителю о чудесном спасении Москвы и об избавлении от нашествия Великой армии. Молебен, на котором присутствовал казацкий генерал Иловайский, отслужил настоятель сгоревшей университетской церкви о.Иона. Эта достоверная история подтверждает московское предание о том, что именно с колокольни Страстного монастыря в Москве раздался первый звон после ухода неприятеля. 

В 1849 — 1855 годах достойный ученик Д.Жилярди, русский архитектор М.Д.Быковский построил замечательную надвратную колокольню с шатром и с часами – тогда это было новшеством. Церковь в ней освятили во имя св. Алексия Человека Божия, по именинам основателя Страстного монастыря,  царя Алексея Михайловича, а иконы нового храма  написал художник В.В.Пукирев («Ревность женщины», «Несостоявшийся брак», «Приёмная концессионера», «Дьячок, объясняющий картину Страшного Суда», «Размолвка», «Святой митрополит Филипп отказывает в благословении Иоанну Грозному»). Тогда же была заново возведена ограда монастыря.

Большой колокол Страстного монастыря в Пасхальную ночь первым откликался на благовест Большого Успенского колокола колокольни Ивана Великого, тем самым давая сигнал к началу праздничного звона всех московских колоколен.

Монастырские церкви

К 1917 году в монастыре было 3 храма с 7 престолами:

Собор Страстной иконы Божией Матери посреди монастырского двора

Большой пятиглавый Собор с обходной галереей был построен в 1641 —1646 годы еще до основания монастыря. Перестроен к 1692 году. Стены и иконостас поновлялись в 1870 году.

При соборе было устроено четыре придела:

1. Наверху в боковой части галереи - придел Нила Столбенского, устроенный в 1899 году вдовой протоиерея Нила Воронцова, служившего в соборе 46 лет. 2. Внизу - придел Михаила Архангела, освященный в 1690 году. 3. Николая Чудотворца, устроенный в 1692 году. 4. На правой стороне в светлой галерее святой великомученицы Анастасии Узорешительницы, освященной митрополитом Филаретом в 1844 году после поновления архитектором Быковским. Тут же у дверей покоилась её глава в раке.

Церковь Алексия Человека Божия во втором ярусе колокольни

Колокольня, в которой находилась церковь Алексия Человека Божия, была построена архитектором М. Д. Быковским в 1849—1855 годах на месте старой 1697 года.

Церковь была освящена 24 октября 1855 года. Под нею находились Святые ворота монастыря. Сохранилось множество старых снимков Страстной площади с возвышавшейся над ней колокольней монастыря. Церковь находилась в высоком четверике под часами. В ней был иконостас в стиле ампир, хоры и алтарь, выходящий внутрь монастыря, на собор.

Церковь Антония и Феодосия Печерских при трапезной монастыря

10 мая в 1898 году по проекту В. Ф. Жигарловича на средства Л. Г. Шишковой была заложена отдельная трапезная у южной стены, выходящей на Страстной бульвар. При трапезной была небольшая одноглавая церковь Антония и Феодосия Печерских, освященная 4 апреля 1899 году.

Советский период

В начале 1919 года кельи монастыря были заняты Военным комиссариатом. 30 марта 1919 года Страстной монастырь был упразднен. В 1922 году монастырь был захвачен обновленцами. В июне 1924 года в нем еще жили 204 монахини — и студенты Коммунистического университета трудящихся Востока. В апреле 1928 года его помещения были переданы Центроархиву.

С начала 1929 года монастырь был превращен в Центральный антирелигиозный музей Союза безбожников СССР. В 1937 году в ходе реконструкции улицы Горького (ныне Тверская улица) и Пушкинской площади постройки Страстного монастыря были снесены.

В 1950 году на месте Страстного монастыря был устроен сквер с фонтанами и клумбами и сюда же перенесли памятник А. С. Пушкину, стоявший напротив в начале Тверского бульвара.

В 1961 году в восточной части бывшей монастырской территории архитектор Ю. Н. Шевердяев выстроил кинотеатр «Россия». Тогда были сломаны последние небольшие остатки строений обители. Сразу за кинотеатром стоит поныне дом, с внешней стороны которого проходит Малый Путинковский переулок. Ранее дом принадлежал Страстному монастырю. О монастыре напоминает название идущего от его бывшей земли на северо-восток бульвара — Страстной.

Настоящие дни

В 2007 году мэр Москвы Юрий Лужков отказом на призывы православных верующих восстановить здания Страстного монастыря. Однако тогда же Общественный совет по градостроительству при мэре Москвы отклонил проект строительства подземного торгово-досугового центра "Тверской" под Пушкинской площадью, вызывавший возмущение общественности, в том числе ряда православных организаций. "Торговый центр нам тут не нужен... ни под каким видом", - заявил Лужков на заседании совета.

Однако планы вскоре поменялись. По задумке столичных чиновников, здесь будет построен торговый центр, подземный паркинг и сделана транспортная развязка. В защиту Пушкинской площади собрано более 50 тысяч подписей. Регулярно проводятся акции протеста, однако чиновники на переговоры с общественностью не идут.

7-ое августа. Сегодня рано утром разбудил нас орудийный выстрел. Подошедший красный бронепоезд начал обстреливать вокзал. Снаряды с воем несутся через нашу хату. Встаем. Стрельба прекратилась. Пошел в штаб полка. На площадь влетает на лошади казак и кричит: "В тылу красная конница!". Поднялась суматоха. По телефону запросили 2-й батальон, он стоял в конце станицы. Оттуда ответили, что на соседнем хуторе заметно какое-то движение. Один броневик покатил туда. Через час все выяснилось: наши брали на хуторе подводы; в это время откуда-то появились красные кавалеристы и погнали наших.

Вот так война! Прошли 80 верст, а в тылу противник бродит! Нет, видно, нам со своими силами не сделать дела.

... Вчера ген. Улагай созывал здесь станичный сбор, разъяснил казакам положение. Казаки-станичники кричали "Ура!". Да толку, как видно, для нас от этого мало будет...

... Сегодня у нас в 12 час. дня парад. Принимать парад будет ген. Бабиев; на площади в ожидании парада стоит его конница. Она только что пришла из Брюховецкой, разбив бригаду красных. Она имеет грозный вид со своими значками, черными знаменами и волчьими хвостами. Пришел наш полк. Пришли батареи, броневики, подошли Алексеевское и Константиновское училища. Все с нетерпением ждут Бабиева. Интересно его посмотреть.

- Смирно! - раздалась команда.

Не успели все сообразить, в чем дело, как вдруг из-за угла, как пуля, вылетел всадник и птицей пролетел по фронту.

- Здра-а-а! - закричал он.

- Здрав-гав-гав! - загалдели казаки.

Я не успел рассмотреть его. Видел только мелькнувшую фигуру и руку в воздухе, другой руки, говорят, у него нет, и повод он держит в зубах.

Жду - сейчас пойдем церемониальным маршем, но почему-то тишина. Никакой команды... Заминка...

- Разойтись! - раздалась команда.

Удивительно. Почему же не было парада? Иду в штаб полка. Меня ловит пор. Яновский:

- Идите в команду, сейчас выступаем!

Куда? Что?

- Неизвестно!

Быстро грузим на повозки аппараты, катушки, а в саду кипит борщ, неужели бросим его?!

Выезжаем на площадь. Бабиевцы уже выходят из станицы. Значки и конские хвосты грозно веют над колонной. Полк наш едет на подводах.

Но почему в такое время? Под вечер. И почему едем не вперед, а назад? Это уже совсем что-то непонятное! *)

Ночевали в станице Роговской. Там были красные, но ушли.

*) Как потом оказалось, пока отряд ген. Улагая отдыхал в Тимашевке, красные обошли ее и отрезали белых от моря и от Ахтарской станицы, где находилась база отряда. К тому же в самой Ахтарской военные корабли, пришедшие из Крыма, почему-то все ушли обратно в Крым, не оставив никакой охраны базы с моря, чем воспользовались большевики, высадили десант и заняли Ахтарскую. Восстановить положение была послана конница Бабиева и приданный ей Алексеевский полк. Несмотря на проявленный героизм, огромные потери и даже одержанные победы, очистить тыл от красных белым не удалось. Они не были побеждены, но и разбить красных окончательно у них не хватило сил. Красных было много, а белых (несмотря на взятых в плен) по сравнению с красными было чересчур мало. В течение недели шли непрерывные бои, белые брали пленных, трофеи, выбивали большевиков из станиц, шли дальше, а красные шли за ними по пятам, опять занимали только что взятые станицы, и нужно было возвращаться назад и опять выбивать красных.  



8-ое августа. Выступили до рассвета. Бабиев, узнав, что где-то близко бригада красных, пошел ей в тыл. У нас был сильный бой в Гарбузовой Балке. Наши пленные, Сибиряки и Уральцы, дерутся хорошо. Наконец, красные побежали. Мы взяли в плен целый полк; пленных ведем больше, чем нас. Среди пленных наш Башлаев нашел соседа по квартире в Ростове.

Ночевали в Джерелиевке. А Роговская и Гарбузовая Балка опять занята красными. С Тимашевкой связи нет. Если завтра возьмем опять Роговскую, в Джерелиевке будут красные...

Ну и война! С нами движутся повозки с ранеными. Их некуда деть и негде оставить!



9-ое августа. Сегодня опять прошли Гарбузовую Балку. Красные за нами следом заняли Джерелиевку. В общем, мы окружены кольцом красных. Связи ни с кем не имеем. Мы ли выбиваем красных из нашего "котла", или они нас выкуривают - не разберешь. Бабиев посылает нас в одну сторону, сам мчится в другую. Нам жарко с ним работать. Конница на лошадях мчится, а мы пешком да на подводах не успеваем за ними. Лошади наши выбились из сил.

Бабиев нас послал на ст. Брыньковскую. По дороге подошли к какому-то хуторку. У хутора вырыты окопы, там красные. С нами батарея, она бьет по их окопам. Черти красные тоже здорово бьют. Мы лежим в траве. Стебли осота и будяка подлетают на воздух и шелестят от пуль. А у нас, как на подбор, у всех фуражки с белым верхом. Перебегаем ближе и ближе. Оглянешься назад, много наших осталось лежать неподвижно навеки. Сестры милосердия ходят по цепи и делают перевязки. Одну убило (фамилии не знаю). Тяжело ранен командир офицерской роты полк. Непенин.

Мы бросились на ура. Пробегаем окопы, там никого, только лежат убитые.

Вдруг сзади, из камышей, бьют по нас. Красные отошли влево в камыши и пропустили нас. мы отхлынули назад, расстреливаемые в упор. Много упало со стоном на землю. Полковник Логвинов бежит вдоль цепи. Его лицо перекошено гневом, борода растрепана.

- Батальон стой! - кричит он, испуская миллион матов.

- Ура! - опять вспыхнуло на левом фланге.

- Ура-а-а! - подхватили все и повернули обратно.

Перед хутором произошла короткая штыковая схватка. Красные удрали. Мы ворвались в горящий хутор.

Хаты, амбары, скирды хлеба объяты пламенем. Ружейная стрельба, треск горящего дерева, вой баб, бегающих по дворам, рев коров и телят, блеяние овец - все смешалось вместе. Вокруг хутора валяются трупы красных. Два красноармейца лежали как бы обнявшись; у одного оторвало левую ногу, у другого - правую.

Батальон остановился, пройдя хутор. Решили ночевать здесь. В темноте наступающей ночи виднеется зарево горящего хутора. Спим в поле. Вверху над нами ласково мерцают небесные лампочки. Природа неизменная, как всегда. Изменились только люди. Они спят, чтобы утром с новыми силами кинуться друг на друга в новую кровавую, может быть, для них последнюю схватку.



10-ое августа. Сегодня будем брать станицу Брыньковскую. По очереди бегаем на соседний баштан за арбузами. Арбузы здесь громадные, сочные. Уже третий день по выходе из Тимашевки мы живем одними арбузами, почти без хлеба и воды.

..... Перед Брыньковской поле ровное, как стол. Ясно видны хаты и колокольня. Из станицы затрещали пулеметы, но мы идем вперед. С нами в цепи идет много пленных. Они почти не ложатся. Даже командир полка один раз крикнул им: - Ложитесь!

- Чаво там, г-н полковник! - хладнокровно ответили они и шли вперед. Удивительные эти кацапы! Они и там дерутся отчаянно, и здесь молодцами.

Идет страшно жаркая перестрелка. Около меня ранило пленного. Он хватает руками траву и страшно стонет. Ползет фельдшер, рвет у него рубаху и хочет его перевязать. Фельдшер кричит мне:

- Приподымите его и помогите пропустить бинт!

- Ой, бросьте, бросьте, - кричал раненый, царапая землю, - оставьте меня... - У него была рана в живот.

- Держите, держите! - говорит мне фельдшер. - И с вами может то же самое быть!

..... Брыньковская уже взята нами. Наша команда едет на подводах. По дороге лежат убитые красные. Стоят воткнутые штыками в землю винтовки. Это красные сдавались нашей коннице.

Один молодой парень, раненый, очевидно, в грудь, - гимнастерка вся была в крови - протягивал руку и что-то кричал. Один из наших соскочил с подводы и подбежал к нему. Раненый схватился за голову руками, очевидно ожидая, что сейчас его заколют. Наш дал ему фляжку с водой. Раненый жадно припал к ней. Я долго оглядывался, он все не отрывался от фляжки.

..... Догнали полк в степи. Полк шел опять на Джерелиевку. Темно. Наши подводы сильно подскакивают. На дороге что-то лежит. Я соскочил с подводы для естественной надобности. Потом бегу за своей подводой. Споткнулся о что-то. Упал. Труп, другой, третий. Тут их масса. Это работа Бабиевцев. Влез обратно на подводу. Спать очень хочется. Я растянулся и заснул.

- Тра-та-та-та! - Что такое? - Стучит пулемет. Подводы стоят, все спят. В хвосте стрельба.

- Ура-а-а! - раздалось сзади. Пулемет стих. Подводы двинулись. Все спят, дремлют возницы.

Куда едем? Что происходит? Ничего не пойму. Опять стрельба, сквозь сон слышу залп. Подводы останавливаются. Залпы стихли. Прыгают повозки. Кажется, опять трупы. Мы движемся. Куда? Зачем? Кошмарная ночь. Спать страшно хочется.



11-е августа. Утро солнечное, теплое. Красные нас совсем окружили. Мы идем цепью по высокой кукурузе. Вправо и влево белеют фуражки Алексеевцев. Пули беспрерывно шлепают по желтеющим листьям кукурузы. Наши кинулись на "ура". Красные отступают. Бабиев крошит их где-то справа. Мы бежим через бахчи. Обоз наш бешено понесся вперед и обогнал нас на полверсты. Наша батарея бьет на шрапнель по нашему обозу.

- Передайте на батарею: бьют по своим! - несется крик по полю.

Мы прорвались из окружения. Опять едем на наших повозках. Мы впереди, артиллерия в середине, Бабиев сзади.

Рядом с нами скачет на лошади артиллерийский офицер, он смеется и говорит:

- Знаете, за всю войну, с 14-го года, я сегодня впервые видал, как обоз понесся в атаку на неприятеля! Разве могли мы не обстрелять его, - шутит он, - когда увидели, что впереди наших цепей несутся повозки?!

Сзади затрещали винтовки. Бабиев пошел куда-то влево. Мы рассыпались в цепь.



12-ое августа. Целую ночь были в походе. Потеряли всякую связь с остальной группой. Настроение у всех паршивое. На казаков повстанцев нет надежды. Правда, под Джерелиевкой, еще в начале похода,к нам присоединилось несколько партизан в соломенных шляпах с винтовками, но едва мы прошли их станицы, они дальше не пошли, а разошлись по домам. Их психология - свою хату отбил и достаточно!

Днем прилетал аэроплан. Он крутился над нами и спускался всё ниже и ниже.

- Наш! Наш! Ура! - раздались крики. С аэроплана сбросили вымпел. Длинные разноцветные ленты закружились в воздухе и отнесли вымпел далеко в кукурузу. Человек 50, как сумасшедшие полетели туда. Вымпел нашли и понесли ген. Бабиеву. Через 10 минут весь отряд знал, что аэроплан прилетал от ген. Улагая. Он стоит в ст. Старо-Нижне-Стеблиевской и приказывает нам идти туда. Это отсюда верст 30. Все вздохнули облегченно. Ну, теперь, если соединимся, все-таки нас будет больше.

Подьезжаем к плавням, за ними бугор, за которым виднеется колокольня. Очевидно там какая-то станица. Через плавни плотина. Едва мы приблизились к плотине, как справа застучал пулемет, пули засвистали над нами. Слева показалась масса красной конницы. Видимо, поджидали нас здесь, чтобы загнать в болото, когда мы будем переходить плотину, и перебить всех. Алексеевцы рассыпались в цепи. Отбиваемся, пока повозки и Бабиевцы переходят плотину. Командир полка полк. Бузун на лошади носится по цепи, за ним его молодой ординарец Пушкарев с полковым значком. Вдруг справа раздалось "Ура!" и на нас ринулась лава красной конницы. Правый фланг начал отходить.

- Ни шагу назад! - закричал командир и поскакал туда. Вдруг командир склонился на бок и едва не упал с седла. Его ранило. Две красных тачанки вылетели вперед и начали осыпать нас из пулеметов. Мы бросились в болото. Я шлепал по болоту почти по пояс в зеленой грязи. Пули впивались в грязь, чмокая то сзади, то спереди. Слава Богу, выбрался на сухой бугор. Офицерская рота залегла на этом бугре, открыв огонь по красной коннице. Я тоже лег. Рядом плотина, а сзади станица, куда прошли наши обозы и Бабиевцы. Красные перенесли огонь на станицу - гранатами.

..... Мне приказано провести отсюда линию в штаб, в станицу. Из телефонистов я здесь один, где остальные, не знаю. В станице ад кромешный...

(Теперь, лёжа на брюхе под повозкой в станице Гривенской и описывая этот день, я удивляюсь, как я вырвался из этого ада!)

..... Вечером выступили дальше и ночью прибыли в ст. Старо-Нижне-Стеблиевскую, она же, по-казачьи, Гривенская.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
 

Сергей Войцеховский родился в Витебске в 1883 году. Он был родом из семьи потомственных военных, из обрусевшей польско-литвинской шляхты. Его отец, Николай Карлович, участвовал в освобождении Балкан от турецкого ига. Мать, происходившая из рода графов Елагиных, занималась домашним воспитанием детей.

В традиционно военной семье карьера молодого Сергея была предрешена заранее. После окончания гимназии он поступает в Константиновское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. Это было элитное учебное заведение, основанное Александром I еще в 1807 году. Окончив училище с отличием, чему немало способствовала его склонность и любовь к математике и физике, он в звании подпоручика направился к месту своей первой службы, на Кавказ, в город Ахалцихе (Южная Грузия).

 В 1905 году попал на Дальний Восток, где завершалась неудачная для России война с Японией, но поучаствовать в боевых действиях не успел. Дальнейший его путь лежал в Белосток (Польша), на противоположный конец империи, на должность инструктора 5-го стрелково-артиллерийского дивизиона, где его знания и эрудиция были высоко оценены его командиром – полковником Темниковым.  В 1909 году Войцеховский женился на его дочери, Маргарите. Год спустя у них родился сын Георгий.

Благорасположение начальства способствовало тому, что Сергею Николаевичу был предоставлен отпуск для дальнейшей учебы, и в 1908 г. он поступает в Николаевскую Академию Генерального штаба. В 1912 году, став уже капитаном, Войцеховский заканчивает ее по первому разряду, т.е. с золотой медалью. Одновременно он получает и свою первую награду – орден Св. Станислава 3-й степени. Будучи медалистом и имея право вольного выбора, он выбирает местом дальнейшей службы гренадерскую артиллерийскую бригаду Московского военного округа. После года службы здесь его перевели в штаб военного округа. Молодой офицер стремился освоить новую технику и в 1913 г. закончил и Московское авиационное училище, получив звание пилота.

С началом мировой войны Войцеховский попадает на фронт, где проявил себя храбрым и, главное, умеющим думать тактически и стратегически офицером, что нашло свое отражение в полученных им многочисленных наградах – орденах Св. Анны, Станислава с мечами и лентой, и даже ордена Св. Владимира с мечами и бантом, которым награждались лишь военнослужащие, выдержавшие бой под угрозой смерти. В конце 1914 г. ему присваивается звание штабс-капитана, а в 1915 г. он занимает должность начальника штаба дивизии. Все годы войны он провел на фронте. После ранения, полученного в районе Молодечно (ранен в ногу и под лопатку) и после поправки Сергей Николаевич возвращается в строй уже в качестве начальника штаба 2-й Кавказской гренадерской дивизии, действовавшей  в районе Вилейки (Белоруссия), а в конце августа 1917 г. назначается начальником штаба создаваемой чехословацкой стрелковой дивизии.

После знаменитой битвы у Зборова, где отличились воевавшие на русской стороне чехи, началась усиленная комплектация чехословацких войск, за которую в первую очередь отвечал начальник штаба. Потом произошел Октябрьский переворот, ситуация коренным образом изменилась.

После большевистской революции чехословацкие части, согласно договоренности между большевиками и западными державами, направляются через всю Россию во Владивосток. Оттуда их должны перебросить во Францию – воевать против немцев. Но большевики, заключившие с Германией Брестский мир, чинят чехословакам препятствия, задерживают их эшелоны, а в конце мая 1918 года пытаются разоружить. Чехословаки оказывают сопротивление и под командованием Войцеховского свергают еще некрепкую советскую власть в Челябинске.

Далее челябинская группа подполковника  Войцеховского нанесла удар на восток и, взяв Омск, соединилась с Сибирской армией Р. Гайды. 11 июня 1918 года Отделение Чехословацкого национального совета в России произвело Войцеховского в полковники. Оставаясь командиром 3-го Яна Жижки полка, он руководил действиями Челябинской группы и исполнял обязанности начальника штаба Чехословацкого корпуса. Разбив войска красных под Троицком, Войцеховский повернул на запад, взял Златоуст и установил в Миньяре связь с Пензенской группой поручика С. Чечека.

В июле полковник Войцеховский перенес операции на Екатеринбург. За десять дней возглавляемые им войска буквально разнесли противостоящие красные полки и 25 июля 1918 года вступили в Екатеринбург, в котором за несколько дней до этого была расстреляна Царская Семья.  При непосредственном участии Сергея Николаевича в городе была организована военная власть, назначены начальник гарнизона и комендант.

3 августа 1918 года Войцеховский убыл в Кузино для подготовки наступления на Пермь, которое началось 5 августа. Главный удар наносился по линии Западно-Уральской железной дороги в направлении на Кын и Калино. 10 августа была взята станция Кормовище, красные спешно эвакуировали Лысьву. Намечался крупный успех, но все сорвалось в результате контрнаступления красных войск на Екатеринбург.

Оценив угрозу, Войцеховский изменил свой план и перебросил свои основные силы опять под Екатеринбург. 12 августа в бою под Медным рудником (ныне Верхняя Пышма) и селом Балтым красные войска были разбиты и отброшены на север.

Затем Сергей Николаевич громил противника у Крутихи, под Верх-Нейвинском, Бисертью, Невьянском и закончил операцию взятием Нижнего Тагила 4 октября 1918 года. 4 июля 1919 года уже в чине генерал-майора  Войцеховский был награжден за все эти бои орденом Св. Георгия 4 степени.

7 октября 1918 года полковника Войцеховского на посту командующего Северо-Уральским фронтом (Екатеринбургской группой) сменил генерал-майор Р. Гайда, а Сергей Николаевич был назначен командующим Самарской группой войск, переименованной позднее во 2-й Уфимский корпус. Весной и летом 1919 года вернувшийся на русскую службу (в войска Верховного правителя А. В. Колчака) генерал-майор Войцеховский руководил операциями против ударных групп Восточного фронта красных и отступал со своими полками за реку Белую, через Урал на Челябинск и за реку Ишим. Белые не раз переходили в контрнаступления, пытаясь перехватить инициативу, но этого сделать не удалось.

В течение этого времени отношения между белыми и чехословаками неуклонно ухудшаются: после победы Антанты на Западном фронте и провозглашения независимости Чехословакии многие легионеры не видят смысла в дальнейшем участии в русской смуте. Но Войцеховского, одного из самых талантливых белогвардейских командиров, чехи высоко ценят. Вот что писал о нем Матей Немец – командир 3-го чехословацкого полка имени Яна Жижки: «Он успешно командовал нами в критических ситуациях и добился многих побед. Не только воинские способности, но и честный характер принес ему глубокое уважение наших солдат».

Войцеховский был тверд, иногда жесток. В ноябре 1919 года он совершает, наверное, свой самый морально сомнительный и страшный поступок: во время ссоры с подчиненным, генералом Гривиным, чьи войска отступили без приказа, он в ярости убивает Гривина, после чего приказывает его войскам вернуться на оставленные позиции.

Однако после доклада Каппелю об этом происшествии получил от него 26 ноября 1919 г. благодарность за наведение порядка в армии. В Ново-Николаевске (нынешний Новосибирск) часть Сибирской армии во главе с полковником Ивакиным подняла против него мятеж, им подавленный. В середине декабря 1919 г. Войцеховский категорически отказался от поста Главнокомандующего белыми силами Восточного фронта. За потворство чехов и словаков в Сибири большевикам во время Великого Сибирского Ледового Похода вызвал их командующего Сырового на дуэль, на которую чешский генерал не явился.

Успешно вывел свои войска из окружения под Красноярском 5-6 января 1920 года. После смерти легендарного Владимира Оскаровича Каппеля Войцеховский в начале 1920 года становится командующим белогвардейскими силами под Иркутском (будучи при смерти, Каппель приказом от 21 января 1920 передал Войцеховскому командование). С остатками своих войск он с тяжелыми боями пробивается в Забайкалье. Там генерал не находит общего языка с атаманом Семеновым, склонным к грабежам и беспорядкам, и вскоре уезжает на другой фронт – в Крым, к генералу Врангелю.  Однако Белое Сопротивление к тому времени уже было обречено.

В эмиграции в Стамбуле какое-то время Сергей Николаевич занимался репатриацией русских военных, но уже тогда он принял решение: Чехословакия станет его вторым домом. В мае 1921 года он получил из Праги подтверждение о признании его генеральского звания (при условии, что в течение одного года он примет чехословацкое гражданство). Летом 1921 г. генерал Сергей Николаевич Войцеховский впервые приехал в Чехословакию, ставшую ему второй родиной и которой он служил столь же самозабвенно, как и России.

Под командование Войцеховского была передана 9-я пехотная дивизия в словацкой Трнаве. Генерал осваивает чешский язык, безупречно выполняет свои служебные обязанности. Об этом говорит его карьера: в 1927 году Войцеховский назначен командующим военным округом с центром в Брно. В декабре 1929-го ему присвоено звание генерала армии. Современный чешский публицист Владимир Быстров, потомок русских эмигрантов, приводит в своей недавно вышедшей книге о Войцеховском служебную характеристику генерала, данную ему начальником чехословацкого генштаба Людвиком Крейчи: «Обладает честным, энергичным, ответственным характером. Надежен. Высокообразованный командир с богатым военным опытом... Отличается высокой наблюдательностью. Работает инициативно, целеустремленно и планомерно. Отличный командующий округом». Это свидетельство тем более ценно, что у генерала Крейчи были довольно напряженные отношения с Войцеховским.

В 1935 году Сергей Войцеховский получает назначение на одну из ключевых должностей – командующего Пражским военным округом. Среди его забот – строительство укреплений вдоль чешско-немецкой границы, в наиболее вероятных местах будущих боев. Войцеховский сознавал, какую угрозу представляет собой агрессивная политика нацистов, стремившихся к отторжению от Чехословакии Судетской области, населенной немецким меньшинством. Историк Иржи Фидлер пишет, что генерал «работал для своей новой родины на грани физических возможностей» – ведь как раз в это время он заболевает тяжелой формой язвенной болезни желудка. Непросто приходилось Войцеховскому и в политическом плане. После 1935 года Чехословакия начала сближаться с СССР, что было для бывшего белогвардейца неприемлемо. Переговоры с советскими военными представителями он вел лишь при крайней необходимости.

Наступает 1938-й – роковой для Чехословакии год. Президент Бенеш под давлением западных держав решает принять условия Мюнхенского договора, согласно которым Чехословакия уступает Германии пограничные земли. 29 сентября Войцеховский присутствует на совещании у президента, где пять чехословацких генералов пытаются убедить Бенеша не подчиняться диктату. «Господин президент, что бы ни решили великие державы, надо воевать, – чуть ли не со слезами умолял президента друг Войцеховского, генерал Лев Прхала. – Народ един, армия крепка и хочет идти в бой. Даже если мы останемся одни, без союзников, мы не можем сдаться – армия обязана защищать целостность республики, она хочет и будет сражаться».

Увы, это были лишь слова. Генералам не удалось убедить Бенеша, а планы военного переворота и смещения президента, которые, по некоторым сведениям, поддержал и Войцеховский, так и остались планами. По воспоминаниям чехословацкого дипломата Яромира Смутны, 30 сентября 1938 года на совещании у президента с участием ведущих политиков и армейского командования было решено принять условия Мюнхена. Из присутствовавших на совещании, помимо самого Смутны, за сопротивление высказались лишь начальник канцелярии президента Прокоп Дртина, генерал Войцеховский и еще один офицер. Были ли они правы? Спор о том, стоило ли Чехословакии в 1938 году воевать, продолжается среди чешских историков и общественности до сих пор, и однозначного ответа на этот вопрос, наверное, не будет дано никогда. Но о характере генерала Войцеховского его позиция в те дни говорит многое.

Мюнхен был первым шагом к утрате независимости. 15 марта 1939 года нацисты оккупируют чешские земли. Чехословацкая армия распущена. Уже через несколько дней после этих событий Сергей Войцеховский участвует в создании подпольной организации Obrana národa («Защита нации»). В сентябре того же года он был арестован немцами, но спустя две недели выпущен под постоянный надзор гестапо. В дальнейшем генерал не принимал активного участия в сопротивлении – как из-за проблем со здоровьем, так, возможно, и из-за разочарования в чехословацких политиках, ведь координацией деятельности подполья занималось эмигрантское правительство во главе с тем самым Бенешем, к которому после 1938 года Войцеховский не мог питать теплых чувств. Потомок генерала Сергей Тилли в статье, опубликованной в русскоязычной пражской прессе, утверждает, что в 1944 году немецкие представители обращались к Войцеховскому с предложением возглавить вместо генерала Власова антибольшевистскую Русскую освободительную армию, но тот решительно отказался. Документальных подтверждений этого эпизода нет.

За Войцеховским, очевидно, следили не только немцы, но и советские агенты. Иначе трудно объяснить тот факт, что уже 12 мая, в первые, весьма хаотичные дни после освобождения Праги от нацистов, генерала нашли и арестовали сотрудники советской контрразведки «СМЕРШ». Ему инкриминировали членство в эмигрантской организации «Русский общевоинский союз», обвинив в «подготовке командных кадров для борьбы с СССР». Никаких подтверждений подобной деятельности Войцеховского не было и нет. Тем не менее, генерал был переправлен в Москву и приговорен к 10 годам лагерей (в 1996 году его полностью реабилитировали). Но, конечно, пожилому уже человеку с подорванным здоровьем (вспомним его язвенную болезнь желудка) этого было более, чем достаточно. Тем не менее, мужественный человек, он крепился, даже язву удавалось как-то прижимать. Мотало его по многим лагерям, но последним стал Озерлаг вблизи Тайшета (Иркутская область). Сергей Николаевич поставил себе цель – выжить. Девять с половиной лет ему удалось продержаться. Но, к сожалению, в декабре 1954 г. он скончался от очередного желудочного кровотечения, в лагерном лазарете ему не помогли ничем. Место его захоронения остается неизвестным.

Войцеховский стал одним из сотен деятелей русской, украинской и белорусской эмиграции – граждан Чехословакии, вопреки международному праву арестованных советскими спецслужбами на чехословацкой территории. Несмотря на попытки близких Войцеховского и нескольких его бывших соратников добиться от чехословацких властей защиты генерала, официальная Прага ничего не предприняла: президент Бенеш считал, что его стране нужны хорошие отношения с СССР – практически любой ценой.

Заслуги Сергея Войцеховского его вторая родина оценила много позже – увы, посмертно. 28 октября 1997 года президент Чехии Вацлав Гавел подписал указ о награждении генерала Войцеховского высшей наградой республики – орденом Белого Льва «за выдающиеся заслуги в области обороны и безопасности государства».

23 октября 2003 г. в пражском православном кафедральном храме святых Кирилла и Мефодия, что на Рессловой улице, была его главою, протопресвитером, доктором теологии Ярославом Шуверским, отслужена панихида по убиенному в сибирском ГУЛАГЕ генерале С.Н. Войцеховском. На панихиде присутствовали как представители городских властей, парламента, организаторы памятной выставки, так и уже немногочисленные, знакомые семьи Войцеховских. После долгих лет разлуки, разбросанные по всему миру, собрались в храме и сами члены его семьи. Из США приехали две внучки – Елена и Маргарита, внук, также Сергей Войцеховский, а пражскую ветвь представлял автор статьи Сергей Тилли с сыном, тоже Сергеем. Панихида при участии певчего храмового хора прошла очень торжественно и трогательно, а в проповеди было сказано много благодарственных слов в память о русском эмигранте, чешском генерале Сергее Николаевиче Войцеховском.

Из дневника Александра Судоплатова (продолжение)



3-ье августа. Отдан приказ в 6 час. утра перейти в наступление.

..... Прошли уже верст 15, видна ст. Ново-Джералиевка. Уже перевалило за полдень. Раздались выстрелы. 1-й батальон рассыпан у железной дороги, 2-й пошел далеко в обход. Подъехал с ординарцами командир полка. Он влез на скамью дрезины, чтобы лучше наблюдать. На вокзале станицы показался дымок и начал приближаться к нам.

- Очевидно, бронепоезд, - с некоторой тревогой произнес командир полка, - а наших орудий все еще нет, все еще выгружаются. Дайте Ахтари! - обратился он ко мне.

Грянуло орудие. Снаряды начали ложиться около цепей. Нам приходится туговато. С винтовками нам с бронепоездом не потягаться. Бронепоезд уже виден, он выходит из станицы. Цепи наши, то, было ретиво двинувшиеся вперед, залегли и не поднимаются. Около нас страшным грохотом разорвался снаряд. 1-й батальон не выдержал и стал отходить.

Вдруг командир полка встрепенулся.

- У вас, кажется, есть ключ для гаек? - спросил он нас. Мы ответили утвердительно.

- Садитесь на дрезину и езжайте вперед, пока возможно, и постарайтесь развинтить рельсы!

Дьяков вскочил на дрезину, я вскочил за ним. Мы нажали на передачу и быстро помчались под уклон, навстречу бронепоезду. Красные сосредоточили по нас огонь, пули визжат. Жду - вот сейчас стукнет в лоб! Мы уже обгоняем наши цепи. Они уже далеко позади.

Мы уже вблизи станицы. Дьяков соскочил с дрезины.

- Тормози! И где ключ? - кричит он, догоняя дрезину.

Принялись отвинчивать гайку. Но это оказалось не так просто: гайка вертится вместе с болтом. Одним ключем ничего не сделаешь, а второго у нас нет. В это время два снаряда разорвались с визгом около нас. У меня самого развинтилась "гайка". А Дьяков кричит:

- Надо что-то сделать!

- Давай перевернем дрезину, - кричу я ему. Может, это все-таки немного задержит бронепоезд!

Мы сняли дрезину с рельс, поставили ее поперек путей и, пригнувшись, быстро побежали обратно. Командир полка поблагодарил нас за находчивость.

... Наши цепи отошли шагов на сто и залегли. Бронепоезд стрелял, но не двигался дальше. Может, предполагали, что мы подложили под рельсы шашки.

Уже солнце садилось, когда по дороге поднялось облако пыли, которое быстро приближалось.

- Батарея! Алексеевская батарея! - раздались радостные крики. Батарея неслась карьером. Быстро снялись с передков. Уже наводят орудие.

- Ай да молодцы! - раздаются похвалы.

Первый снаряд разорвался около самого бронепоезда. Наверное, задел его. Ура, бронепоезд удирает. Наша батарея начала бить по вокзалу. Цепи наши начали делать перебежки. Правый фланг уже вошел в станицу. Мы опять поставили дрезину на рельсы и двинулись вперед.

Влево от нас по дороге движется конница. Она несется рысью с черными знаменами, с красно-черными значками и волчьими хвостами. Это конница Бабиева, которая только сегодня полностью выгрузилась. Конница превосходная. Ну, теперь красные уже не страшны нам!



4-ое августа. Часов в 7 утра двинулись по жел. дороге. При выходе из станицы, гляжу, наши бегут на курган. Я понесся туда тоже. Оказывается, на кургане зарыты наши взятые в плен гренадеры, которых, рассказывают местные жители, здесь ночью красные рубили. Жители говорят, что они видели, как командира батальона и одну сестру милосердия красные погнали дальше, на станицу Роговскую.

... Идем уже около часу. Солнце отчаянно печет, пить хочется. Вправо маячит хуторок. Несколько человек помчалось туда напиться воды. Я тоже понесся туда. Подбегаю к крайней хате. Здесь несколько человек наших окружило какую-то бабу.

- Да ты говори толком! - кричал ей один офицер. - Белый он или красный?

- А Господь его знает! - говорила перепуганная баба.

- Да где он? Веди нас к нему!

Баба повела нас за собой в амбар, указала на закром.

- Братцы, товарищи! - раздалось из закрома. - Я ранен...

- А ну-ка, вылазь! - крикнул тот же офицер, заглядывая в закром. - Да это же наш! - воскликнул он. - Это же капитан Соловьев.

- А вы... наши... свои... - залепетало в закроме. - Господи, благодарю, благодарю Тебя!

Из закрома, едва не падая от слабости, вылез капитан Соловьев, 3-го Гренадерского батальона. Лицо у него было все в крови, он был почти голый.

- Свои, свои! - крестился он и плакал.

Он кратко рассказал, как красные взяли в плен их батальон, раздели всех и начали рубить. Ему разрубили ухо и часть черепа, он все-таки был жив и притворился мертвым. Ночью его подобрали крестьяне и спрятали в закром.

Ну и пережил же он! Я забыл про воду и понесся к своим сообщить эту новость.

... Уже вечерело, когда мы подошли к ст. Роговской. Красные оказывают сильное сопротивление, их бронепоезд отчаянно бьет по цепям.

... В конце концов ворвались в станицу. Красные бежали.



5-ое августа. Подходим к Тимашевке. Красные открыли огонь, они сосредоточили огонь по нашим обозам, которые не выдержали и убегают. С вокзала бьет их бронепоезд тяжелыми снарядами. Орудия наши бегло бьют по вокзалу. Наши батальоны наступают на станцию. Красные вышли из станицы и наступают на нашем правом фланге. Они пытаются нас обойти. Наш 2-й батальон отходит. Наши орудия перенесли огонь на правый фланг.

Командир полка наблюдает за боем. Он стоит на дрезине и смотрит в бинокль. С тылу откуда-то летит аэроплан и бьет из пулемета по нас. Бронепоезд начал бить тяжелыми снарядами по нашей дрезине. Вот, вот угодит. У меня душа ушла в пятки. Но командир полка не шелохнется, твердо держит в руках бинокль и медленно диктует адьютанту донесение для ген. Шифнер-Маркевича.

Бой затягивается. Уже закрадывается сомнение, возьмем ли мы Тимашевку.

Вдруг в тылу поднялись облака пыли. Приближается какая-то колонна. Не то конница, не то пехота. Что такое? Откуда?

- Не может быть, чтобы это были красные! - говорит немного взволнованно командир полка своему адъютанту, направляя туда бинокль. - Не могут они так быстро и незаметно нас обойти! - Все-таки он приказывает немедленно снять с передовой линии два пулемета и направить против приближающейся колонны.

"Вот будет сейчас жара!" - подумал я. - Ведь у нас только 2 батальона и одна батарея, да и люди все устали страшно.

Вдруг видим - по железнодорожной насыпи бежит к нам какой-то солдат. Запыленный, потный, весь черный. Это юнкер-Константиновец.

- Где командир Алексеевского полка? - кричит он.

- Здесь! Здесь!

- Г-н полковник! - прикладывая руку к козырьку и запыхавшись, докладывает он. - Константиновское Военное училище прибыло к вам на подкрепление. Начальник училища просит у вас инструкций.

Слава Богу! Наши просияли, вздохнули спокойней.

- Пожалуйста, передайте начальнику, - говорит успокоившийся полковник Бузун, - рассыпать училище правее нас и охватить станицу с правого фланга!

Через 20 минут повсему полю правее нас шли юнкера. Они рассыпались стройными рядами. Идут, как на ученье. Молодцы!

... Наши уже врываются в станицу... Мы уже на вокзале... вбегаем в контору. Перепуганная барышня выглядывает из-за шкапа.

- Вы кто такая? - кричит на барышню Дьяков.

- Я... Я... телеграфистка.

- Здесь есть красные?

- Не знаю... они бежали... я ничего не знаю... - лепечет она, плача.

- Успокойтесь! Успокойтесь! - говорит ей Дьяков, усаживая на стул. - Мы не звери... мы не красные!

В контору входит прибывший сюда начальник дивизии, ген. Казанович.

- Аппараты целы? - спрашивает генерал.

- Целы! Целы! - говорит успокоившаяся барышня.

- Дайте мне Екатеринодар!

Барышня стучит.

- Передайте, - говорит генерал барышне, - "Белые обошли нас. Что делать с бронепоездом?"

Телеграфистка стучит, потом слышен стук ответа:

- Приказываю отойти!

- Прошу приготовить мне хорошую квартиру в Екатеринодаре! - диктует дальше ген. Казанович.

- Кто говорит? - читает барышня.

- Говорит генерал Казанович, - диктует начальник дивизии.

- Готова хорошая квартира, - медленно читает ленту барышня, - между двумя столбами с перекладиной.

Аппарат дает какие-то перебои.

- Что такое? - нетерпеливо спрашивает генерал.

- Ваше превосходительство... Ваше превосходительство... Я полковник Скакун. У меня тысяча шашек. Сейчас вышел из камышей, включился в провод и слыхал случайно ваш разговор. Куда прикажете идти? - читает барышня.

- Идите в Тимашевку! - диктует генерал.

Аппарат перестал работать.

- Линия обрезана! - говорит барышня.

.... В станицу входили обозы, батареи, команды, скорым шагом входило Алексеевское военное училище, оно опоздало к бою. Настроение у всех повышенное.

В группе обозов две клячи везут испорченный автомобиль. В нем, откинувшись на спинку сидения, развалился толстый господин во френче и без погон, но по всему видно, что он бывший офицер. Рядом с ним молодая красивая сестра милосердия в белой косынке. Оказывается, это захваченный Бабиевцами командир красной дивизии с женой. Оба они сидели с закрытыми глазами, может быть, боясь взглянуть, ожидая, что вот, вот их убьют или зарубят. "Этот господин, - говорил какой-то офицер-Алексеевец, идя рядом с автомобилем, - говорят люди, приказал порубить наших гренадер". - "Ничего я не приказывал!" - процедил тот сквозь зубы и не открывая глаз. (После я слыхал, что его в конце концов не расстреляли).



6-ое августа. Сегодня большой праздник - Преображение Господне. Вся станица празднует. У нас должен быть хороший обед, баба двух уток понесла из сарая. День солнечный, хороший. Нашему полку объявлен отдых. Слава Богу, хоть один день отдохнем. С утра я лежал под амбаром, написал все до настоящих слов, начиная с Ахтарей.

... По улице степенно гуляют старые бородатые казаки в черкесках с кинжалами. В станице мужчин средних лет нет: или молодые парни, или бородачи. И это во всех станицах на Кубани. Говорят, призывного возраста все мобилизованы и посланы на Польский фронт.

  Иду на вокзал. Большую добычу захватили наши в Тимашевке. Много нагруженных составов. Целый состав - мастерские с полным оборудованием. Сегодня пригнали сюда тысяч пять пленных. Всё уральцы Особой Уральской бригады - Пермские, Уфимские. Они страшно боялись: когда их построили на площади, думали, что их будут расстреливать. В наш полк зачислено тысячи полторы, в нашу команду попало человек 50. Им по станице собрали пищу, и пока охраняют.


 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ