Иногда она была слишком задумчива и не позволяла никакому шуму отвлечь её от своих мыслей. Последние приводили её в состояние отрешённости, она превращалась просто в стороннего наблюдателя, которого ничего не касается и который готов увидеть всё: сцены счастья и радости; кровь и вино (не делая между последними какой-то разительной разницы, с готовностью поднести ко рту кубок, даже не глянув на его консистенцию. Затем залпом опустошить его, приложить к губам платок, и просто бросить кубок на землю, всё ёще не ощущая вкуса, или, скорее, не желая подключать рецепторы); рождение и смерть (как единое целое, как процесс,.. с лёгкой ухмылкой на устах); грязь и мерзость (немного приподымая верхнюю губу и уголок рта); воспринимая нагую душу также, как и любую из частей тела.
Исступление периодически сменялось проникновением вглубь, внутрь себя,.. нежеланием, нетерпением, бессилием, мощью, отвращением, обожанием, гонением, восхищением, отдалением, уничтожением, рождением, умерщвлением, воскресением, тлением, жаждой, ненавистью, ненасытностью, любовью, агонией.
Слово душа просто перестало существовать в качестве языковой единицы, оно стало лишь составной частью схожих по звучанию слов, как: отдушина, душ, подушка,.. Оно было изъято из обихода, просто вырвано и предано забвению, затоптано, опошлено. А она сама [душа] отдана на расправу инквизиции, изгнана, вытолкнута взашей.
Сердце превратилось лишь в подобие самогонного аппарата, в котором бродила и бушевала отравленная кровь. Пытаясь выплюнуть глоток яда, оно выталкивало её из себя, выворачиваясь и корчась от судорог, опьяняющего дурмана. А затем просто сдалось, перестало сопротивляться, наглоталось всякой мерзости и смирилось... хотя нет, не смирилось, а приняло своё содержимое, свою суть, приняло себя таким, каким стало: ведомым, безвольным, слабым, безжизненным, плывущим по течению, захлёбывающимся в нём, но хранящим молчание, самолюбие и переполняясь чувством собственной значимости. Единственное, на что оно осталось способным – так это на снабжение ядом всего тела, отчего последнее колотилось, горело, задыхалось и травилось… ныло и болело. Боль противилась любым действиям, она просто пробирала насквозь и единственным избавлением было бы смирение, но его не было, были лишь пренебрежение, надменность и ирония.
А мозг? Он стал одиноким зрителем в пустом зале. Он устроился поудобней в кресле и ждал спектакля, которого всё не было… Его и не могло быть, ибо режиссёром должен был стать именно тот единственный верующий в зале – он сам. А мозг всё верил в чудеса, всегда перекладывал свою ношу на чужие плечи, тяжесть своих ошибок валил на других. Он был безумен и верил, что всегда прав и является главным. Да, он был действительно главным – ГЛАВНЫМ безумцем, а, может, просто блаженным? Срывалась постановка за постановкой, а ему всё было невдомёк, он молча сидел в зрительном зале и смотрел на пустую сцену.
Она не любила свет. Без ярких и назойливых лучей она была собой. В темноте от неё исходили её собственные крохотные, невидимые лучики. Она любила тьму за это превращение. Она обожала ночь за потерю остроты зрения, что вело к реальному восприятию мира, без лишних деталей и удручающих подробностей. Виднелись лишь очертания и естество, никаких ярких и отвлекающих от сути красок (вещи были одинаково серыми, отличались лишь своим внутренним миром; у людей ярко выделялись лишь глаза, да освещаемое ими лицо), слышалось дыхание предметов, человеческие мысли.
Таким образом, недостаток внешнего освещения она вполне компенсировала внутренним свечением.
Свет, напротив, заставлял видеть лишь то, что бросается сразу. Мозг тут же создавал правдоподобную картинку, делал выводы, чаще всего ошибочные, ибо был, как я уже упоминала, бездарным. Яркий свет заглушал и поглощал то доброе и красивое, что струилось из её клеток. Эти тоненькие струйки медленно спускались вниз, и затем, прильнув к ногам, пытались задержаться хоть на миг, но безуспешно. Она их едва чувствовала, затем не видела, а потом просто игнорировала, до тех пор, пока не потеряла способность ощущать их, себя.
Она часто хоронила близких, горевала, опустошённо глядя в никуда, хотела поменяться ролями, убивала что-то в себе, затем всеми силами гнала от себя эти мысли и ложные предчувствия,.. их смерть становилась цинично дозволенной… она не хоронила их, а периодически убивала в утеху себе. Так она старалась пробудить чувства, так она пыталась убедить себя, что любит, ценит, беспокоится, заботится,.. но практически, да и фактически, не позволяла себе такой вольности, как признание в любви… практически никому. Она была выше этого. Она думала, что это – само собой разумеющееся. Она считала, что её глаза говорят много больше и красочней, нежели на это способны слова. Она так верила в искренность и выразительность своих бесцветных и безучастных очей, что позволяла себе просто отводить их, поворачиваясь к любимым людям спиной. Она, в принципе, не умела любить.
Она была слишком самоуверенна и самонадеянна.
Практически никогда не просила помощи у других, зачастую взывая к своим собственным силам, которых иногда просто не было. Но она молчала. Она просила лишь у того, кто не мог ответить… Она редко обращала к нему свои мольбы, просто она не знала к кому именно обращаться: к тому, чей взгляд добрый, усталый и понимающий, или к тому, чей взор приковывает, зовёт, заставляет подчиниться, легко может сломить и поглотить её. Зачастую молитва одному перетекала в хвалу другому, и наоборот. Её бросало из одной крайности в другую. Это было сродни танцу с двумя абсолютно разными партнёрами: уверенность в руках одного, дрожь – в объятиях другого… На самом же деле, ничего кроме пристального взгляда в бездонную глубину двух пар глаз.
Она не умела подстраиваться, льстить, просить, жалеть, жить и быть как нужно, как должно, как следует.
Она жила как могла, иногда, как хотела, как считала нужным, как видела, как думала, как не противно...
Она так жила, так живёт, так и продолжит быть.
Она привыкла к себе, почти приняла, практически влюбилась… плюнув, улыбнулась; смеясь, задумалась; хватая ртом воздух, остановила стук сердца… устремив взгляд в пустоту, увидела себя. Пристально посмотрела, пытаясь увидеть знакомые черты, нашла, облегчённо вздохнула, прикрыла глаза и тут кровь отравила все мысли.
устала ужасно и вдруг представилась замечательная возможность отдохнуть (прям как манна небесная!): я подскользнулась и довольно мягко приземлилась!
