Мысль дня - Фрейд отдыхает пред моими руками. Так до сердечного приступа не далеко-))))
P.S. Фигли - это глюки.

Чушь собачья. Баба Яга против не потому что кто-то и как-то, а лишь в силу природной склонности к у_единению. Слушая джаз, наслаждаясь неспешностью.
Золотые слова...
1. Я люблю тебя не за то, кто ты, а за то, кто я, когда я с тобой.
2. Ни один человек не заслуживает твоих слез, а те, кто заслуживают, не заставят тебя плакать.
3. Только потому что кто-то не любит тебя так, как тебе хочется, не значит, что он не любит тебя всей душой.
4. Настоящий друг – это тот, кто будет держать тебя за руку и чувствовать твое сердце.
5. Худший способ скучать по человеку – это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим.
6. Никогда не переставай улыбаться, даже когда тебе грустно, кто-то может влюбиться в твою улыбку.
7. Возможно, в этом мире ты всего лишь человек, но для кого-то ты – весь мир.
8. Не трать время на человека, который не стремиться провести его с тобой.
9. Возможно, Бог хочет, чтобы мы встречали не тех людей до того, как встретим того единственного человека. Чтобы, когда это случится, мы были благодарны.
10. Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было.
11. Всегда найдутся люди, которые причинят тебе боль. Нужно продолжать верить людям, просто быть чуть осторожнее.
12. Стань лучше и сам пойми, кто ты, прежде чем встретишь нового человека и будешь надеяться, что он тебя поймет.
13. Не прилагай столько усилий, все самое лучшее случается неожиданно. (с)

1. Любить кого-то за то какой ты рядом с ним значит любить свою маску и позволять другому быть ее частью. Я люблю не тебя, не себя, я просто люблю, цвет времени для меня сейчас такой.
2. Показательный пример попытки обольстить себя политкоректным словарем – вместо того, чтобы отвлечься от униженного тщеславия находим новое, приемлемое для сознания название. Не Квазимодо, всего лишь лицо с альтернативной внешностью. Пример неверного силлогизма – противоречащие друг другу посылки из которых не возможно вывести следствие. Слёзы – фрагмент одного из способов восприятия, внешняя деталь реакции, защитный рефлекс тела. Никто не заслуживает твоих слез, потому что никто в них не виноват. Никто не заставляет тебя плакать, ты льешь слезы лишь потому что сам этого хочешь. Если тебе так нужно понять что служит раздражителем – спроси себя, может у тебя как и у меня аллергия на солнечный свет через окна.
3. Ошибочное обобщение. Только потому что кто-то не любит тебя всей душой вовсе не значит, что он не любит тебя так как тебе хочется. Ты слишком хорошо о себе думаешь, когда преувеличиваешь собственные потребности. На самом деле мы нуждаемся в значительно меньшем количестве вещей, когда не пытаемся иметь всё как у тех кто случайно оказался рядом. Когда кто-то любит, то это всегда значит «не тебя», он просто делит с тобой состояние любви. Возможно ему приятно делать это именно с тобой, но на самом деле это совершенно не важно. Любовь это не субъект, отношение к объекту, это процесс, состояние бытия. Уважай себя – не ищи должников, будь то любящие или любимые.
4. Настоящий друг тот, кто вытрет липкие пальцы, перед тем как возьмет тебя за руку если ты страдаешь кожной брезгливостью. Может быть это тот кто может поделить Боливара, пересадить розовый куст и совершить все прочие глупости королей и капусты. А вот тот кто держит тебя за руку и при это прислушивается к твоему сердцу обычно совсем даже другой персонаж. Иногда важнее чем настоящий друг, чаще нужнее. Это или психиатр, или мечтающий заглянуть под юбку (в том числе и шотланку), брюки, или что ты там носишь когда выходишь из дома. И кстати – кто сказал, что тебе нужен именно настоящий друг, а не удачный любовник?-))
5. Худший способ скучать по человеку – это быть с ним, иметь уверенность, что он твой и понимать что этого не достаточно.
6. Ради бога никогда не пытайся вымученно улыбаться, особенно когда тебе грустно, во-первых это отвратительно выглядит, во-вторых это может перерасти в пагубную привычку притворяться тем кем ты не являешься (а это как известно приводит к крупным неприятностям, которые имеют тенденцию становится крупными проблемами, которые в свою очередь нужно решать, а это отягощает существование и ведет к неврозам-)). И кстати никогда не улыбайся только для того, чтобы кто-то обратил на тебя внимание. Ты же не клоун в цирке на зарплате. Если делаешь, то делай это для себя. А если уж так любишь публику, то выясни для начала статистику – вполне возможно тех, кто предпочитает блестящие от слез глаза больше чем тех, кто любит идиотские ухмылки.
7. Ты не возможно человек, ты определенно человек и особенно в этом мире. И ты либо мир сам по себе, либо нет, и только ты сам можешь это ощутить. (P.S. можно сколько угодно спрашивать других какой ты, но их мнение ровным счетом ничего не изменит. Если тебя нет – значит нет, а если есть – то хватит притворяться диснеевским привидением. Всё равно сам себе не веришь. P.S.S. а то что ты мир для другого – это вообще не твоя проблема, твоя проблема – мир ли ты для себя).
8. Не трать время, если считаешь его растраченным. И дважды не трать время на чужие стремления – лучше в своих разберись. Если время стало монетой, то дешевле сменить пространство, чем пытаться выторговать скидку. Не нужную вещь не стоит покупать, даже в полцены.
9. Не придумывай Богу человеческого лица, не думай за него (собственно вообще старайся думать только за себя. Не можешь – не думай вообще) и не приписывай ему своих извращенных сексуальных фантазий. Мы встречаем людей, мы встречаем дождь, мы встречаем час. И если тут кто-то и не нужен то это ты и себе. Мы всегда там где нас устраивает быть, а если не устраивает – перейди на другое место. Вот так просто – возьми и иди туда где удобнее. Без размышлений, что Бог хочет чтобы тебе было не удобно. Твоя лень – это еще не грандиозный замысел Бога о мироустройстве.
10 Хочешь – делай, не хочешь – не делай. И не путай желание настоять на своём с потребностью в кислороде.
11. Всегда найдется повод, чтобы считать себя жертвой. Всегда есть причина, чтобы стать палачом. Возможно будет не лишним искать причины происходящего в себе. Верить во что-то это вовсе не тоже самое, что верить кому-то. Желательно прояснить этот вопрос для себя до начала составления списка должников. Верить людям не нужно, это вовсе не обязательно, и не верить тоже не обязательно, и выбирать между верой и неверием. И вообще – если тебе не нужно, значит тебе и не нужно, совершенно не обязательно это доказывать. Живи для себя, не пытайся производить впечатление – всё равно никогда не знаешь заранее каким оно будет, вполне возможно, что запланированное тобой как идеальное может показаться другому вульгарным. Или пошлым. Удовлетворяй себя – это единственное что ты действительно в состоянии сделать. Всё иное – иллюзия.
12. Начало убило всю линию. Естественность, простота и последовательность – и это тоже не обязательно. Не стоит стараться быть лучше чем ты есть, не быть меньше – уже высокая планка. Вежливость – умение не создавать проблем, качество уместное в любых обстоятельствах. Встретив человека не стремись сразу обременить его проблемой понимания, в том числе и тебя тоже.
13. Самое лучшее – это то что ты называешь таковым, может ну его к дьяволу – называть? Неожиданность в равной степени может быть следствием невнимательности как и случайности. Прикладывай усилия лишь когда тебе хочется прикладывать усилия – вечная истина: не стоит смешивать процесс и результат. Не жди результатов, сосредотачивайся на процессе и просто получай удовольствие.
14. Для себя – всегда и всё только для себя.

С утра мне было очень плохо, ровно настолько, что говорить не хотелось даже письменно. Включенный телефон был поставлен на зарядку и забыт без права поднятия трубки. Там что-то пищало – сообщения и звонок вычеркнуты из расписания дня. Мне было плохо, хотя этот словесный штамп ровным счетом ничего не говорит. Хотя с другой стороны этот вариант ни чем не хуже других. Меня давило изнутри и хотелось жестокости, пальцы нетерпеливо барабанили по столу, когда не расправляли черное кружево манжет с брезгливой гримасой. Не желание говорить, выражать, прикасаться. Желание может быть черного хлыста в тон черным ногтям. Желание может быть рубцов по чужой коже. Может быть изящными, тонкими порезами с проступающими словно по волшебству каплями крови. Может быть запаха чужого страха и чужих глаз расширенных ужасом. Изнутри давило жестокостью и одуряющим не желанием прикасаться к миру кроме как в черных лайковых перчатках. Утром мне было плохо – забытой памятью сознание скучало условностями. Утром – ухожу в подземелье чтобы бешенством сквозь зубы в гулкие коридоры. Там внутри – уход от реальности, а снаружи – разбирать названия, пытаясь в очередной раз составить коллекцию из музыки. К шести – растворяясь вымытым накануне стеклом сквозь которого иллюзорный пейзаж несуществующего мира проступал так плотно, что хотелось протянуть руку и переступить грань подоконника – плывущее небо временем, и дерево неподвижным стержнем мира раскинув ветви незыблемой твердью. Время путается в пересечениях пространства, а ты погружаешься в грёзы. Проснувшись легко находится лекарство от реальности – джаз. Низкий густой голос в рваных хлопьях марева точного ритма. Днем мне снова хотелось поменять адрес, номер телефона и адреса ссылок – чтобы обрубить все связи, стать полностью одиноким, тогда это было важно – затеряться, нарисовать себе келью и обет молчания, освободиться от прижимающих к земле связей, обрести легкость внешнего, непривязанность. Непредвзятость. Чуждость. Стать странником снаружи. Чужаком. Тогда это казалось важным, тогда, но не сейчас. Теперь это не важно так же как всё остальное – мелькание наслоений сыгранных в прошлом ролей, осколки старых выборов поведения, тень от привычного, но не нужного. Иногда чтобы родилось внутреннее нужно нарисовать внешнее. Иногда наоборот. И пальцы снова барабанят, только теперь отсчитывая такты – и четкие ноты гитары, словно нарисованные на холсте блики дождя. И коньячный бокал придающий вину насыщенный цвет и дым, лениво вытекающий из пальцев левой руки. Только сейчас замечаю, что когда мне счастливо то сигарета в левой руке и странно к самой ладони, чтобы вдыхая задевать губы пальцами. Вершина самолюбования – разделить себя на отдельные грани и признаваться в любви не рисуя лица. Ты знаешь, что я тебя люблю? За то что со мной ты именно такой каким я хочу тебя видеть. Ты единственный кто лишен проклятья слабости без погрешностей на пафос силы. Я люблю тебя за то, что ты всегда только тот за кого себя выдаешь. Ни мгновеньем меньше, ни словом больше. Я люблю тебя за то, что ты презираешь доказательства и игнорируешь всё кроме своих желаний. Твой выбор всегда – зачем отказываться если можно чередовать. И я люблю тебя за то, что ты никогда не даешь обещаний. Я прошу прощения за то, что мои сомнения толкают меня на поиски твоей формы, но я не раскаиваюсь, потому что именно это создает антураж и обновляет декорации. И прощение это всего лишь поднесенная к твоей сигарете зажигалка, ухмылка в унисон тактам. Я люблю тебя за то, что рядом с тобой на моих губах рождается магия, а мои пальцы умеют повторять линии ветра. К чему говорить, если люблю я всегда только тебя, а все остальное лишь попытки обрести технику рисования. Ты – это я, впрочем это я уже говорила. Ты – это я именно потому что я никогда не смогу стать тобой. Кем угодно, как угодно, кроме тебя. Твой запах я не могу скопировать, твои жесты не поддаются воплощению и контролю – именно поэтому замены всегда будут лишь средством, но не целью. И «я люблю тебя за то, что ты это понимаешь» (пр. автора – сказано было слишком хорошо, чтобы отбросить лишь потому что цитата). Впрочем иначе быть не могло. Я слушаю джаз и вспоминаю, что это единственная форма для музыки способная рисовать внутри глубину. Джаз родственен сну – реальность становится продолжением сознания, вместо привычного наоборот. Все другие стили творят реальность, расставляют акценты, втягивают в водоворот существующего и только великий маг джаз разворачивает тебя вселенной, когда реальность и есть ты, а все что не ты – лишь рисунок по верх строчек. Бархат, насыщенность тона и глубокий вкус – это и есть джаз. Смывает лишнее, стирает не присущее по рождению, не требует слов и дыму добавляет оттенок черемухи. Пряный, терпкий, объемный, рожденный для черного и полузакрытых глаз. Сон воплощенный в реальности.

Я устала. Только это не усталость. Усталость – это что-то свинцовое, как зимнее небо вечером, когда тучи полные снегом подсвечиваются изнутри фонарями. Меня словно яблоко изъел червь – выпотрошил изнутри словно рыбу перед алеющей сковородкой, сложив горкой внутренности вырванные из контекста целого. Словно трухлявое дерево изъеденных изнутри термитами моё существо выхолощено, выпотрошено, вычищено изнутри до блестящего глянца. Я кажусь себе похожей на пустой медный котел – сверкаю боками под случайной небрежностью света и утробным звуком отзываюсь на бросаемые внутрь фразы. Я так устала от присутствия людей. Обессилила, обездвижена, обескровлена – просто сознание отключается от реальности из-за превышения предела возможности впитывать внешнее. Просто предел вмещения превышает поток информации, большей частью лишней и отравляющей всполохами искусственного света. Меня словно губку пропитали прикосновеньями и выжали изнутри выворачивая наизнанку словно перчатку. Я устала, я так бесконечно устала слышать голоса и ловить взгляды. Кататонией отзываются воспаленные рубцы на сознании, медленной судорогой последнего хрипа агонии выгибает эхо чужого присутствия рядом. Мне что-то говорят, но я чувствую как чужие слова падающие в рыхлую почву моего восприятия вырывают изнутри внутренности. Мне что-то говорят, но каждое слово словно длинным ножом с петлей на острие потрошит изнутри. Я вижу себя выпотрошенной рыбой, набитой изнутри чужими эмоциями, настроениями и разговорами. Червь чужого проел внутренности и уполз в свое логово оставив меня пустой и гудящей медным котлом. Кап. Капли времени падают и в голове разрываются фейерверки, они рассыпаются искрами оставляя веер ожогов по внутренним стенкам черепа. Словно выпили изнутри разговорами и улыбками, ссохшимся хитиновым тельцем между листьями белоснежной бумаги бросили, обглодали изнутри отношением, скомкали липкими от кожного жира пальцами и бросили рассыпаться в труху на скользких листах реальности. Я болею от чужого присутствия. Я могу выносить его только три дня с приплюсованной одной третью на силу. То ли воли, то ли упрямства. Но к середине недели я болею чужими лицами, что пунктирами слов мечутся перед глазами. Кто сказал, что быть в центре внимания, перекрестка и обстоятельств это весело? Это так обескровливает и ломает хребет так ощутимо, что судорожно суешь в зубы карандаш молчания, чтобы не откусить язык ненароком, пока бьешься в эпилепсии отторжения. Отторжение – дружеского участия, нежности ухаживаний и радостных улыбок от встречи. И угасающим от переизбытка бессмысленности лишней информации сознанием цепляешься за желание оказаться в беспредельности космоса, где нет звуков и пустота декораций. Так тяжело быть постоянно с живыми – дергающие за рукав дети, отвратительные в своей настойчивости, кокетничающие женщины и ухаживающие мужчины, невыносимые в своей настойчивости, животные, постоянно рвущиеся почему-то обязательно к коленям и бесконечный поток информации – запахи, звуки, голоса и дыхания и никакой безмятежности, никакой тишины и безбрежности, только вечный гул от чужих потребностей стирающих линии с твоей абсолютной неспешности. Это невыносимо, к середине недели – слышать запахи, звуки чувствовать и дергаться прикосновением. Это невыносимо быть рядом с живыми и дико хочется в морг где лишь мертвые, умиротворенные смертью, вечностью успокоенные, утихшие бренностью. Хочется в морг, чтобы лечь там на полку, накрывшись протертыми до дыр простынями с головой. Забальзамироваться изнутри, ворохом ткани в кокон и мумией под три слоя земли. Плыть в тишине залитых воском ушах и покоится миром на ладонях у времени и не вдыхать поток знаков легкими с каждым глотком. Повесить бы голову на стенку и всадником без головы скакать в пустошах вереницы вопросов, не слыша, не оборачиваясь, лишь слегка покачиваясь в такт расстояниям. Я устала, только это не усталость, а обессиливание, словно выпили изнутри. Такое впечатление, что живешь в мире вампиров, вечно голодных целями, желаниями и надеждами, они пьют тебя, не стремящегося, изнутри и постоянно что-то требуют – «посмотри на меня», «подойди ко мне», «скажи мне». А я не хочу – подходить, говорить, смотреть. Я хочу всего лишь покоя – покачиваться в лодке из ветра по волнам существующего и лениво цедить стихотворения еще не рожденные, не разделенные на пунктуацию.

Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». Оказывается было нужно. Вопрос почему сейчас – скорее интересует, чем заботит. Устала от недосказанности расстояний слишком очевидной и прозрачной, чтобы быть недоговоренным ответом. Сказать и смысл теряется, только вот что сказать и собственно кому? Неопределенность недосказанности не существует, это лишь фантом разума, который хочет и рисует недостающие элементы реальности. Игра с самим собой в дурака, когда партнер скидывает карты под стол. Игра в Дурака и изредка (?) редкими временами (?), временно (?) в покер. Если всё сказать, то провалишься в пустыню самого себя, когда быть с самим собой уже не можешь, потому или по другому, по причинам или по обстоятельствам, но вполне физически не можешь. Вот и не говоришь, по хрупкому льду ходишь выстраивая не существующие совпадения отражений. Объективно – не один из нас не может считаться самодостаточным, хотя бы потому что, выходя в зал этот самый зал видим. Разница лишь в том, что наша привязка к публике распространяется на личность не целиком, но урывками и отдельными чертами. Ничего личного, но каждый ищущий экран – неудачник этого мира. Хотя на самом деле в этом нет ничего постыдного или достойного быть поводом для уязвленного самолюбия. Объективно – это всего лишь мир, и даже если он единственный, это вовсе не значит, что он эталон и критерий. Всего лишь мир. Как и всё остальное не стоит делить его, тем более по дуальному признаку. И быть удачливым – это тоже… достойно быть фактом, но не достойно быть комплиментом. Пожимание плеч – чем чаще говоришь себе то, что принимать не хочешь, то, что зудом, настойчивым бормотанием стоит лишь на секунду в тишине остаться, то, что оттачивает уловки переноса, забывания, отторжения, тем быстрее сбрасываешь тяжесть, быстрее учишься чтобы получалось проще, потому что легче и без сомнений, потому что хотел именно так. Объективно – внутри каждого живет комплекс Наполеона помноженный на комплекс Эдипа. Просто у кого-то глубже, а у кого-то поверхностный, у кого-то прямо, у кого-то косвенно реализуется. Наполеоном – это не желание признавать свою собственную весьма субъективную в оценках реальность, Эдипом – это не желание отвечать за свои собственные, весьма субъективные поступки (тут было бы точнее намеренья, да вот не люблю я этого слова, слишком много в нем уловки – вроде бы поступок не свершенный, но лишь помысленный это уже не совсем даже и поступок, вроде бы платить дешевле и стоит дороже, да и вины или невиновности меньше, как бы теоретически, хотя какие могут быть теории когда реальность всегда то что мы думаем о ней…). Первый шаг – посмотреть в зеркало спрыгнув с табуретки и сняв треуголку. И лошадь тоже хорошо бы на второй план, вместо первого. Второй – научиться делать то что хочется не пытаясь оправдываться внутри, словно ты уже не ты, а кто-то другой, кому по статусу болезни можно, но стыдно. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». Устала от трепета рожденного именно расстоянием – будь хоть разные комнаты или разные страны. И дело не в усталости. По сути это условное обозначение, тиски одного символа для целого комплекса поводов и причин. Не усталость – просто перестало быть нужным. Не вдохновляет. Перестало быть важным. Значимость утрачена. Значения больше не имеет, ни под знаком плюс, ни под знаком минус. Не играет роли и не определяет выбора цвета. Попытка искать что-либо где-либо помимо себя похожа на попытку ослом заменить выпь на болотах – и понятно, и смешно и грустно. А главное совершенно бесперспективно. Не увлекает. И самое в этом лично для меня забавное, что как только перестаешь заменять и выпб не нужена в равной степени как и осел. Ну болото и болото – ну и шут с ним. И вообще я всегда тишину предпочитал. Попытка заменить несостоятельность невозможностью попытка жалкая и ведущая в тупик. Твой личный. Твой и только твой. И на самом деле в конечном счете меняются только акценты – перестаешь ждать моментов и спасения свыше. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих» (с) – единственная фраза достойная быть выбитая на позолоте памятника великих мыслей. Просто не стоит ограничивать ее рамками, которых в ней нет – пользуйся подручными средствами лишь как подручными средствами, без их именования или попыток понять внутреннюю природу. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». Интонации и момент зачастую важнее всех других деталей. Умение сказать себе почти всегда умение признавать собственную реальность, без попыток извратить ее в угоду собственному страху быть отверженным (самим собой в первую очередь). Слишком часто мы штукатурим грязные стены без предварительной полной зачистки. Слишком часто я (в конце концов будем честными до конца, плевать я хотела кто там вообще есть в частности и общем) – прикрывала желание быть лучше попытками быть хуже. «А какого черта», спрашиваю я себя и себе же отвечаю – «да пошло оно всё». Эти сложные слова существующие лишь с целью скрыть не понимание вопроса, эти вечные обсуждение общего скрывающие отсутствие личного, эти бесконечные увиливания из-за не желания расставаться с ложной надеждой (тавтология, надежда по определению ложь, утешение себя иллюзиями чтобы себя же и не видеть в зеркале), эти набившие оскомину истины, сказанные один раз и по поводу и повторяемые постоянно и беспочвенно, это беспредельное отсутствие слуха при постоянных спорах о качестве звука… Пошло оно всё – и я ржу в голос посреди ночи, потому что всё легко и просто. И тогда было, и теперь, просто тогда было чуть уже, а теперь шире и от этого легко и просто чаще, само собой и в большем количестве ситуаций. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». И мне это нравится. А завтра это не будет иметь никакого значения. Оно собственно и сейчас значения никакого не имеет, просто процесс доставляет удовольствие. И кстати – пошло оно всё – эта эстетика без момента, возведенная в абсолют критерием, эти вечные Шопены-Шуманы вместе с маразматической увлеченностью чужими текстами заменяющими свои мысли, и паршивый звук концертных залов, построенных глухими по обстоятельствам по проекту глухих от рождения и эталонные ценности уникальности, словно быть кем-то определенным важно на самом деле, и непризнанная гениальность, притворно присыпанная пудрой псевдоскромности и скрытый шовинизм, выдаваемый за широту взглядов, и чуткость не к своему настроению, но оттенкам аплодисментов…. И список можно продолжать долго, но смысла в этом нет. Пошло оно всё. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». Мне наплевать когда и какая у меня зарплата, мне наплевать как меня видят другие, мне наплевать как я себя вижу, и мне наплевать будет ли завтра или нет. Интересный факт – когда начинаешь жить без «завтра» ловушку планами заменяет ловушка их отсутствия. Начинаешь торопится сделать всё и сейчас. Лишаешь себя сна, потому что нужно успеть, лишаешь себя времени, потому что нужно успеть, лишаешь себя себя, потому что нужно успеть. Сначала учишься тому, что завтра может не быть и именно сегодня нужно успевать говорить, делать и думать. И лишь потом, постфактум понимаешь, что ни черта ты не должен – говорить тем кого любишь о любви, если от этого тебя тошнит, да и понимаешь что врешь в угоду завтрашней смерти, не говорить то что расстроит, без практической необходимости… штампы и рамки. Хрень собачья. «После нас хоть потоп» - фраза вторая, всегда превратно понимаемая. Пытаться сожрать всё сегодня как и не пытаться сожрать вообще в равной мере попытка жить сегодня в угоду завтра. Пошло оно всё. «Долой условности» (с). И пьяным Шрамо Путрой (и мне плевать как его там в оригинале звали) я свалюсь в собственную могилу – потому что мне это нравится. И провозглашу тост – в ком много жизни тянется в смерть, а кто полон смерти тянется в жизнь, пусть каждый найдет время, чтобы отказаться от них обеих.

18. ?? - с чем-то там.
Sensation (Jil Sander) - Сэнс'эйшнс
Аромат, призванный пробуждать чувства, скрытые в глубине подсознаия женщины. Новаторский аромат созданный на основе новой ольфактивной концепции, включающей в себя четыре основных аккорда. Цветы молодой крапивы дарят свежесть и оказывают положительное влияние на общий тонус организма. Молочко злаков, оттененное кремовыми нотами ванили, дарит аромату нежность. "Сияющая кожа" - бархатистая смесь чувственных бальзамических нот бобов тонка, дополненных легкими оттенками амбры и мускуса. Древесный аккрод включает ноты кедра, кашмирского дерева и пачули. Духи имитируют аромат женской кожи.
P.S. Просто моё.

XS Extreme Girl (Paco Rabanne) - Экс-'Эс Эктр'им Гёрл
Эти духи - взрывчатое вещество! Для его приготовления вам понадобятся свежие миндаль и фисташки. Добавьте мандарин и красные ягоды. Шафран и корица придадут смеси зажигательную ноту, легкую сладость - золотистый мед, а древесные ноты секвойи и красного кедра - законченность. Дикая и чувственная, опаснопровокационная смесь создаст вокруг вас эффект разовавшейся бомбы.
P.S. не вполне "мои", но на каждый день сойдет.

Dune (Christian Dior) - Дюн
Нежные и прозрачные с освежающим цветочно-океаническим ароматом. Бегство в мир грез, это своеобразная гавань, где современная женщина может найти покой и тишину. Мир, где слились воедино легкий бриз, аромат цветов и светлые блики на горячем песке. Букет ароматов янтаря, амбры переплетаются с нотами свежего и прохладного морского воздуха и ароматами пиона и лилии. Для дневного времени. Созданы домом Christian Dior в 1991 году.
P.S. Бесповоротно - моё.

Poison (Christian Dior) - Пуаз'он
Загадочный и смелый аромат, обладающий огромной притягательной силой. Для женщины, открыто заявляющей о своей привлекательности и провоцирующей силе. Начальная нота: экстракты малины, смородины, тутовой ягоды, мед апельсинового дерева. Сердечная нота: экстракт опопонакса Нота шлейфа: амбра, кориандр. Для вечернего туалета. Созданы домом Christian Dior в 1985 году.
P.S. Моё по памяти.

Salvador Dali (Salvador Dali Parfums) - Сальвад'ор Дал'и
Утонченные женственные и нежные. Начальные ноты: мандарин и бергамот. В сердце богатый букет ароматов цветов - жасмин, лилия, роза, тубероза и нарцисс. Шлейф окутывает ароматами кедра, амбры, сандала, мускуса, бензоина и ванили. Подходят для дневного времени. Созданы Salvador Dali в 1983 году.
P.S. Моё настроением.

Boss Intense (Hugo Boss)
Женщина «Boss Intense» сексуальна и импульсивна. Она крайне индивидуальна в создании стиля. Устанавливает свои собственные правила и делает свой собственный выбор: иногда – чтобы выделиться, или просто, потому что это ее жизнь!
Чувственный, цветочно-пряный аромат раскрывается нотами ванили и орхидеи, а древесные нотки янтаря и амбра необычайно мягки и гармонируют с общим направлением запаха.
P.S. Случайно моё.

А на самом деле... (23.14) я уже не думаю об одной глупости - обделенность... целый час я наслаждалась чувством обделенности. Целый час мне хотелось увидеть себя так как меня видят другие и понимание что мы видим совершенно по разному, в том, банальном аспекте, рождало плутоватую ухмылку и желание глупо хихикать. Именно глупо - в конце концов по стереотипу это мой атрибут. И отвлекаюсь забываю всё. "Да пропади оно всё пропадом. Вот так (тут по сценарию положено сорвать парик и стереть грим) гораздо лучше" (с) - лучшие цитаты те, которые ложаться на момент.

"Запоздалая записка, которую
я нашел сегодня на столе,
передвинув старую серебряную
пепельницу на трех ногах."
Повешенный
Я смотрю в зеркало, но вижу там не отражение, а нас замерших между строчками танца. Меня охватывает странная нежность, укутывает с головы до ног волной безмятежности, словно в бархат футляра трепетные пальцы укладывают темное дерево инструмента. Ты любил меня в будущем, я тебя – в прошлом и только теперь, расставшись, мы обрели друг друга высшей степенью единения, уловив настоящее, поймав его незавершенность на открытую ладонь, словно бабочку или птицу забывшую где ей место, а где лишь убежище. И красной нитью по сердцу буквами, придыханием между абзацами, пульсом по воздуху эхо одного отражения. Я смотрю в зеркало, а там, в перекрестках и перекрытиях, мы, полные одной нежности, одним дыханием настроения мир кутенком лелеем взглядами. И это время принадлежит только тебе, как этим пространством владею только я, и пишу тебе поверх строчек оставляя угловатое дыхание в хриплых фразах. Поверх нас пишу тебе себя вплетая в небрежные вензеля букв..
Очнувшись от сна я вижу, как мир сминается в первозданную неразличимость безликости. Мне легко переступить порог подоконника, чтобы сами шаги рисовали тропинку по снежному саду, как нить разворачиваясь в линию творит рисунок так шаги разворачиваясь сотворят реальность. Торопливо набрасываю записку на забытом в кармане билете от 15 … 2005 года и даже не удивляюсь, что этой даты еще не было – событие уже случилось, просто пройти его нужно здесь, чтобы там оно обрело завершенность воспоминаний.
Когда луна снова станет красной, а ветер покроется туманом, приходи в условленное место встречи. Я буду ждать тебя там…
Я выбегаю из дома в спешке забывая себя, смотрящую как ты что-то шепчешь во сне ища мою руку среди простыней. На моих губах проявляет себя намек на улыбку и та, оставленная, накрывает твою ладонь своей слушая как ты шепчешь во сне мое имя.
Запоздалая записка, которую я нашел сегодня на столе, передвинув старую серебряную пепельницу на трех ногах. Когда луна снова станет красной, а ветер покроется туманом, приходи в условленное место встречи. Я буду ждать тебя там…
...Луна станет красной лишь в середине душного июля, покрыв свое плоское лицо лоснящимся румянцем. В мареве жарких ночей я буду ловить восточную сладость твоих движений, плавясь в легком запахе гниения твоих иллюзий. И слабый перезвон серебра будет сопровождать твои мягкие шаги. Но это будет потом (скользнув взглядом по оконному стеклу). Ветер скоро поседеет. Звенящий, он будет носиться в заиндевевшем воздухе, полоща белесыми космами, задевая мои бледные щеки и лоб, оставляя на коже жгучие полосы. Я буду ждать тебя в белом безмолвии ледяных пастбищ, запрокинув вверх непокрытую голову, буду ловить обветренными губами острые грани снежных кристаллов. Высматривать серебро легкого размаха твоих острых крыльев, разрезающих бритвенным лезвием запорошенных инеем надежд металлическую синеву зимнего неба.
…Сразу за моим окном открывается дорога в пустоту тумана. Я возьму алую розу на длинном стебле вместо посоха, положу в карман рыбью кость, надену шарф в крупную белую клетку и пойду тебе навстречу...
Я обвязываю голову шарфом пряча непослушные пряди и в кармане, зацепившись за шелк подкладки, царапает швы рыбья кость, взятая из чужого рассказа. Я возьму ее на удачу, чтобы она компасом привела меня к тебе. И молочно-белый туман – болото, в котором шаги нужно находить на ощупь. Раздвигая листы не разлинованного временем пространства я спешу не торопясь и бросив под ноги суету, зная что каждый мог шаг уже отмерен, уже нарисован твоими зрачками в которых всегда отражается вереница миров еще не созданных, но уже живущих.
...Выглядывая, пряча колючий иней ресниц за иголками белоснежного меха, я буду вглядываться в прозрачную грань горизонта, ловя в пустоту зрачков твой размытый образ, скользящий по теням ко мне навстречу. И мои пальцы, рассеяно теребящие шерсть на загривке ледяной нервной лисы..лишь их легкий трепет и кружева дыхания срывающегося в воздух с приоткрытых губ.
...ладонями в посох, смеясь порезами я отмечу мои шаги для тебя и капли будут падать не назад, но вперед, и их пение будет предвестником... Моей опорой станет посох, чтобы выбирать место для шагов уверенно, не оглядываясь вперед и закрыв глаза по памяти перебирая ступнями пространство словно пальцами струны.
...Озябшими пальцами, я соберу со своих щек осколки радужных восторгов, горсть жемчужного вдохновения и пару капель искрящейся смолы карликовой сосны. Я отслежу твой путь по звездам и выстелю его новыми созвездиями. Чтоб, когда ты, подняла лицо к небу, выискивая глазами Северную Звезду, поймала мой, отраженный столетиями взгляд. И улыбнулась мне.
...Рыбья кость начнет пульсировать когда до тебя останется ровно шестьдесят шесть ударов маятника, что служит указателем времени там где пространство потеряно. И я освобожу волосы для ветра, и развяжу шарф, чтобы покрывал мои шаги снежным пухом, и дыхание мое придет к тебе первым, чтобы был ты готов к встрече... Посох розой, нужной лишь для того, чтобы шипы разрезали ладони половинками граната, и сок скользящий между пальцев густыми каплями, сладкими и густыми цветом, лишь для того чтобы капли упавшие не в след, но в преддверие пропели тебе мое возвращение. И цепочка следов протянется вперед к тебе, а не за спиной от меня, и рыбья кость, указывающая строго вне направления, компасом и шарф, крупными белыми клетками меридианов и параллелей, картой.
...Один лишь шаг навстречу. И взмах ресниц Северного Ветра, что свернулся на моем плече седым усатым Змеем. И лопнет стекло на старинных часах мореного дуба, и пойдут вспять кованые тяжелые стрелки, и блуждающие огни голубоватым сиянием отследят тающие льдинки моих зрачков. И я шагну тебе навстречу.
...и когда встретимся мы, заиграет мертвый орган ставший надгробьем сгоревшей церкви и тишина станет ложем для нас, а молчание оденет в праздничные одежды. И мои губы найдут твою ладонь чтобы возобновить силу печати. И руки мои вспомнят твой запах и не узнаем мы чья слеза сотрет проходящее с плоскости вечности... И встреча обретением, плотными объятьями не прикосновений, но нежности разделенной замершим пульсом. И секунда стекающим с неба туманом, открывающим прозрачность рассвета вне обстоятельств момента. И безмолвие благоговения, когда на колени легко опускаешься, поднимаясь на цыпочки изнутри.
...И лунный камень в изголовье тяжелой низкой кровати темного дерева. И небрежное тепло шкур, и алое пятно огня в сложенном из ограненных опалов очаге.
И ты останешься со мной. В этой туманной, покрытой изморосью сотен тысяч дождей, запорошенной многотонными пластами снегов, избитой четырьмя Ветрами вечности.
И я буду любить тебя вечно
Пока твое солнце будет пускать лучи, словно корни, сквозь мои ледники
...Я буду любить тебя вечно… Время – всего лишь отсутствие мира между взмахами твоих ресниц, когда я не вижу в твоих зрачках свое отражение…
Мелодией на ладонях вечность играет с ветром в прятки и безмятежность разливается в воздухе словно эхо шагов духами с запахом сандала.

Спать рано, а жить поздно. И мне снова смутно, просто для разнообразия смутно хорошо. Днем меня умиляло мироздание – в нем нашлось место где мне уютно среди людей, уютно добродушием и благостным расположением духа. Разумеется я регулярно злюсь и ругаюсь матом хрипло под нос. Разумеется я с отвращением просыпаюсь и томительно сильно хочу запереться в деревянном ящике, желательно с титановой облицовкой. Разумеется мне совершенно чужды нормальные потребности. Просто с удивлением подумалось днем, что имеющийся в наличии коллектив удивительно уютен. Легко, по-семейному, камерно. В меру властно и в меру безответственно. Легко. Полная независимость при полной центрации. Мне нравится эти декорации, редкое сочетание экспрессии и камерности. Так было уже однажды, и повторение лучше оригинала, потому что лишено вовлеченности. Меня забавляет процесс, потому что происходящее похоже на игру. Рождается удовлетворенность и благодушие. Детали – их трудно определять, но они уникально подобраны мелочами, именно так чтобы для меня, словно рисовалось с оглядкой на мою будущую оценку… Взаимная вежливость и взаимное равнодушие. Вообще много равнодушия – это создает верный тон. Никакой истеричности или вмешательства в личное пространство. Каждый соблюдает положенные три метра свободы ощущений… Забавно – садится на стул ровно на границе моего кабинета, не больше и не меньше, а на самом пороге. Мелочь крайне важная для совместного пребывания. При всей своей полоумности обладательница потрясающих совершенством форм и легкости восприятия. И полоумность не раздражающая, скорее уважительно, и почти восхищенно… Он. Залетает ко мне и судорожно выдыхает: «как же они меня заебали». Тихо, без грубости, лишь с легким налетом шутовского отчаянья. «Побуду у тебя.» Интонации просящие, хотя это странно. Через пять минут улыбается и говорит: «Ну видишь? Пять минут у тебя, а уже могу смеяться.» Вылетает и смерчем раздает свои шутовские колкости попавшимся на дороге. Днем, обжегшись моими ледяными пальцами, пробормотал что-то невнятное о том "какой ты холодный", почему то в среднем роде, как к кошке, или ребенку и его интонации тоже были весьма специфическими. Забавно. Это очень забавно – урок прикладной психологии. А на той неделе мы обсуждали возможности модернизации и расширения возможностей и были крайне довольны друг другом как собеседниками умными, чуткими и генерирующими идеи на лету-). Испанский темперамент к черным глазам, а чуткость вкуса к изящности словесных шпаг…. Остальные не так заметны, но приятны флегматичностью и легки прагматизмом. И главное – вежливо, но без утомительных попыток сблизиться. Все заняты своим, и расходятся по домам ровно в шесть. Приятно. Декорации не раздражающие глаз…
Спать рано, а жить поздно. Мурлыкающий день. Я смотрю на солнце и лениво греюсь в мягком осеннем золоте вытравляя холод, забывая раздражение, отстраняясь от суеты и суетливости. Сигаретный дым через золото воздуха. Мирно и удовлетворенно. День тягучий и вялый, словно на диванных подушках разбираешь шахматную партию. Пока солнце щекотало меховой варежкой мне нос я вспомнила глупость и, пожав плечами, выбросила ее из головы – за последнее время вопрос о цвете и границах, которые он накладывает на восприятие, по касательной задевал меня чуть чаще чем привычно. Но я пожимаю плечами – я не знаю как у других, но за время которое помню еще ни разу не было случая, чтобы распирающее мои внешние рамки внутреннее не стало определяющим уже через пять минут спустя столкновения. Так что не цвет и не форма определяет сущность. Скорее параллельно и независимо.
Спать рано. А вот жить уже поздно. Я жмурюсь на солнце мечтательно и, свешиваясь из окна, не вижу притягательности асфальта. Я вижу детский рисунок, по которому мечутся нарисованные человечки, а на горизонт наброшен платок – река растекшейся акварелью торопится вниз по наклонной плоскости мольберта. И где-то в порту, кажется совсем рядом, заброшенное белое здание с птицами живущими на крыше. Кадр из фильма. Готовая картинка полностью укомплектованная деталями… Я выхожу в мир как другие уходят на войну – вещмешок с набором первой помощи, плитка горького шоколада и нож с зазубренными краями. Обязательно – противогаз и запасная обойма. Готовность ко всему и всегда при полном не ожидании чего бы то ни было. Смутно хочется поторопить ожидание чтобы перевернуть лист. Он уже перевернут большинством плоскостей и осталось совсем чуть-чуть. До чего-то. Или вовсе ничего. Только ветер ластится кошкой к ногам и приносит крохотные кленовые листы испещренные прожилками знаков. И ощущение заточенных граней отчетливо. Наслаждаешься уходящими днями словно перед отъездом. Только уже не пытаешься заглянуть что там и где. Не вовлекаешься, не относишься к игре серьезно. Просто играешь с полной отдачей помня о следующем уровне – здесь надо заканчивать всё и сейчас, потому что там это будет уже не важно. Как-то так. Смутно и без желания разобраться – зачем? Довольно и того, что внутри всё в духе барокко, а внешние детали удивительно уютны. Странная осень – полная легкости и не желания обманывать себя разделением.

Быть дико ценной или быть дико нужной? Вытекает одно из другого, или наоборот два полюса, когда либо одно либо другое. А может быть параллельности, не связанный друг с другом и возникающие спонтанно. Рисую на ватмане мысль и рассматриваю из далека, словно это чистой воды импрессионизм. Хотя разве любая мысль рожденная толчком извне не есть впечатление помноженное на подсознательные ассоциации? Импрессионизм техники и сюрреализм символов. Или наоборот, но тоже сплетя две линии восприятия в одну. Я рассматриваю срез и понимаю, что для меня предпочтительнее первое, но всё же иногда хочется чтобы было и второе тоже, пусть и не главным, и не обязательным, но просто неотъемлемой частью действительности. Можно ли вообще быть дико ценной и не быть при этом дико нужной – исходя из практики уверенно говорю – можно, хотя бы потому что жить одним днем во все не значит делать всё и сейчас. Чаще – это забывать, что наступит завтра когда ничего уже нельзя будет успеть. Но это уже из другой пьесы, скорее полузабытой, хотя больше еще не написанной.
Сегодня мир вокруг меня сходил с ума и даже телефон отключили напоминанием, но я всё равно отказалась меняться и уверенно не вовлекалась в происходящее. Во сне я спарывала вышивку с подушек и пододеяльников и самой яркой была алая – густой насыщенный крови на белой ткани и маленькие ножницы легко поддели плотную нитку. Интересно – эта нить была линией чьей-то жизни или просто линией на покрывале чужой судьбы? Во сне моя покойная бабушка сидела напротив меня и пристально смотрела как я распарываю ее швы. А другая, еще живая сидела напротив моей сестры и мы образовывали углы квадрата в центре которого пульсировала алая нить. Во сне мы мирно беседовали и это сразу указало что происходящее всего лишь сон, спутанный четкостью, нереальный красками. Там кто-то носил тяжелый деревянный сундук, крайне похожий на гроб, по узким лестницам вниз и пролеты чужого подъезда воспринимались родным.
Сейчас мне хочется разменять монету жизни на мелочь и сыграть по-маленькой в преферанс нагло рискуя и заказывая мизер при четырех дырах. Сейчас мне хочется снова поставить на зеро все прошлые выигрыши и наслаждаться внутренней дрожью пока шарик будет скакать по граням номеров. И совершенно не важно, что в итоге выпадет, это как раз несущественное и не обязательное. Пусть даже выпадет 37 и весь зал удивленно ахнет невероятностью невозможного. Мне всего лишь хочется риска, неоправданного и фанатичного. Сегодня на мне черное платье и серебряный череп кошки скалится с груди. Мне хочется рисковать и хочется быть дико нужной, даже если ценой за это будет быть самой ценной. Просто сегодня мир сошел с ума и мне захотелось пройти с ним на равных, едва прикасаясь раскрытыми ладонями на вытянутых руках, маленькими шажками в карусели танца желаний. Но мне слишком выверено легко и через чур насмешливо просто, так что я пишу в одну строчку письмо и отправляю его в никуда, потому что телефон отключен.

Мир сошел с ума сегодня и я осталась в гордом одиночестве отрешенности.

Идешь за нужным – покупаешь не нужное, но интересное. Закон маятника – каждая точка амплитуды не зависимо от твоего желания рождает свои детали. А на улице меня окатило тоской. Тяжелая подушка на лицо – приступ дурноты от тоски. Где-то внутри наметилась истерия, пальцы начали подрагивать в ожидании то ли спазмов бешенства, то ли судорог отвращения, дыхание из незаметной, не обращающей на себя внимание обреченности превратилось в комки и угловатые хрипы. Окатило тоской, не сразу, но слишком быстро. Всё-таки людей я терплю из далека – проверенный факт и никаких придуманных фантазий.
В очередной раз натыкаюсь на идею виртуального образа и записываю себя в ряды не имеющих фантазию. У меня слишком убогое воображение, чтобы придумывать себя для себя. Я слишком ленива, чтобы собирать по крупицам отдельные черты и складывать из них манекен. Я слишком горда, чтобы выбрать для себя чужой эталон кроме себя самой. Моя гордость так всеобъемлюща, что я могла бы быть сестрой падшего ангела Утренней Зари – мы оба готовы поспорить с самим Богом за право называться единственным. Всё то в нашем бедламе преувеличенно – если смирение то с падением ниц, если величие, то в полной слепоте к возможному практицизму. Всё то у нас игрой в крестоносцев. Иногда я смотрю на себя, но вместо банального аутизма вижу потерянного во времени рыцаря Вальтера Скота – долг предали, за то гордость и честь на высоте. Черная армия никогда не сдается, но никогда не выигрывает. Впрочем, это все лирика и попытки вырабатывать волю – лавры божественного Юлия не дают покоя – делать три дела одновременно. А еще лучше пять и все с полной самоотдачей. Я пишу, потому что мне нравятся ощущение самодостаточности сопровождающие процесс отстукивания по клавишам. Впрочем печатать я тоже люблю – мне до сих пор это занятие кажется увлекательной игрой в уровни-строчки и то, что приз в конце мне никто не выдаст не умаляет удовольствия от процесса. Я сижу и заливаю пол кровью – не стоит брать в руки колюще-режущие когда чувствительность потеряна за усталостью. Я смотрю на собирающиеся в ручейки расплавленные рубины и жду когда они сложатся в знаки. Или не сложатся, что тоже только однозначный. Хотя кто знает. У моей матери на указательном пальце правой руки проявился китайский иероглиф – найдено соответствие в алфавите, но нет перевода, так что знание не обретено, но прочувствовано. Может и моя кровь сложится в иероглиф и мне будет очевидно мое будущее. Или еще какая-нибудь глупость из старого портфеля школьницы-времени, что так любит выбрасывать учебники по прикладной антилогики перед ногами ищущих ответов. Но это тоже лирика – и не будем о грустном в этот творческий вечер лишенных креатива. Я вот до сих пор не знаю, что это слово значит. Помню что оно есть, даже иногда умею использовать, но совершенно не понимаю зачем. Дискретность – это вопросы которые мы задаем. Мы пытаемся разделить мир на отдельные точки в надежде научиться им управлять, но он как обычно ускользает от жадных человеческих пальцев и смеется когда очередной абсолютно правильный ответ оказывается крайне ошибочным на практике. Мир – системное целое, а вопросы – дискретное отрезочное и соединить их нельзя. Требуется системный программист с опытом работы, чтобы обрисовать основной круг проблем и пути к их решению. Мы видим отдельные точки и даже изредка понимаем их досконально, но всё так же не понимаем целого и каждый следующий изученный отрезок не приносит желаемого покоя метущемуся сознанию, которое никак не может смирится с тем, что обладать ничем нельзя, можно лишь на несколько секунд влиться в поток. Мы всё время забываем, что в гостях и, пытаясь с радушной улыбкой хозяина разливать чай, удивляемся почему всё складывается как-то не так. Мы боимся перемен, но ужасно не любим нововведений. Мы точно чувствуем, что нам нужно, но совершенно не понимаем что хотим. Мы знаем, что нам не нравится, но каждый раз думаем, что если приложить усилия (или подождать достаточно долго, что тоже по сути усилия, просто иного рода), то изначально не подходящее превратится в то чем оно должно было быть по плану. В чём-то мы всё похожи на меня когда я отрезаю себе немного пальцев – зная, что не стоит брать в руки ножницы, я не хочу откладывать на завтра то, что нужно было сделать еще вчера и в итоге имею плохой маникюр и огрызки пальцев на столе – и вульгарно, и не аккуратно и совершенно бессмысленно. А главное, что попытка выиграть время в очередной раз на практике оборачивается временем дважды потерянным, потому что завтра придется всё делать заново, но уже с учетом переделок, а переделывать всегда накладнее, лучше уж заново. Безумный Шляпник был безумен не потому что сначала чай пил, а потом его же и разливал, а тем что считал что так у всех и всегда. Лучше бы уж он забывал о существовании чашек – всё больше толку вышло бы. А еще я не сомневаюсь, что я права – я просто не считаю, что права. Впрочем, я так же не считаю, что не права. Просто мое правильно это только моё и никуда дальше не ведет. Это просто мой частный случай вселенной, действующий на отдельно взятом пространстве-времени. Нам, солдатам вечно проигрывающим свои войны, не к лицу сомневаться. И не к лицу и не по статусу. Работа у нас такая – не сомневаться. Нести уверенность в мир. Впрочем – это тоже так, мысли в обрывках. Я тычусь в чужие мысли холодным мокрым носом постоянно забывая, что то что в руках вовсе не обязательно съедобно. Иногда, в случаях когда с размаху впечатываешься в что-нибудь железобетонное нос начинает саднить, тогда долго чихаешь и обижаешься на весь мир вообще и в частности. А вообще то я очень добрый, только дураков да кроликов не люблю. Только вот вокруг сплошь дураки, а дарят мне сплошь кроликов, исключения случаются редко и лишь для того, чтобы еще больше меня запутать. Вот и приходится тыкаться носом во всё подряд, хотя нюх неизменно предупреждает: «гадость всё оно, вот как есть гадость». А вот на данный момент вокруг меня дураков – лицо одно и то моё, что почему то не удивляет и как ни странно выглядит слишком естественным, чтобы быть не правильным. Опять же теоретически меня окружает чертовское количество людей которые мне приятны, а это гораздо важнее как мифических кроликов, так и реальных дураков. Хотя на самом деле они меня вовсе не окружают, а очень даже просто со мной, а там рядом или еще как-то значения не имеет и ценности не несет. А окружения я вообще не терплю и не позволяю, на эти случаи есть стратегия ухода в подполье. Я вообще то очень добрый, только работа у меня нервная и с высокой степенью ответственности. Еще в будни был озвучен вопрос почему женщины любят учить тому чего не знают, а люди вообще ничего не зная любят учить. А ответ простой, но нелицеприятный и его озвучивать не будем. Все там будем. Я иду купить две нужных вещи, а покупаю дюжину ненужных лишь потому, что нужных как обычно нет, а есть лишь не нужные, но интересные и это главный принцип как жизни вообще так и выборов в частности – нужно что-то одно и конкретное, а есть лишь много и общего, так что выбираешь не глядя хватая первое попавшееся. «Дурь всё это» - говорит моё третье «я». Второе добавляет: «ты все это говоришь только потому, что за последнюю неделю тебе слишком часто говорили о твоих не существующих на самом деле достоинствах, но ты всё равно не поверил и остался при своем.» Именно так. Черная армия никогда не сдается, только всегда проигрывает. Останемся при своем чем бы оно ни было. И главное не поверить в то что тебе рисуют, чтобы продолжать верить в то, что рисуешь сам. Главное оставаться верным себе, даже если ты подлец, предатель и лжец. Особенно верным этот принцип оказывается если ты еще по совместительству и главный мудак. Потому что тогда у тебя нет ни катаны, ни поля с васильками, а только театрально суровые будни охотника за привидениями.

День посвященный самому себе и проведенный в полном своем отсутствии.
На полную громкость 24 симфонию Моцарта и «Иисус, моя радость» Баха. Днем подумать: «Бах – это Бог, Моцарт – это божественно». Плавать в себе не вовлекаясь в происходящее. Забыть до вечера о телефоне и лишь в сумерках прочитать вчерашние сообщения. Улыбнуться и снова забыть о существовании средств связи после того как с ухмылкой поставишь их на зарядку. Разобрать требующее разбора с удовольствием пирата нашедшего ящик с сокровищами. Обнаружить в одном из отделений пространства свежеобретенную груду железа для ношения-любования, часть примерить на руки, часть разложить с умыслом. Представить, как часть из них могла бы знатно смотреться на руках приличного размера. Бросить созерцание, и накормить собаку монетками, потрепав по голове на прощание. Развесить по стене новую порцию игрушек и с удовольствием признать, что все вместе совершенно несуразно и «не смотрится». Обрадоваться этому. Примерить мысль о новом бытии независимым от внешних обстоятельств. Чувствовать себя бесконечно счастливым от того, что совершенно ничей и свободен. Подумать, что пожалуй стоит дожить до зимы, чтобы узнать правда ли что подобные отношения\состояния можно создавать при желании. Утвердится в мнении, что нужно попробовать спать под музыку – из этого могут родится любопытные результаты. Трижды за день наткнуться на зеркальное время и ни разу ни придать этому значение. Повертеть в ладонях мяч с мыслью о том, что осень приводит в дом удивления. Не предать значения ни мысли, ни обстоятельствам, ни фактам послужившие причиной как первых, так и вторых. Убедиться, что внутренне совершенно не чувствуешь больше потребности придумывать себе зависимости – бросить мысль на пороге и позднее собрать пылесосом. Обнаружить подарок в письме, дико обрадоваться и к вечеру легко и само собой найти ответный подарок, который собирался подарить еще месяц назад, но никак не мог отыскать в завалах. Порадоваться как всё удачно сложилось и тут же забыть об этом. Вытрясти из клавиатуры полную пепельницу пепла. Согласиться «завтра посмотреть». Написать себе рисунок и спрятать его как личное сокровище. Собрать пазл, который начал еще неделю назад, придя к выводу что это символ того как ты ведешь себя с другими людьми. Ощутить не обремененность, не зависимость, не вовлеченность. Обрадоваться, что именно в этом сейчас и этом здесь.

Перестала перечитывать, оглядываться, сожалеть кроме как для создания подходящего настроения. Не цепляюсь за мной же и придуманные руки. Отпустила – разжались пальцы, легко и без надрыва. Просто сами собой перестали сжиматься. Это легче чем казалось в начале. Внутренняя отстраненность не меняется внешней вовлеченностью. Не разделяясь, без раздвоения внутри тишина, а снаружи проживание. Внутренняя тишина. И стало совершенно не важно слышат или нет – приоритет потерял ценность и смысл. Быть услышанным стало таким же абсурдным как когда то раньше понятым. Привязанность к сказанному вчера или завтра исчезла. Вообще привязанность исчезла. И с собой легко. Могу без внутреннего монолога несколько часов подряд и без усилий. Проходит – легко, есть – легко. Спокойно на внешнюю информацию и спокойно без нее вообще. Тишина внутренняя. Часами. Палочками ем на работе – ударило в голову хочу чтобы медленно, и это было самым простым выбором. Вот этими палочками всё – медленно и ощущая каждый нюанс. Мне одно интересно теперь – хватит ли контроля чтобы до конца и что там может быть. Не то чтобы дикий интерес, а так – просто. Без идей. Цена очень высокая. Не зависимо от того к чему. Она здесь высокая. Там будет не важной. Но во вчерашнем дне, там это было слишком дорого, хотя здесь и дважды можно было. Отсекать теперь легко. Хотя думаю, что в этой линии времени большего уже не будет. Может быть чуть глубже станет, но это уже предел. Дальше просто не выдержит предел сознания – лопнет. Но забавно, забавно видеть как линии идут. Особенно если помнить, что с самого начала знал, что именно сюда. А вот дальше не вижу теперь – там пустота и сплошной черный. Бархатный черный с нарисованными звездами, их можно срывать и переставлять местами. Там уже нет линий. Они все здесь. Интересно было бы понять как связано с физическим. Есть ли прямая связь или…? Точнее знаю, что есть, только не понятно как. Хотя не важно. Тоже нужно, иногда, для понимания ощущения. Оттенить плотной реальностью. Невозвращенец – точное определение. Хотя всё равно меня берет зло, хотя без эмоций, скорее весельем, просто уточняя – почему одной, хотя бы временный проводник мог бы найтись. Было бы быстрее и наверное не так грубо. А может и нет. Глупости ремарок. В общем прогресс не прогресса есть.

Знаешь, мне бы тоже хотелось вернуться в какое-нибудь старое имя, чтобы не оглядываться. Только вот кроме этого нет других. Приходится в этом.

22.59-0.57
И всё-таки хочется. Хочется умирать музыкой. Оставляя за спиной все глупости рожденные днем. Умирать ночью под музыку. Растворяясь, забывая, отстраняясь. Чуть-чуть без себя, немного свободы, совсем немного времени на свободу. Благоговение – вполне реальное ощущение состоящее из открытых нараспашку ребер и ослепших глаз. Так просто быть честной с собой, если тебя уже нет. Мне вот только одно интересно, это я отстраненно понимаю, точкой удержания себя на привязи понимаю – а вот насколько случайно и неосознанно желание всего на пять минут снова вспомнить ощущение, просто проверить есть ли оно или нет, если точно знаешь какой будет реакция. Зная что будешь экзальтированно, преувеличенно остро воспринимать отдельно взятые линии. Если знаешь, тогда зачем выбираешь их перед сном? Сколько тут случайности? Даже если тебе напомнили строчками стихов, даже если совпало настроение… Такой я себе нравлюсь. Не так чтобы быть приятной, но какая-то близость. Такой я могу себе сочувствовать. Это уже кто-то не я, как лишенное шелухи семечко, всё лишнее сброшено на пол, завтра снова наденешь весь этот привычный груз не нужных, но вросших в тебя корнями глупостей, а сейчас лишен покровов, отшелушен, освобожден. От себя. Струны – внутри натянуты струны, собственно просто там и есть одни лишь струны, и они натянуты, выгнуты дугой в попытке вытянуться вверх. И они дрожат от напряжения, вибрацией на самом верху грифа, так что пальцы чуть подрагивают, а кисть встает под углом. В небо, провалится в небо упав вниз…. А еще на рубежах вечера я видела чаек. Их было так много и так близко, что удивление было полным. Череда чаек, словно в диснеевском мультфильме летучие мыши слаженным ритмом крыльев. Одна пролетела почти у самых глаз. На одной высоте, чуть в стороне от здания. Еще один плюс двенадцатого этажа. Никогда не видела столько чаек сразу. И это осенью, в морозный день…. Черт, черт, черт. На одном дыхании, одной линией, не разрывая нот, но выплавляя одну из другой, даже в дыхании есть перерывы, зазоры, даже вода делится на капли, а тут одна линия, сплошная, плавность перетекания из углов в линии, как черта проведенная карандашом. Черт – это так совершенно, что уже от одного этого хочется плакать. От благоговения. Если бы мелодию можно было бы баюкать в ладонях как живое существо, не дыша упиваться хрупкостью черт. Невыносимо хочется отпустить себя с поводка. Чувствуешь себя привязанным к столбу кавказцем, столб упрямо натягивает поводок, и хочется рывком оборвать и поводок и столб, но где-то помнишь что завтра вставать, что завтра должно быть и кучу поводов почему так должно быть, поводов по сути не твоих и тебе безразличных, поводов чтобы забыть всего лишь одну маленькую причину. И закрыв голову руками будешь рыдать, но уже от стыда. То ли за слабость, то ли за то что врешь, а может быть за то что все еще можешь врать. И тут же вспомнишь что все это уже говорил, пусть даже и чуть по-другому, но ты то знаешь что это лишь слова изменились на пол тона, а содержание точная копия. И ты уже можешь перечислить все те мелочи которые удивляли, радостно удивляли до этого момента и смутно понимаешь, что поводок снова оказался сильнее чем потребность его оборвать. То ли он из сплава титана и стали, то ли ты слишком слаб, чтобы разорвать кожу. И мокрый бумажный платок в руках начинает жечь кожу как преступление, а новая сигарета добавляет холода в зрачки и понимаешь что уже что-то ушло, а то что осталось по закону компенсации стало в чем-то сильнее, но слишком во многом мельче. Самый болезненный момент когда понимаешь, что еще секунду назад был может быть и не вполне ангелом, но где то близко, где-то птицей, как та чайка пролетевшая у самых глаз, а теперь снова можешь смеяться зло и насмешливо и главное искренне. И теперь ты себе кажешься восхитительным, хотя вы оба с тоской вспоминаете себя глупого и лишенного кожи, когда каждое прикосновение вызывает спазм. И ты снова разделяешься на себя того, потерянного, вызывающего жалость и сострадание, и себя этого, не нуждающегося даже в самом себе. И слышишь уже чуть иначе, оттенки меняются и вместо тихого плача ты видишь безысходность стилетов, что-то из пантомим из предательства и точно знаешь, что предатель это ты и преданный тоже ты. А еще секунду назад ты был готов сказать: «понимаешь я не могу так, не умею и видимо никогда не научусь. Я не умею когда пропадают на две недели, у меня почему-то всегда именно две недели, это какой-то злой рок или глупая шутка что именно две недели. Я не умею так. И это не обида, просто не умею. Я не могу потом начинать заново. И не хочу. И так как было до того – тоже не хочу. И так как было тогда – это тоже не возможно. Я не умею возвращаться, это я только образно говорю, что могу уйти, а потом вернуться, или ждать. Но я не умею ждать – если внутри тогда не умею. Я могу ждать вечность, если знаю что внутри меня всё еще существует. Я не умею просто ради того, чтобы было. И я понимаю, очень понимаю, наверное, это я тоже теперь уже понимаю, я сама такая. Только всё равно не умею. Я не смогу вернуться в тот день. Сожалеть о нем буду, может быть вспоминать и первое и второе лишь изредка. В особые настроения ностальгические. А так – принимаю как есть. Для меня смерть слишком реальна, ей вовсе не обязательно быть буквальной. Вся проблема в том, что можем жить без друг друга. Это не к данному вопросу, это в принципе. Я это еще утром думала. Вот в этом ответ на все несказанные вопросы. Можем. Даже если иногда кажется, что нет. Но – можем. И знаем это внутри. Просто иногда делаем вид, что забываем. Если бы не могли, тогда бы было всё иначе. И да, это глупость, идеализм если хочешь, но это так. Никогда не видела смысла просто чтобы потратить время. Мне это не нужно. На это уходит слишком много сил. Так я тоже не умею. И не хочу. И я знаю, что можно вернуть уходящие моменты, я даже умею их возвращать, просто с возрастом уже разучилась хотеть этих возвращений. Всё преходяще – я слишком хорошо это знаю. Всегда есть лишь миг, для меня так будет всегда. Потому что я. А если только миг – он не так важен. Я недоверчива, не потому что не верю, как раз наоборот. Верю. Просто знаю, что все мы страдаем этим моментом. Это в нем мы способны на всё, только он пройдет. И момент и способность. Это как музыка – пленка когда-нибудь закончится и ты вернешься в свое тело. Я скажу. Мой вопрос – почему бы и нет. Я не задала его тогда, но задам теперь. За тебя. За вопросом что случилось в моем воображении стоит вопрос – я знаю, почему, по крайней мере догадываюсь, но хочу чтобы этот момент, переходный и спорный, не решаемый, как-то прошел сам по себе и я даю шанс чтобы как-то разрешилось само собой, тебе нужно только поймать мяч и бросить его обратно и фразы сами начнут строится в правильном ритме и если повезет всё снова будет как раньше. За вопросом что случилось стоит вопрос – ты обижена, что именно ты думаешь, ты очень… «обижена», ну условно обижена, почти на грани абстрактного или не очень. Поправимо или нет? А я отвечу и да и нет. Не обижена, но всё таки расстроена, потому что для меня как раньше уже не возможно. И на это уже обижена. Просто я всегда знаю, что бывает потом, но иногда вижу это «потом» слишком отчетливо и я не хочу доходить до этой черты, я предпочитаю отсекать сразу, больно и резко. Так чтобы смеяться, у меня вообще странная реакция на спазмы – это рождает внутри веселье, видимо какие-то центры нервные там внутри перепутаны… И я не официальная, просто я холодная. Это тот маленький нюанс звука, тонкий оттенок полутонов – больше нет тепла в одной отдельной взятой ситуации. И ощущать его не хочется. И так родилось случайно, порывом, а специально – не хочу. Именно потому что могу. Иллюзорные костры внутри, иллюзорные лишь потому что не вечные. Они стираются временем превращаясь в глупые картинки, которые оторванные от реальности переживаемого становятся бредом с преувеличенными акцентами….» Вот так ты был готов сказать, но ты снова взмываешь вверх, не полетом, но вытянувшись в струну. И струны, смычками по струнам – это проходит канвой через все мысли. И ты вдруг неожиданно впадаешь в ужас – два имени, одинаковые на первый слепой взгляд, всего лишь два названия двух стопок тетрадей с записями, но тебя пронзает ужас, что ты сошел с ума – там существо родное, а тут чужой человек. И разница в цвете. И ужас от того, что это одно. Ужас сильный, преувеличенный, показывающий всю глубину внутренней нестабильности этого момента. И почти неверие понимания, что всё таки разные. И самое странное, что за день с именами ошибся дважды, и оба раза там где ошибки не стоят ничего кроме мыслей. И слушая осенние мелодии, когда за линией взгляда где-то тихо падают листья, как снежные хлопья в лунную ночь, тихо и мягко, устилая желто-красный ковер новым слоем, тебе становится грустно. Осень время прощания, и рано или поздно наступает осень когда нужно прощаться с собой. Просто потому что уже ушел. Тот кем был. Каким был…. Так странно, но, теряя, незаметно обретаешь нечто иное. Просто иное, без взвешивания на весах ценности. Теперь я влюбляюсь в мелодии. Так как раньше в людей. Или может быть теперь я понимаю, что любить умею лишь мелодии, а люди служат ширмой, чтобы считать себя более приемлемой…. Легато размашистым жестом – продать время за еще одну секунду полутонов. Слышать так – это больше чем подарок от тела. Абсолютный слух невыносим в мире небрежных рук и фальшивых голосов, но совершенно незаменим с чистым звуком. И если слышишь каждую линию одновременно по отдельности и целым. Это – божественно. Это единственное доступное моему восприятию великолепие. И такая внутренняя тишина стоит – словно под сводами собора стоишь и слышишь как звуки поднимаются по спирали вверх. И слезы не то чтобы просятся, они словно повторяют мелодию. Просто от переизбытка чувств, не от чувств, но их переизбытка. И почти улыбаясь вспоминаю вопрос на который не могла ответить вчера – вот это. Именно этот переизбыток мне нужен, и если быть серьезным, ну насколько это возможно в этот отдельно взятый от вечности момент, разве это возможно где-нибудь еще кроме Музыки? Человек способный вызывать внутреннюю тишину, способный быть камертоном для тонкой настройки души – это смешно. На это не способен никто. Для этого человека слишком мало. Где-то там, в этих глупых записях, служащих лишь попыткой иметь память было – жречество. Некоторым нужно именно это. Зажигать алтарь, и не имеет ровным счетом никакого значения, что все боги умерли еще в прошлом тысячелетии. Это не важно. Боготворить – это вовсе не то же самое, что любить. И наверное нельзя сочетать и то и другое. И от этого всё же немного грустно, при том что легко. И не важно, что даже сам на это не способен, быть таким для кого-то. Это тоже не важно, просто невозможно вечно выворачивать необходимость наизнанку. Она такая как есть и не может быть другой. И колотит, бьет дрожью – и это единственное что ты еще воспринимаешь от тела. Всё остальное растворилось в линиях и переходах. Тональность, крохотные оттенки точки отсчета – это решает всё. Как пойдет мелодия дальше, как зазвучат перекрытия в здании, будет ли экстаз или просто удовольствие. Главное отличие человека от мелодии в том, что мелодия может повториться, а человек нет. Человек слишком завязан на обстоятельствах. Слишком слаб обстановкой. И в этом нет ни вины, ни недостатка, просто это есть….. Глубина. Глубина проникновения. Насыщенность тона – так мало нюансов, но так много разницы. И словно пронзенный лезвием – птица пробившая грудь терновником, ангел пригвожденный шестом, гвозди через ладони – так много символов было уже нарисовано, они так смешны в своей пошлости, и так ясны картинкой, что смеешься в голос, только молча. На звуки нет дыхания, оно лишнее в этой откровенности момента. Божественном откровении чистоты звука. Единственное оправдание для существования мира – это мелодии, лишь их рождение оправдывает, прощает тысячу лет грехов созданных лишь затем, чтобы где-то в памяти воздуха всегда звучала мелодия. И слова смешны в своей тяжеловесности – выразить словом не возможно по определению. Смыслы слишком расплывчаты, слишком субъективны опытом восприятия. И счастливые не похожи друг на друга и несчастные. Не прав был писатель – в мире нет двух одинаковых чувств, лишь похожие обстоятельствами. Перетекаешь из минора в минорный мажор меняя русло мыслей – терять лучше чем находить, в опустошенности рождается место для чуткости слуха. Независимость это всегда от, а свобода лишь сама по себе. Ни для, ни от. Просто. Ощущение радости от бессвязности. Стать пустым кувшином и наполнить его призрачными, эфемерными красками. И выплеснуть, не задумавшись, чтобы стать бумажным листом без единой помарки. Лист уносимый ветром так же как мысли летят вслед за звуками. Это просто мелодии – ничего этого нет, просто мысли перетекают из одной в другую не сцепляясь с сознанием. Просто пальцем рисуешь линии на стекле – рисунка нет, есть лишь воображаемые линии возможного рисунка. И ты снова уже не тот кем был и кто мог всё это сказать – разница в полтона и одну тональность. А тебя нет, ты даже еще не решил прощаешься ли, и если прощаешься то с кем. И это не имеет значения, потому что тебя внутри тебя нет… Дождь ржавыми каплями. Ветер бьет дождем по стеклам и на глазах рождаются и стираются вселенные книжных листов. Рассказы сменяются рисунками и стираются новым ударом веера брызг. Ржавые капли скользят по стеклянной плоскости словно выписывая ноты. А ты улыбаясь сквозь слезы просто слушаешь обрывочные картинки, которые рисуются в сознании. Отпуская, не дотрагиваясь, не удерживая, просто позволяя скользить по поверхности листа, которым ты стал. И не важно откуда берутся тяжелые слова. Слова тяжелые, на фоне музыке особенно. Как ветер свернувшийся калачиком на ладони и рядом положенная металлическая пластинка с гравировкой имени… А потом проходит, состояние растворения, проходит оставляя алые следы потеков дождя и тебе уже не больно и не холодно, словно изнутри стерли все лишние ощущения оставив лишь легкость. В мыслях, выборах, определениях. «Кто спрашивающий? – а кто говорящий?». Осень. Я люблю ее за чуткость пальцев. У нее холодные ладони и прозрачные на ветру пальцы, свет путается в ее изломах и наполняет ее руки приглушенным мерцанием. Осень – период ясности перед усталостью зимы. Золото в буднях и алые брызги дождя в ладонях. Осенью обостряется, наверное психозы, а может быть слух. Только времени всё меньше и меньше остается. Но так легко слышать ее острые грани когда вырываешься из мысленного круга за пределы. Утешает. Меня осень утешает. Свободой от зависимостей. Паутинная легкость, ветреная хмурость и печаль сладким привкусом то ли цианида, то ли поздних яблок. С трудом отрываясь уйти спать умиротворенно улыбаясь. Он, какой-то идет спать, ему завтра вставать и он снова опоздает, а ты останешься в этом моменте. И только утром вы станете едины, а сейчас ты здесь. Здесь и сейчас больше чем когда либо.

Криворуких, тупых и не способных к логическому мышлению к компьютеру не подпускать.
(с чувством) Блядь.

Забавно, оказывается там есть лимит... Пока не забыла бросаю тут.

Вчера думала о бумажных сердечках - смутное желание отослать где-то в затылке шумело. Сегодня с утра получаю конверт, а там для меня. Я достаю вчерашнюю заготовку и вижу, что на ней уже появилось имя. Оно было и вчера, только не увидела, пропустила, не рассмотрела. Не ответная, но самостоятельно параллельная. У свирели чистый звук, он похож на плач скрипки и уже это рождает ощущение близости. Сандалии, которые оставляют у двери, знают, что нужно оставлять и именно у двери, шаги, осторожные, чуткие, едва слышные – это важно и рождает ощущение единения, одного ключа к жестам. Нюансы – их много и большая часть из них не уловима, а те которые уловимы слишком грубы, чтобы их можно было оставить на бумажном подарке – порвут, оставят рваные раны на листе. Я улыбнулась утром – открыла конверт и улыбнулась искренне. Мне кажется так я улыбалась в какой-то иной вечности, если вообще так было. В памяти только сейчас, а тут улыбка была единственной.
С любовью, Чайка.

Испанское

На рождество найдут меня
В канаве у злой таверны.
Я был негодяем и жил как свинья,
И я, конечно, не первый.
Сбегутся со всей Сааведры
Карлики и сколопендры,
Душу поделят черным мелом -
Вместо души теперь пустота -
С ними четыре черных кота
И пятый . тоже не белый.

В нашей округе поникли давно
От ужаса все кипарисы.
Я выплеснул на капеллана вино
И звал Сант-Диего крысой.
Сбегутся со всей Сааведры
Карлики и сколопендры,
Душу поделят черным мелом -
Вместо души теперь пустота -
С ними четыре черных кота
И пятый . тоже не белый.

Только зачем-то свечку жжет,
Роняя слезинки в подушку
(Красиво, в рифму, но это не в счет)
Одна слепая пастушка.
Сбегутся со всей Сааведры
Карлики и сколопендры,
Душу поделят черным мелом -
Вместо души теперь пустота -
С ними четыре черных кота,
Но пятый . все-таки белый.…
(C)

Около четырех дня.
Ленивый свинтус не хочет работать и он может себе это позволить.
1. Моя очередь брюзжать. Рииии-)) - признай что мой образ содрали целиком. Гы - только вот убого и пошло. И совсем уж в наглую. У тебя было завуалировано.
2. С утра думала сдохну - теперь с удивлением понимаю, что это не так уж и больно, если уже привык и особо не двигаешься.
3. Поперхнулась мысленно - "рассказ" - удивило, под таким углом не видела. Скорее черновик письма, что-то в духе рисунков, которые машинально на полях выводят. Но - приятно. Это как огонь к сигарете - не нужно, своя есть, но приятно. Просто и безотносительно. Опять же наводит на мысль о восприятии - как вижу я и как это выглядит для других.
4. И всё таки подыхаю…
Вчера я поняла, что панически не люблю четности. Не люблю четных чисел, парных символов и двух вариантов ответа, скрашенных убогим «не знаю». Панически не выношу четности и инстинктивно делю всё на три. Делю на три не задумываясь и не сомневаясь. На самом деле эта мысль всплыла только сегодня – в ленивых влажных полотенцах горячего душа, но вчера была увидена картинка в которой все углы моей весьма не складной, по крайней мере не складной по углам, личности имели свою половину. Меня это расстроило. Четырехугольник – одна диагональ это он и она, разделенные рамой зеркала, другая – оно и оно, разделенные полиэтиленом натянутым на деревянный каркас. Мало того, что так конструкция оказывается завершенной – четверка вообще цифра конечная, так еще и новое лицо грешит гнусностью. Если имеющие признаки пола страдают лишь извращенными желаниями, но вполне способны вызывать во мне приступы ностальгического самолюбования, то теневая половина животного вызывает лишь отвращение. Его двойник – гнусен, слаб и мерзостен. Завистлив, мелочен и мелок. Он напомнил мне мою сестру и у меня родилась теория о подвалах. Оно мой личный книжный демон, тот кто нашептывает персонажам отвратительные непристойности и подталкивает их руку с зажатой бритвой к самым глазам. Мой личный злонравный карлик умеющий лишь ненавидеть. И это роднит меня с сестрой. У нас дурная кровь – в ней прячется возведенная в абсолют гнусность. Просто она свою сделала хозяином, а я свою превратила в раба. Посадила в клетку и сотворила надсмотрщика в виде лишенного разума животного, способного лишь слепо исполнять волю тех кого боготворит. А кумиром оно всегда считало лишь тех двоих, больных кодексом бусидо, самурайским долгом и гордостью Дьявола. Моя гнусность – это мое настоящее «я», хозяин тела и властитель сознания, а все остальные лишь гости. Фантастический триллер с печальным концом – их изгнали из собственной плоти и всё до чего успела дотянуться воля было тело уродца…
Падший пишет, что в старости будет похож на Вуди Алена. И я ему не верю. Конечно с одной стороны многие находят этого насмешливого грустного еврея весьма эротичным, но всё таки мне не нравится этот образ. Тем более, что сам Падший совершенно на него не похож. Не носить Вам ермолку, господин в перьях, даже в старости. Не знаю. По мне так Падший весьма похож на свой портрет, нарисованной весьма фривольной дамой имеющей право оставаться в его квартире на ночь. Грустные понимающие глаза и презрительная ухмылка с зажатой в зубах сигаретой. Но меня заинтересовало другое – на кого буду похожа в старости я. Ну если доживу разумеется. Если смотреть на моих родителей, то перспективы вечной юности весьма обнадеживающи. Другое дело есть ли в этом хоть капля важного. Мои губы обветренны на работе, мои глаза обветренны дома, волосы всклокочены и странным образом превратились в войлочный парик с неровными кудрями. Больше всего сейчас я похожа на кокер спаниеля, если напялить на него фрак и белые перчатки. Зрелище жалкое, удручающее и весьма поучительное.
Я рассматриваю фотографии Уны и думаю о том, что мужское тело в образе ню выглядит смешным. Тогда как в женском скрывается величие. Ее формы совершенны пропорциями и хочется перенести их на полотна Тициана, может быть Данаей, хотя я не помню была ли любовница золотого дождя нарисована именно им, может быть Рубенс, или Рафаэль. И это грустно – я совершенно не могу вспомнить сокровищ мировой культуры, ни вспомнить, ни оценить. Я только знаю, что ее тело смотрелось бы на картине значительно лучше, чем та толстая бабища, которую нарисовал мастер. Не знаю – как-то странно, что гений рук способных удержать кисть в непослушных пальцах был настолько лишенным способности видеть.
Я читаю тебя и моя рецензия будет краткой – это было прекрасно. Каждое слово на своем месте, каждая линия рисунка вырезана скальпелем и совершенство цельности образа. Это было прекрасно – возможно лучшее из того, что ты написал. Потому что уже не набросок или эскиз, но полностью готовая работа. Ты взрослеешь и твой стиль становится отточенным… А еще меня до сих пор удивляет твоя непримеримая ревнивость. Это странно. То ли ты редко открываешь эти двери в себе для меня, то ли мне трудно понять такую форму боли.
Я в очередной раз поджигаю себя – попытка вытянуть руку над головой с зажатой сигаретой закончилась ожогом через пижаму – я уже вытащила мою черно-белую пижаму, в мелкую полоску, ту самую, которая делает меня похожей на броненосца. Так вот самое странное, что руку я обожгла и теперь мне саднит локоть ожогом, а вот пижама осталась не тронутой – прожигание через ткань, прожигание ментальными прорехами. Впрочем наверняка на самом деле этому есть простое и логичное объяснение. Законами физического мира или правилами огнетушения.
У меня период недержания. Меня не держат ноги – они подгибаются от боли. У меня не держаться мысли – они роятся над головой плотным облаком. Сейчас я как никогда похожа на полузабытую картинку, то ли рисунок, то ли мультфильм – человек над головой которого летают ноты вырывающиеся из его головы. Только у меня вместо нот слова – различаешь отдельные, но никак не можешь ухватить весь лист целиком. Меня не держат ноги, у меня не держаться мысли, да и руки тоже подводят в самый неподходящий момент дрожью. Период недержания. И вообще сейчас я болею. Как-то странно, вдруг и сразу. То ли от недосыпания, то ли от мыслей, то ли зараженная каждодневным общением. Но болею вполне реально – симптомы Паркинсона стерлись симптомами то ли гриппа, то ли жестокого отравления. И я думаю это последствия отравления людьми. Нельзя мне находится с людьми каждый день, по природе моей – нельзя.
Я читаю Милитар (прости, я никак не могу запомнить твое имя, так чтобы оно не уродовалось моей памятью. Я точно помню твое лицо, но не могу запомнить имя. И не от небрежности – к тебе я отношусь с крайне трепетно, просто от нежелания писать по шаблонам и образцам). Я читаю и понимаю, что я – то ли капризная стерва, то ли существо больное странностями. Моя работа совершенна – ее не много, она соответствует моим возможностям, окружающие меня люди вполне терпимы, даже уместно сказать – они мне нравятся в той равнодушной манере в которой я воспринимаю чужих людей, меня забавляет начальник – он достоин быть запечатленным в альбоме культовым персонажем. В общем все детали работы крайне удачны, но тем не менее меня угнетает ее наличие. Не от лени, технически это оплачиваемое хобби, а не работа в полной мере, но от самого факта включенности в процесс жизни, в конвейер приемлемых для рассказа будней. Это слишком вписывается в этот мир для того чтобы удовлетворить меня. Я читаю и понимаю, что единственное место где я могу органично смотреться это в марштрутке до Алтынки (примечания автора – местная лечебница для особо «одаренных», образ психушки со всеми странностями ценящих свой эгоизм больше, чем желание соответствовать миру). Как-то это всё грустно.
А мать сегодня где-то прочитала, что те у кого пониженная температура тела, оказывается это вполне не редко встречается, у холоднокровных не бывает многих видов рака – что-то там внутри не развивается в холодной крови. Так что вполне возможно моя хладо_кровность это реальность, а не фантазии. Моя температура 36,7 и вполне возможно, что для любого нормального человека это 37,8 – мерзкое состояние неопределенности, то ли скатиться в бред горячки, то ли выздороветь, то ли застрять в состоянии мутного озноба. И у меня жутко болит желудок, словно тело вообще не хочет принимать пищу отторгая ее из себя как нечто чуждое и отравленное. Отравление людьми, отравление жизнью, отравление миром. При всей пошлости фраз и банальности образа это самое точное определение из возможных.
И еще иногда, как сегодня, мне не дают покоя лавры писателя. Не слава, тут скорее рисуется нечто угрюмое: «не дает интервью, не принимает гостей… домик на берегу океана и общение через электронную почту…», а лишь гонорары за мысли на которые можно купить себе уединение и возможность делать что-то, что можешь делать только ты и больше никто. Лавры не уникальности, но умения делать Дело. Только вот это скорее плавающие смыслы, перетекание слов с одной стены на другую, чем искреннее желание. Просто вытекающие слова, они сегодня не держаться за опоры смысла. День недержания.
Меня удивляет, что мне дают имена. Это наводит на мысль, что у меня нет лица и поэтому каждый встречающийся старается присвоить мне имя, чтобы безликая маска, лишенная прорезей для глаз приобрела хоть какое-то выражение. Безликость черт обращенных к миру. Маска вывернутая наизнанку – снаружи белая гладкость отполированного дерева, а внутри гримасы ролей. Ларсель – новое пополнение коллекции, через две недели мне наконец-то удалось запомнить как звучит новый вариант имени.
На часах 1.11 – три единицы, три вертикальных черты, зарубки на доске времени и новая волна тошноты напоминает о необходимости спать. Два часа спать бессмысленно, три мало, а четыре в самый раз – утренний сарказм того, кому требуется не меньше девяти часов сна ежедневно. Сегодня я уже ложилась спать вечером и это напомнило мне о другом человеке – у него была привычка спать разорванными ритмами и регулярно буйствовать попытками быть независимым. Куда он подевался из нереальной реальной виртуальности? Странно. Меня все забросили и несмотря на ностальгию я чувствую себя счастливой – тихо, покойно и совсем нет причин думать. Болезни тела для меня – это возможность побыть в одиночестве. Возможность стать туманным облаком лишенным определенных черт. А еще это делает мою мать почти счастливой – я позволяю ей за мной ухаживать, а это в свою очередь позволят ей заполнить пустоту времени и снова видеть во мне ребенка, ангела с синими глазами и непослушной золотой челкой. И между прочим альмагель – стоящая вещь, правда ни черта не помогает, но рождает забавное ощущение онемение внутренностей. Одновременно приятен и мерзостен на вкус – в это есть очарование противоречия, наслаждение извращенностью. Извращение – это когда мерзость и совершенство существуют в одном времени и пространстве.
Я отправляю себя спать, но мне хочется оставаться на грани сознания – зарываться носом в витки головной боли и прислушиваться к волнам физического дискомфорта внутри. Мир видится смазанным, восприятие полностью лишено четкости – в этом кроется удовольствие растекания нефтяным пятном по реальности. Сознание стало зыбким, а мир призрачным и только так они могут находится в гармонии друг с другом.

В сердце зима, на душе осень и я чувствую себя очень старой. Внутри старой, иссушенной, с тонкой кожей испещренной хрупкими линиями вен под сеткой морщин. Старость – когда жизнь уже прошла и осталось досмотреть лишь последний закат, а время тянется, крошиться в ладонях стекая сквозь пальцы. «Осень… за окнами осень». И все мелодии теперь в ми минор. Осенней паутиной сквозь ветер летят унося с собой душу. Ты пишешь на стекле стихи и я слышу мелодию твоих отпечатков на моем окне. Теперь я чувствую себя совсем пустой, но больше не чувствую себя потерянной. Затерявшейся. В комнатах с погасшими каминами и раскрытыми окнами с инеем на подоконнике. В холодных коридорах, в которых ветер играет с длинными седыми прядями паутины. Ты разбил мне сердце. Оно уже было не настоящим – сшитым из лоскутов алого шелка с зашитыми внутрь булавками, его заморозило долгой зимой, а ты, небрежно повернувшись, задел плечом каминную полку и оно разбилось от удара. Вдребезги, как смешные зверушки из стеклянного зверинца. Ты привык ходить босиком, но не привык смотреть под ноги, так что заметил осколки лишь когда ступни стали скользить по паркету. Тебе пришлось обернуться, чтобы увидеть рисунок следов от твоих ног, а чтобы достать все осколки из разрезанных до кости ступней тебе пришлось найти пинцет с золотой монограммой у основанья. Только порезы всё равно воспаляться и будут ныть каждую осень воспоминаниями. Ты разбил мне сердце – теперь я могу это сказать, теперь, когда между ребер так много свободного места. Мне давно казалось, что что-то не так, но я нащупала пустоту в грудине лишь столкнувшись взглядом с чужими глазами в зеркале. Глаза цвета зимнего северного моря, а когда-то они были фиалковыми и пахли сиренью. Тебе нравился этот запах, а я всегда любила ландыши – под них хорошо засыпать навсегда. У меня холодные пальцы, они крошатся ледяным грифелем когда я печатаю. И строчки срываются с них каплями, размывая смысл. У меня обожженные, выгоревшие изнутри зрачки и ледяные пальцы с прозрачной кожей под которой видны тонкие кости, словно остов птицы вмороженный в лёд привязали к обрубкам запястий. Даты – это всего лишь последние, забытые осенью, желтые листья ждущие снега. Ветер пишет на них дождем, но слова расплываются кляксами слёз и прочитать написанное не успеваешь. Последние три дня я чувствую себя на поминках, только никак не могу вспомнить сколько дней прошло все сорок, или только утро. Ты никогда никого не будешь так…. Это ведь было моё желание, помнишь? «Любовь ведьмы страшнее ее проклятья». И почему то мне кажется, что безысходность, это еще не самое страшное. Вкладывая в витраж душу никогда не знаешь сколько ее еще осталось потом… Я буду умирать под звуки скрипки, на осеннем ковре из листьев. И поднимаясь по веревочной лестнице в небо сброшу тело с усталых плеч души. Я склею из души бумажный кораблик и мне придется найти блюдце для моря, чтобы он смог отправится бороздить нарисованные океаны. Голос скрипки так похож на хрупкую дрожь льда, что совсем не заметно как холод опускается по стенам все ниже и ниже. Я рисую в воздухе холод и тепло ложится тяжестью на ладонь. Смычки так похожи на лезвия, что звуки стекают с них алыми каплями. И ноты оставляют насечки на коже. Они растворяются в коже, чтобы собравшись в пустой грудине плотным звенящим комком вырваться наружу одним единственным усилием разрывая плоть прорехами через которые видно черное небо с осколками звезд. Реальность расползается грубыми нитками ветоши. И прорехи полны холодом бесконечности. Только скрипка умеет петь снег… Веревочная лестница, раскачивающаяся на ветру и судорожно сжатые ладони скользящие соленым теплом, а тело тянет вниз свинцовым грузом, словно к твоей шее привязан повешенный с оскалом усмешки… И не хватает ножа, чтобы разрезать левую ладонь возвращая к реальности. Но есть только сгустившийся холод, пар застывающий инеем на губах и тонкие линии мелодии… Мне хотелось бы сегодня молчать с тобой о любви, но у меня не осталось миров, которые могли бы говорить за меня. Я помню, как плыли в ялике с одним дыханием на двоих – волны вторили моим вдохам, а ветер твоим выдохам. Но я помню как мы пересекали реку забвения на пароме и медный сестерций с головой Юлия на сдачу с брошенной тобой царской небрежностью золотой монеты до сих пор лежит где-то на дне моей сумки. Я помню как обожженными пальцами осторожно, касаясь теплом, а не кожей, накрывали раны. Я помню как выросло дерево и мы прошли путь рождения под его ветвями. Я помню. Только медный сестерций всё еще лежит в моей сумке и Юлий улыбается жалостью сокамерникам по судьбе. Безысходность – это когда обстоятельств много, а сил мало. Когда страха слишком много, а веры слишком мало. Мы разделили ее на двоих общим проклятьем. Ты убил меня в своих снах дважды – однажды бросил, чтобы доказать себе, что свободен и я выбросилась из окна, чтобы шутка стала абсолютной в своем безумии, второй раз ты нанес двадцать восемь ударов лезвием, чтобы не потерять меня в суматохе дней. Я дважды прокляла тебя в снах долгой жизнью – первый раз обрекая на вечность без самого себя, а второй без меня. И мы никогда не простим друг другу наших снов. Монетка – это плата за возвращение. Помнишь? Их столкнул на улице случай и когда они соприкоснулись ладонями время на секунду остановилось. Обрывки жизней прошлых, будущих, едва возможных и уже пройденных проносились перед глазами – в одних они были вместе, умирая в один день, хороня друг друга по очереди, уходя, расставаньями на годы, чтобы потом снова находить друг друга, в других были врозь – закрывая двери, стирая буднями, удушающим захватом сутолоки дня и горечью ночи, предавая, доказывая, обвиняя, будучи обвиненными, но всегда где-то рядом, на расстоянии одного удара пульса. И секунда рассыпалась в прах срываясь криком взмахнувших крыльями бабочек ресниц. Секунда одного взмаха ресниц – зазор между светом и тьмой, дыра в реальности, где память холодной волной по затылку. Секунда кончилась не оставив ничего кроме горечи внезапной сухости на губах и они, смазано извинившись, снова вернулись в бег переходов, опозданий, встреч и дел отмеченных в еженедельнике. И только смутное ощущение чего-то потерянного отложило мазки усталости на зрачках. Секунда на память и вереница лет на беспамятство. «Помнишь, когда мы встречались с Шекспиром он сказал: «все влюбленные обещают исполнить больше чем могут, а не исполняют даже возможного» (с). Все любящие обещают помнить то чего никогда не было, но забывают даже то, что было… Помнишь? Громом и молнией. Только вот сначала молния, а гром будет отставать от нее расстоянием. Молния – укусом тонкого лезвия с выступившим прозрачным рубином одной капли под левой лопаткой, когда оно возвращалось в ладонь. Молния – широким лезвием в живот, выбивая воздух, не вынимать, чтобы не было фонтана темно бардовых брызг. Молния – небрежностью фраз, равнодушием глаз и поиском вариантов.... Но мы снова там где бубенчики тихо звенят, то ли на лодыжках, то ли на смешном колпаке. Мы снова там под кроной Дерева выкладывая шишками синий цвет на песке. И руки сплетены запястьями через алые следы на белом шелковом шарфе. И рисуем облаками замки с крохотными рыцарями на смешных мохнатых лошадках. И твоя гитара хрипло поет испанскую хоту вторя моим кастаньетам. И море почти касается ног, а воздух пряный и теплый. А ветер запутался в ветвях и серебром колокольчиков смеется повиснув вниз головой.

11.10.04 16.14
Мой ребенок заболел. Собственно не уверена, что заболел и фактически не мой ребенок. Но стоит ли обращать внимание на мелкие детали, когда сегодня у меня есть ребенок и он болеет одиночеством. Ты сидишь на подоконнике и с тоской смотришь на унылую улицу и видишь как из прорех в небе сыпятся крупные хлопья снега. Падают в грязь и лениво, насмешливо таят. Снежные хлопья – это та же надежда, только холодная. Ты сидишь на подоконнике, съежившись, прижав закоченевшие пальцы, сложенные домиком, к щекам и уныло смотришь в окно. За окном застывшая картинка серых потеков грязи. Ветер, холод, грязь – изломы осени, самое страшное время года. Страшное тем, что незаметно проникает внутрь, отравляя унылым равнодушием и серыми красками. По мне так лучше уж разбиваться осколками чем так… Безразличием. Ты прижимаешь нос к стеклу и пытаешься разглядеть за окном хоть что-то цветное – да хотя бы собаку в пятнах синей краски, которые оставили махинации соседских мальчишек, оранжевую куртку девочки, которая эту собаку кормит, но за окном есть только смазанный серый уныния, ни тебе собак, ни девочек. Уныло. Сегодня у тебя такой день, это у меня понедельники дни феерических побед (которые всегда заканчиваются большими неприятностями во вторник) и грудой подарков от судьбы (на выходные она постоянно забывает о моем существовании так что в понедельник я получаю и проценты в том числе). Помнишь, где-то там, в прошедшем и почти забытом, у нас была традиция. Ну, не так чтобы обязательно, скорее само собой так получалось, но все же традиция – ты молчишь устало-угрюмо-несчастно, с остервенением доделывая дела, которые как любые настоящие дела нужно было сделать еще вчера, а я насмешливо выдыхаю дым в потолок и рассказываю свой день так как могу его вспомнить. Меня это учило говорить, тебя успокаиваться и мы оба были чертовски довольны.
Я напишу тебе сказку, чтобы тебе было не так одиноко в этом холоде.
У меня теперь есть Фрейя. Лучшая из всех возможных кошек. Она похожа на череп саблезубого тигра и в ее символе нет ни грамма красоты. Госпожа была богиней золотые слезы которой могли очистить самое потерянное сердце. Она научила Одина быть женщиной, а женщин быть ведьмами. Ее колесница запряжена серыми кошками, она единственный бог, которого признали кошки, эти самые капризные и своенравные из животных. Будучи самой красивой из всех богинь именно она наравне с Одином разбирает убитых воинов. Противоречивая, жестокосердная милосердием, милосердная бесстрастностью вечная странница Фрейя. Она придумала себе мужа и отправилась на его поиск. Создательница темной магии, она создала руны предопределенной судьбы.
А еще по горячке злости я нашла сокровище, и теперь думаю, что это еще одна издевка – плата за мертвую мечту. Серебряники за выступление шута, чтобы было чем забыться. И я забываюсь, как же иначе – работа у нас такая… Знаешь, так красиво – черное небо, изнутри подсвеченное золотом и тени медленно падающих желтых листьев. Смотришь в промежуток и видишь только само падение. А потом небрежный взмах руки и рождается ветер и листья уже не падают, а мечутся птицами, закручиваясь спиралями, ворохом в ладони… И уже сад, с прозрачным серым стеклом неба и тонкими голыми ветками нарисованные карандашом. И листья собранные в костер обрывками ненаписанных стихов рвутся на встречу. А воздух дрожит хрупкостью первого снега, запах которого разлит в воздухе и забытое яблоко лежит на деревянном столе, рядом с которым упавшее плетенное кресло скорбно дребезжит в такт ветру…. А еще я не люблю животных, тех которые настоящие. Я люблю нарисованных тигров, называя их кошками и фарфоровых собак, называя их львами. Я люблю плюшевых волков и не люблю настоящих. Потому что настоящие живут стаей и любят порядок, а плюшевые одиноки и у них в глазах одиночество. Настоящие животные выпрашивают еду и фальшивы так же как и люди – они готовы любить тебя за…, но не способны быть честно привязанными. Настоящие птицы возвращаются в свои клетки, а стеклянные готовы замерзать на снегу снегирями… А днем у меня были глаза цвета зимнего северного моря – и уже одного этого мне должно было хватить, чтобы понять что хорошо ничего не может быть, только «в порядке». А порядок это всегда смерть, пусть даже и только рисованных желаний. Глаза были цвета моря – мой двойник в зазеркалье усмехнулся холодным морем и я не узнала себя….. А во сне мне снилось море – огромные волны тянулись к книге в моих руках, а я прятала ее на груди, заслоняя от брызг. Волны были похожи на плотную стену, но единственным страхом были мокрые страницы. В книге были собранны все будущие дни и на 66 листе была написана дата моей смерти. Море хотело вырвать книгу и переписать ее заново. Зимнее северное море приснилось мне во сне, а днем мои глаза вспомнили сон….. Знаешь, осенние листья похожи на потерянные надежды – у них такие же острые углы и матовый свет в сердцевине. А первый снег похож на преданные надежды – таят на губах оставляя привкус багрянца. И только лед похож на веру – такой же хрупкий и ненадежный, а внутри под прозрачными разводами черные волны…. Знаешь, у меня хрусталь всегда будет ассоциироваться с плотью вечности. Пронзительность, плотная, ощутимая на ощупь пронзительность. Хрусталь делают из свинца и поэтому в нем нельзя долго хранить воду – она будет отравлена. Вот и с вечностью так же – если долго, то будешь отравлен медленным ядом, а если разлить по бокалам и медленно цедить по глотку, как вино в нужный момент, тогда почувствуешь послевкусие зимней тишины и узнаешь цвет секунд…. Иногда хочется рисовать настроения – так чтобы бросить горсть слов, а настроение сложится в картинку. Только никогда не получается. Вместо слов размытые кляксы, а вместо настроения полустертые кляксы.....
....Я не знаю кто всё это придумал и осуществил. Как не знаю зачем. Думаю, что Маг, Ведьме это не свойственно, но тут во мне профессиональная солидарность говорит так что пристрастна весьма. Но как бы то ни было история родилась, просто ее конец потерян, а начало еще не наступило. Кожу сплели из снега, первого в году, не плотного и ненадежного. Сердце сшили из лоскутов крови убитой птицы. Ее жизнь оборвали в переломной точке полета – воздух в легких как раз кончился, а слепая страсть к небу толкала еще выше и в этот момент комок перьев пронзила стрела и птица не успела осознать смерть. Память умерла раньше сердца и сердце забыло кем было. Вот кровь из этого забывшего собственную смерть сердца и сшили. Ровно пять стежков на дюжину капель. Кровь спряли из дыхания осени с ее кострами и дорогами, слякотью и вечным плачем дождей. А для голоса взяли страницу из ненаписанной книги Безымянного бога, того кто был проклят вечностью за то, что видел других богов такими какие они есть на самом деле. Пеплом вдохнули жизнь и она стала горькой как песок. А вот для глаз взяли горный хрусталь – так чтобы они могли видеть то, что скрыто внутри. И когда существо родилось оно с рождения оказалось проклято пустым сердцем и глубокими глазами, так чтобы могло слышать, но не умело верить...