И я срываюсь в очередной раз. С новыми деталями и иными оттенками. Но я срываюсь. Точно зная, что мне это нравится. Не так. Не правильная постановка вопроса. Мне не нравится эта обволакивающая восприятие масляная пленка. Она не может нравится. Мне не нравятся чувствовать разорванные артерии сознания внутри. Просто так мне больше нравится быть. Не жить, всего лишь просто быть. Отчетливость появляется – всё видишь немного подробнее и совсем чуть-чуть острее. Восприятие – хрупкая для понимания вещь. Можешь точно нарисовать разницу между этим временем и предыдущем, но совершенно не можешь объяснить. Хотя какой смысл в объяснениях? Что объяснять и кому. Привычка фиксировать симптомы для врача который никогда не будет существовать. Хождение по кругу за самим собой. Дыша в спину и подбирая отброшенные смыслы. И так четко картинка с утра в голове – падаешь куда-то вниз медленно разрывая плотные облака. Как на рисунке Башни под шестнадцатым номером. Только пожар не лижет окна и нет призрака насмешливой улыбки на заднем фоне. Всего лишь падение и взгляд сфокусирован только вниз. И почти чувствуешь как кружится голова и ладони сминают влажную вату воздуха. Идиотизм. Всё это такой идиотизм, что трудно поверить в его прорисованность. Я один. Я совсем один в этом чертовом переполненном общежитии с вечным шумом не дающим спать. Это похоже на бессонницу, если допустить что ее можно растянуть на целую жизнь. Единственное желание – спать. Только не так и не здесь. Тут не сон, тут словно на пару минут выключаешься из реальности чтобы снова толчком, мутным взглядом, головой в которой на мозг давит черное пятно злости, придти в себя. Не чувствуя отдохнувшим, без ленивой радости расслабленности, без обретенного покоя в конце концов. Вечное состояние натянутых нервов и сжатой пружины внутри. Напиваешься, чтобы притупить ощущение. Напиваешься вином, пластмассовыми улыбками в разговоре, гутаперчивым вниманием взгляда когда слушаешь, идеями, делами, дорогами, пустым потраченным временем, будто растратить его само по себе уже значит начать жить, бесконечными коридорами суеты опозданий. Напиваешься. Словами, которые будто бы пишешь, или читаешь, или видишь на экране. Ответами, «здравствуй-прощай-как дела-что-где-почему». Бесконечные разговоры с бесконечными лицами в бесконечно пустых ситуациях. Бесконечная глупость возведенная в ранг необходимости и бесконечная ненужность поступков. Господи, как же я хочу спать. Чтобы не просыпаться, не вздрагивать светом утра, а просто спать. Белка в колесе – все эти выборы похожи только на одно – белку в безумии перебирающую ступеньки лестницы всё быстрей и быстрей. Только лестница – это круг, а скорость ничего не меняет. И оно крутится независимо и незаметно, а маленькие лапы судорожно подергиваются. В этом так много жалости и так много жестокости. Даже не знаю чего больше. Все выборы в конечном счете сводятся только в одно – выбор скорости с которой будешь перебирать ступеньки. Каждая новая и каждая точно такая же как предыдущая. Бесконечный круг и бесконечный бег <...> «…Приходи домой и отвлекайся…» - обязательно. Когда у меня появится дом в котором я смогу отдыхать, утешаться, отвлекаться, забываться…забывать – я обязательно в него приду. Это будет первым что я сделаю – приду в мой дом и найду там себя. Только у меня такого дома нет. И не будет заметь. Мой дом это я, а всё остальное лишь стены привычные или не очень, удобные или не слишком, но стены. Не дом. Моим домом был черный зонт с жестким замком постоянно требующим крови. Только он давно выкинут и сомневаюсь что я узнала бы его сейчас даже если бы… И нового ничего нет. Всё это я знаю всегда. Просто иногда вопреки пониманию верю, а иногда уже не могу. Обольщаться иногда не могу, как бы не хотелось или думалось обратное. Ничего нового в этом нет. Каждый декабрь я впадаю в невозможность верить в выдуманные бредни. Кризис жанра. Если подумать и не спорить по определениям – кризис веры. Хотя какой к дьяволу кризис если нет ни одного основания. Так – мелкие трудности вечно переходного возраста. И вполне можно не напоминать мне мою несостоятельностью. Давно объявлена, признана, утверждена. Опыт вещь великая – не меняет сути дела, но учит не искать того чего нет. К каждому декабрю я прихожу пустым и свободным, просто в этом мне уже не хочется искать своего… Дома, слова, шага, времени. Знак вопроса подразумевается, но не уточняется в виду ненужности. «Приходи домой…» - я бы с радостью. Жаль, что не куда. Из трижды по семь картинок сегодня привиделись две. На одной был угол сведенных улиц уходящий за горизонт. Дома с пустыми глазами окон с черными провалами глубины на дне и брусчатка дороги сведенная в точку. Прямые линии с прямыми углами, обрывок неба треугольником и объемный камень дороги. И вдруг на переднем плане, как в палисаднике, синяя роза. Распушенная неприлично развязно, почему то яркая в этом спокойствии серого, неожиданно с наклоном, чтобы сердцевина алела изнутри. Синий алеющий изнутри – весьма странное определение для цвета. Багрянец синего. Багрянец выкрашенный в синий. На другой был человек выхваченный рисунком в полете. Он падал откуда-то и куда-то, но точно вниз о чем говорила траектория линий. Его окружала махровая бледность облаков, слишком плотных для реальности и ощутимых на глаз почти физически. Его лицо было закрыто спутанными длинными волосами и можно было лишь догадываться улыбается он или кричит. Но тело было расслабленным, с разомкнутыми замками связок и мышц. Лицом вниз, с распахнутыми как на кресте руками, открытыми ладонями словно воздух мог пружинить под кожей. Крест тела с обратным наклоном – голова была ниже тела на четверть дыхания. Странная такая картинка, без знаков и объяснений. Вот и думай, что несет с собой эта карта – выход ли или вход. А может просто безвременность падения где нет начала и конца. И оправлены были в золото рамки, с отмеченным краем начала отсчета. И смутные линии цифры названия не различимые на таком расстоянии. Но они были, цифры. У розы – одна, а у повешенного падением – две. Может быть шесть и семнадцать, только я не уверена. Слишком смутно и быстро сложились рубашкой вверх. А на рубашке ромбы, как коридор из поставленных друг на против друга зеркал. И глубокие ямы на дне этих перевернутых мыслью квадратов, словно там пряталось что-то не менее важное чем сами картинки. Словно дверь или вход в иное пространство. Уже без смыслов и знаков, неразделенное и полное страха… Хотелось – опасное, но эти бесконечные нанизывания слов бусинами на черную ленту неприятно щекотят и без того взведенные курками нервы. Ощутимо неприятно касаться реальности, даже мысленно, словно до мазута дотрагиваешься, и масленые следы растекаются под кожей горькими привкусами. И дергаешься как от удара, хотя удар был бы больше кстати и легче для восприятия. Третья – пустая комната в которой угадываешь стены заполненные предметами и вдруг как в горизонтальный провал унесенный стул с привязанным к спинке человеком. Такое противоречие – не прорисованная комната, вполне нормальная для реальности, и человек, если по отдельности вполне обычный, но почему то из другой картины, словно унесенная ветром карта из расклада в темную глубину. И свеча, слева, из угла, скорее отвлекая внимание, чтобы не различить что там происходит в глубине на сведенных вывернутыми руками линий. Номер девять возможно. А может быть все тринадцать. И призрак фигуры стоящей неподвижно не зрителем, но почти палачом. Ворохом спутанной ткани, а может быть саваном – отсюда невидно. И почти, потому что не ясно кто он, стоящий вне поля зрения, но ощутимо значительный своим молчанием… Так глупо и совершенно бессмысленно. То же мне – сюрреализм слов на белых листах мелким почерком. Это в картинах уместно, а словами несвязный бред с попытками придать форму. Совершенно не нужно и на песке, где следов не останется, лишь смазанный набросок чего-то что было чем-то, то так и осталось не проявленным. И запах опять настойчиво стучится не к месту и не во время. Запахи и мелодии – по ним узнаешь вернее чем по глазам. Глаза могут врать, лицо изменится, и только они, эти не разлинованные, не прописанные, вневременные константы дают узнать как карточки с именами и памятными значеньями с обратной стороны в линеечку и столбцами колонок… Невыносимо ничтожно ощущать себя вещью в руках у возможности быть. И видеть глупую белку символом лабиринта из лестниц. Только я ведь не белка. Мне хотелось бы в это верить. Знать что ты не, но не уметь быть не так. Как-то иначе, наверно хотелось бы, только тут не уверена. Впрочем не знаю в чем можно было бы быть уверенным чтобы надежно и без условий, всегда конечных и слишком произвольно меняющихся. Личность экспериментатора накладывает отпечаток на результат. На любом результате всегда есть отпечаток, только это иллюзия что тебя самого. На самом деле чего-то незримого и узнаваемого до ужаса так что закрываешь глаза и скорее догадываешься, но упрямо отказываешься назвать. <...>Фу. Гадость какая. Двадцать минут говоришь в рифму и дело не в том что бездарно и банально, как слезы, угрозы, морозы, а в том что навязчиво и фонтаном. Как если бы рвало переизбытком вина в организме. При чем записать не возможно в принципе – так быстро меняется набор бессмыслицы. Занимаешься какими-то глупостями, будто завтра имеет значения, или завтра будет иметь значения всё это. Я ж точно знаю что завтра – мне будет чертовски параллельно кто, где и зачем. Мне собственно всегда параллельно, точнее это я параллельна и только ради интереса и на спор с собой играю как если бы даже и внутри или на расстоянии руки, хоть далеко, но всё же вхожа в это высшее общество социума с его заботами о хлебе и зрелище. А мне собственно без разницы. Будет день будет и веревка. На каждый день своя веревка – то хлеба отсутствие, то чрезмерное зрелищ присутствие. А то и вовсе обидишься беспричинно и искренне за то что вообще и немыслимо чувством долга. А глаза потухшие. И зрачки это вовсе не душа, а заслонки чтобы скрыть бездну. Жаль что глупости. Хотелось бы вечности или на худой конец помешательства. А кстати от переизбытка осмысленно ненужного могу помешаться. В конец, сразу и целиком. Просто от наличия глупости не логичности. Или там просто глупости под грифом «главное делать не важно что и зачем». Помешиваюсь как варево ярости. И вдруг бах и взрываюсь минутой молчания матом. А с вида то не видно, так что вдвойне не приятно как не сообразность несоответствия. Так то вот. Как тухлое яйцо – пока лежит в сторонке даже надежды подает, но стоит температуру изменить как в раз гадость и грубость. Собственно мы и различаемся только намереньем. Кто-то там любил говорить, что это самое главное. То ли ошибка, то ли совсем наоборот. А мне без разницы важно что в точку. И жалеть меня не надо, тем более поддерживать. Это даже выглядит оскорбительным, как будто я капризничаю, а меня уговаривают. Только я то знаю, что правильно вижу, другое дело что совершенно не нужно. Не практично и никуда не ведет. Уж лучше чем-нибудь полезным заняться или забыться. Это без разницы – тут хоть секс, хоть домино, хоть поход в кино, всё едино. А жалеть – нет, конечно же как прелюдия к сексу было бы весьма забавно, но так чтобы по настоящему глупо и повода нет. Что меня жалеть – тут в пору о себе подумать, сам то там же и так же. И голову разрывает, она готова взорваться как яйцо в микроволновке, и не забывай что тухлое, так что дважды не приятно. Между прочим физика шестого класса – не совать что попало куда придется в надежде на результат заранее опровергнутый. И не забыть сколько мне лет, я то свои года подсчитываю как полоумный собиратель глупостей, а вполне можно и забыть. Например год скостить, или там пару веков отрубить. А оно опасно и вовсе даже не прагматично прекрасно. И да будет известно я ненавижу ложь особенно когда хочу напиться и дебош простой и понятный устроить. Тут главное в тему песни и настроению уместно. А то вечно всё не во время и тупо теряешься на ответный вопрос… мистицизм – это лучший способ латать дыры в не совместимости. Как компромисс с совестью только на изнанке эмоций. Так посмотришь – ну совершенно не правильно, а если вдруг неожиданно и совпадением то уже с тайным смыслом и потустороннем знанием. Нет, у меня точно сейчас что-то взорвется в голове. Нормальная человеческая голова просто не способна так болеть без отсутствия боли. Между прочим мозги боли не ощущают – там нет болевых центров, так что вполне допустима ситуация когда сидишь перед зеркалом с открытой крышкой черепа и ложечкой с вензелями из цветной глазури ешь собственный мозг. Медленно и с улыбкой. Ну о ее качестве говорить не будем это уже от обстоятельств и наличия зрителей зависит. Так вот впечатление взрывов с воронками и долгим эхом оглушения весьма сильное. И контузия с ударенным о стенки плетеной корзинки мячом весьма реальна. По ощущениям, но их точность всегда ставилась под сомнения так что может быть и так, а может и совсем иначе. И про ударенный мозг это я не придумала. Как-то читала что есть сотрясение, а есть ушиб. Вот это наш случай – на мозг ушибленный. С гематомой поперек рассудка с вытекающими через ноздри мыслями. Почти утопленник только насухо. Дикое искушение выпить успокоительных. Только не буду, а то и правда успокоюсь и стану на медленно охлаждаться в виду потухшего огня лихорадки. А мне холод противопоказан – вызывает ностальгическую амнезию и может перейти в дерматит эмоций. Стану опасна для себя и общества. Не прилично право и весьма вульгарно. Было бы удачным затолкать себя в кровать и уговорить поспать. Посулами и угрозой наказания утром или днем в зависимости от того когда и в каком виде.

6 декабря 15.56
Бывают дни наполненные исключительно неудовлетворенностью. По любому поводу и без всяких причин. Именно тот самый случай. Время тянется зловредно медленно и глупо хихикает над попытками ускорить процесс секундоизвержения. Смутное чувство неудовлетворенности. Смутное потому что совершенно не ясно, что же должно быть, чтобы было иначе. Рассеянно перебираешь мысли, но ни одна не внушает влечения. Какое-то вечное ожидание ценой в один день. Готов на всё, но совершенно не представляешь на что именно. И собственно желаний тоже нет, лишь надежда на вероятность, что активность изменит ситуацию. И полное не желание делать что-то самому. Почти невозможность. Уйти в спячку и проснуться в сезон дождей, когда ветер будет пахнуть тоской, а солнце утонет в пепле треснувшего зеркала неба… Меланхолическая лень. Ленивая меланхолия. Уснуть и проснуться в аду. По крайней мере там будет не так безнадежно тихо как здесь. Тихо – ни тебе интереса, ни тебе эмоций, ни тебе ощущений. Безразлично равноценно и равнозначно. Ленивая меланхолия, хандра с элементами триллера. Мне тошно, но это совершенно не то же самое, что тоска. Тоска это разрубленная грудина и насаженные на вертел легкие. Это скручивающиеся в жгут внутренности и бросающие на колени спазмы. Это вовсе не то же самое. Тут другое и совершенно не излечимое. Потеря радости вследствие анестезии сознания. Бесконечно тошно и раздражающе возможно. Это даже не надо терпеть – собственно ничего и нет. Так – усилившаяся отстраненность лишенная логического конца. Идеально подошел бы пасьянс. Стол, накрытый темно зеленой бархатной скатертью с кисточками по краям и парочка колод крохотных карт. И грубый подсвечник с потеками воска. И, оставляющий масляные следы, стакан с тяжелым вином. Меланхолия – задумчивая тоска пресыщения. Смертельная скука бесчувствия. Скучающая мрачность бездеятельности мыслей. Утомительное однообразие впечатлений, притупленный вкус и апатия растянутым временем внутри сузившегося до черной точки зрачков пространства. И бесконечная лень. Говорить, двигаться, глубоко дышать, делать и быть. И, кажется, правая рука существует отдельно от тела. Как она может писать, если тело в расслабленной неподвижности каменеет? Джин – английское средство от сплина. Любовь – французское лекарство от тоски. Итальянец предпочел бы ревность, испанец – убийство. Мне же убийство кажется эффективней, джин практичнее, а любовь обстоятельней. Но выбирать средство в отсутствии цели требует слишком много усилий. Да и не хочется. Выздоровления. Главное же, что ни к чему не относишься серьезно. Как игра или роль захватившая целиком. Не обременяемая серьезностью тоска – ее Величество Меланхолия во всем великолепии безвыходности… И всё это бред и глупость. Даже я это понимаю. Только вот в чем штука – серость мне угнетает душу. При условии, что эта масляная субстанция с ворохом отдельных картинок, условно-абстрактно душой или чем-то подобным. И для чего-то строчки, словно взаправду хочешь лечиться. Или хотя бы притворится больным с возможностью ремиссии через посредство лекарства. Только все это лишь точки. Пустые как сны и картины. И театр – ну зачем он мне сдался? Смотреть на кривляний потуги? Мне б лучше стаканами джина, или выдохом сигарету. И может быть деву наивно-юную, только не надо премудростей жизни мне открывать ненароком – мне своих бы сглотнуть, чтобы не вырвало желчью. Ерунда – тоска, скука и бесконечная глупость мысли. Я дурак и всё еще ищу человека, жаль что сам давно упрямая мерзость. А было бы славно вдруг найти вопреки обстоятельствам памяти жизни. Или хотя бы увидеть, чтоб удивиться и пасть в преклонении ниц. Как чесотка, как зуд на сознании – это ленная страсть к погребению заживо. Мне б рулетку сюда, револьверную, чтоб на практике, а не словами. Но, увы – пистолеты пропиты еще в прошлом веке седеющем, да и руки дрожат уверенно каждым вечером собирая патроны сомнений в необходимости… Черт. Как тошно то. Не тоскливо, но тошнотворно и просто. Слишком запущено и по привычке понятно. Господи, что ж со мной окаянным то? Скучающим выстрелом в грудь беспричинность бессмысленности. Тоскливая скука бессмысленных выкриков наугад по восприятию. Скучающая тоска бессмыслия. Равнодушно цикуты бы залпом, чтобы четки из тиса в пыль разломились сквозь пальцы. Но где ж её, в этой глуши бездорожья? Циничный и старый. Усталостью утомленный. Давно потерявший вину и трепетность чувства. Наивной дерзости бы – это было б знаменьем. В крайнем случае откровением года. Тишина и бескрайняя лень в мирозданье и в центре плывешь как первопричина. Словно воздух отравленным стилом на легких пишет мрачные настроенья. Напиться бы с горя и выпить море. Или разбойником на дорогу удачу за хвост и в гриву. А может покоя. Или там сан на себя принять и закончить сомнения в выборе нужных дверей когда стены не разлинованы даже на вход… Пишешь какой-то бред, чтобы хоть как-то отвлечься. Дела делаешь нехотя и беспечно, почти одолжением долгу и слишком свободно, от смысла, сути и пользы. Тоскливо в окне ищешь симптомы тоски, но находишь лишь отражения улиц, чуждых и смутно знакомых. Мучительно думаешь ни о чем мрачно и глухо. Словно с внутренним эхом ведешь диалог по поводу приговора. Вспоминаешь утренний сон, в котором был мир, где беспечность стала причиной войны и всеобщей кончины. Слушаешь гул разговоров и словно вздыхаешь, но как-то тихо и спорно. Всё слишком знакомо, чтобы ныть о разбитых коленках мечты и повешенном духе надежды. Это привычный расклад безнадежности скуки. Отвращения к суете, необходимости думать. Желание спать наяву и проснуться свободным, от вечной потребности в шумных глотках из бокала природы, что только кажется воздухом, а на деле источник сомнений. И голова, словно оловом через дыру в подсознанье, и странная смутность пепельной бледностью на щеках у сознанья. Обескровленность восприятия жизни и потребность в острых предметах. И в запахах резко соленых на полотнищах ветра. Обездвиженность мыслей и дикая обесцвеченность рифмы. Потерянный вкус, анестезия подкожно на точки вдохов-выдохов ощущений… Поговорить бы. Только не с кем и не о чем. И слишком просто лечить болезнь разговором. Что тут сказать? «Всё плохо» - так ведь хорошо. Просто бесцветно. И разве решишь уравненье судьбы укором наглядных споров? И примеры из жизни великих и не очень актеров тоже не слишком подходят для убежденья позором. Поговорить бы – но телефон видится монстром, который пьет из души слова лживостью голоса. Сказать – «тут вот беда». Только тут не беда, это нечто сродни запорам. Только в душе и скорее забором, закрывшим от мыслей цветные узоры моментов. Внутренняя немота убивает. Бесплодностью разговоров и чередой внутренних монологов. Тяжелых и монолитных, словно груда камней на могильном кургане. И в ушах постоянный звон от несказанных слов, а усталость от вечных «если бы» вместо мы, татуировкой по векам в виде ощеривших пасти драконов. И словно вором, укравшим сокровище экзистенции, угрюмый разрез вместо губ и торопишься вскоре домой. Словно там не брикет холодных котлет, а тепло очага и радостный гомон. Да и разве в котлетах дело, если на стенах тлен и сквозняк в коридорах? Поговорить бы. Послушать с улыбкой о балконах с геранью и наивности веры. Только молчу – как-то не хочется из пустого в порожнее переливать репликами из сонета. Тем более здесь, в этой обители скорби, не болезненной, нет, скорее вялой и влажной. Как прокисший компот из полусгнившей черешни. Как-то не хочется молчанием через звучание голоса. Поговорить бы. Только где этот город, в котором бы море и чайки в ладони на отзвуки горя? Или хотя бы подъезд, в который хотелось б вернуться, чтобы найти себя окрыленного легкостью неискушенности? Поговорить бы. Только не кому и беспредметно уже не знакомо. Это так – по тематике, пошлым веером карт из набивших оскомину истин, так – можно, но слишком легко. А так чтоб с феерическим блеском в глазах, откровенья истомой, так уже не кому. Себя бы найти, а потом бы кидаться на скалы в поисках жертвенной радости разделенных отрезков на вечности. Поговорить бы. Только не с кем и не кому… Сумеречное состояние сознания. Состояние сумерек внутри. Промежуток между утром и ночью, разрыв времени при уплотнении пространства и всё это внутри без прикрас и кокетства. Сумерки – это сгустившийся туман с липкими всхлипами отдаленным эхом чужого голоса и потеря видимости вдруг обозначившейся близорукостью ощущений. И почти хочется, чтобы кто-то сказал, что было прекрасно и так что трудно поверить что всё это только сама без подсказки со стороны. Только от этого ничего не изменится – можно гладить меня по плечу, только вот чувствительность рухнула куда-то за грань допустимого и проще было бы греть мраморную плиту в надежде услышать реакцию. И скорее склоняешься к алым поперечным полосам на стены и пол внахлест, не произвольно и остатками, так чтобы предрешенностью завтра и отсеченным вчера. Разрушенным выбором мысли. А может банальным холодом вен и распахнутой бездной зрачков кошачьего взгляда. Лишь бы тишина перестала быть эшафотом, на котором стоишь на табуретке под ликующий гомон толпы из твоих же собственных лиц спрессованных в одну линию взгляда. Стать палачом для баланса отсутствия жертвы. А во сне мне снился чужой апокалипсис. Мальчик наивно принял чужую судьбу и разрушил весь мир. Я писала сценарий по чужой книге, где главным выбором было не помнить что было потом. И там было платье, которое он помнил как самое светлое чудо и обрывки человеческих тел на обгорелой земле с застывшими комьями лавы. Славный такой сон. Странный и детально подробный. Его пробужденье и картина тотального разрушенья. Мы сходно проснулись – в ужасе от необходимости помнить, что было потом, когда всё что случилось до взрыва растаяло сном. Напряженность внутри, не находящая выхода. Не истеричность, отнюдь. Лишь напряженность сомнительного ожиданья вердикта. И с утра подумалось о горгулье – той разнице между там и сейчас. Живые птицы мелкой дробью пульса полета, а мертвые камнем скорее по стенам вопреки обстоятельствам притяжения. Диагональю, не вниз, но и не вверх, а так – параллельно и небу и даже земле. И не скажешь что падаешь, но и летать не возможно и проще всего сгорбившись на парапете вяло следить за изломом бровей облаков под пристальным взглядом ветра. Ворчливо и вяло, безумным бормотанием заезженной пластинки забытых эмоций… Отсрочка на выстрел. Отложенный приговор до призыва на сцену. Отточенность нерожденных желаний при вялой агонии мыслей. И словно наградой пронзительность звуков и тонкие слепки с мелодий. И длинное эхо высоты звука при полном отсутствии слуха. Скорбным конвоем уводят твоих же собратьев по телу – память об руку с чуткостью пальцев и сгорбленным карликом знание в ссылку на вечно как кажется в этом молчаливом безвременьи меланхолической притупленности… Анфилады покоев готичных соборов из пустого рассудка почти утешеньем в пыли ностальгии паутиной забвенья. И вдруг неожиданно остро пронзает величием красоты одиночества – органичностью стройного, бесконечно прекрасного, ужасающего безграничностью выборов, словно вдруг пред глазами разверзлась вселенная, где галактики сплетались в объятия и новорожденные звезды ликом святых кричали о величии вечности. И так смешно и нелепо было думать о грошовых проблемах ограниченной мыслями жизни и вспоминать о суетной мелочи этих прыжков на квадраты разбитого времени, разделенного ограниченным восприятием памяти. Так смешно было помнить вереницу событий и смыслов рядом с этим созвучием ритма, будто сердце вложили в ладони открыв безраздельность момента скрытую в отсутствии мысли. Пустой сосуд наполняется вечностью так же легко как дыхание жизнью… И почему то «ю» протяжными всхлипами набираешь за место точек. Будто мог бы искать или звать в отсутствии смысла. Почти символом лживостью признаний перед ужасом безысходности. И удивленно беседуешь о мелочах создавая эффект камертона. И со стороны удивляешься, как спокоен и нежен, внимателен чуткостью и случайно рассеян. Так странно видеть два зеркала напротив друг друга в одном из которых ты без грима и характерной нахальности позерства и роли, а в другом маской допустимого и приемлемого.

любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

P.S.
Главное без вопросов и мнений - реакция упростилась до жесткости.
26 ноября 22.54
На ощупь находишь клавиши, слепо в музыку тычась обветренным слухом в последнем прибежище. И по памяти вспоминаешь забытые в буднях молитвы. Собираешь осколки из мыслей почти удивляясь, что склеить их проще чем дни. Моя сумка забита обрывками фраз из неровного почерка по разорванным в листья блокнотам. Клочки из бумаги с судорожным стаккато неловких пальцев, забывших как нужно писать. Как прописи в первом классе, с той лишь разницей что теперь выводишь не каллиграфию букв, но символику мыслей. Сбиваешься, тысячу раз выводишь сначала и снова бросаешь скомканным смыслом. Я пишу их когда мне не хочется говорить, когда невозможно молчать от стальных спиралей в висках. Когда говорить невозможно, но в тишине слишком слышен надрыв в беззвучии голоса. На бумагу выкладываешь, выстраиваешь, выписываешь. Выплеснуть на бумагу - проще чем кажется, труднее потом прочитать и понять этот чуждый язык чересполосицы мыслей, когда строчки срываются с пальцев дыханием в зимнюю ночь на морозе, стылыми каплями в разводах из соли и горечи. Легко удается знаками объясняться когда Рубикон усталости пройден. Просто киваешь, через раз улыбаешься, в крайнем случае взмах нервных пальцев со следами ногтей по сетке рисунка костей. Нервные руки похожи рисунком на ветки деревьев обтянутых кожей – словно урок анатомии изучаешь на практике. Будто веер из тонкого шелка с игрой сочленений каркаса – механический танец мельчайших деталей чуть прикрытый тканью, прозрачной для формы. Это так похоже на внутренний мир состояний – сухое дерево оббитое призрачным шелком изгибается в жутких гримасах едва различимых под кожным покровом. Если пустынную землю с единственным деревом в драпировке из черного с порывами ветра пронзительно острого. По границе изломов заметно движение, когда ткань трещит и почти поддается порезами стрелок упущенных нитей и почти незаметно на дне пузыря набухающего запутавшимися в складках порывами. Есть дни полные безумия так отчетливо, что стирается грань понимания – удивление перетекает в последнюю стадию шока спрессовываясь с единственным желанием разорвать бумажные декорации. Угнездилось в сознании – оберточная бумага с нарисованным днем, искаженным, уродливым и нереальным, нужно лишь дотянуться чтобы сорвать этот занавес, разорвать упаковку добравшись до сути. Только почему то никак не сдирается – видишь бумагу с фальшивыми красками, но дотянуться не можешь. И почти обиженно хмуришься упорно пытаясь зайти за спину реальности, чтобы сорвать эту отвратительную маску. Но она всегда опережает на шаг, на секунду, на вечность и ты снова стоишь перед зеркалом остатками самообладания пытаясь понять чье искажение кривляется в глубине. Даже мелочи – телефон вдруг взбесившийся бредом ответов, сообщения со странными знаками так что думаешь о припадке безумия на том конце провода, письма с вопросами выстроенных в ряд будто фразы, так что пугаешься междустрочья где прячутся истины, разговоры покрытые войлоком однонаправленности, странные просьбы и плотное марево ярости разлитой в воздухе слишком отчетливо, гнев без причинный и слишком направленный, чуткость чужая, бессмысленно глупая, странные запахи, вдруг обострившие обоняние, техника вдруг ополоумевшая разорванным кругом причин и следствий, книги отказывающиеся открываться на нужных страницах. Мелочи. Даже мелочи безумными всхлипами чьей-то истерики. У бога истерика, а ты вдруг оказываешься вблизи эпицентра разорванных линий и они хлещут оголенными проводами слепо и жалобно, оставляя ожоги и всполохи немоты на сетчатке. И время теряется – просто ломается таймер внутри и дурным сном каждое утро в котором все дни одинаково смутные, без разметки на память и понимание. Время теряется комкая расстояния между вздохами. И тридцать шесть вдруг становится лихорадкой с беспамятством, огненной кожей над кипящей кровью. На 35 – почти облегчение, с мертвой бледностью тридцати четырех и порывами судорог пульса. На ощупь находишь мелодию и раскрытой ладонью через стекло прикасаешься точно в след оставленный пальцами с той стороны. По памяти ощущение восстанавливаешь, выстраиваешь нота за нотой, чувствуя лишь холод потерянности.
Собираешь фрагменты тщательно, но равнодушно, безлично, почти суеверием или просто для добавления. Пополнить коллекцию которую еще месяц назад твердо решил выкинуть. Собираешь, а потом вдруг раз – и решаешь как минимум упорядочить, а может и совсем бросить в сторону. Отбираешь и вдруг пожимаешь плечами и на полуфразе уходишь.

И мне вдруг подумалось: «какой пустой, глупый и тяжелый день был сегодня». День всех святых прошедший двойную декомпрессию. Постановка пьесы в которой главное не роль, а участие. Кто не спрятался – я не виноват. Поиски следует отложить до лучших времен. Простые факты: одна истерика (за моей спиной по счастливой случайности в виду моей прозорливости помноженной на запах хищника с бычьим упрямством в довесок), одна проявленная фобия с душераздирающими криками и запрыгиванием на стол, одно мелкое ранение с последующими стонами, два приступа климакса наложенных друг на друга (у лиц обоего пола, но сходного возраста, с абсолютно энциклопедической симптоматикой и в потрясающе наглядном виде), одна мания величия (картинно убогая и смешная), одно проявление вандализма (исключительно дурного тона), одна игра в пионерский лагерь, одно клоунское выступление (не выдержало никакой критики в виду плохой подготовки и заикания), одна попытка сымитировать буйнопомешанного (отвергнутая мной за недостоверность), одно обвинение в излишней грамотности (слово релаксация брошенное мной небрежно, чтобы не говорить долго на совершенно бессмысленную тему вызвало обморок и лепетание о компьютерах, которые развращают истинного человека «слишком умными» определениями), одна инсинуация достойная быть заявленной в суде (один из компьютеров был обвинен в дурном характере, склочной натуре и вредоносном отношении к женщинам), одно чудо технического прогресса (электронные письма оказывается приносят через неделю, и штемпель о дате ставится только по получении, но никак не написании), один штраф (встречная полоса и служитель фемиды с жезлом Гермеса и умением скрываться в сумерках) и прочее, прочее, прочее. Были явлены все виды отклонений, заболеваний и состояний. Были разыграны все основные сценарии недопустимого поведения в обществе. За этот день я: объясняла, увещевала, ставила на место, приводила в сознание, оказывала первую помощь, возвращала на землю, напоминала о том, что вообще нельзя было забывать, объясняла, объясняла подробно, объясняла с примерами, провела сеанс освобождения заложников, использовала технику нлп, игнорировала, была терпеливой, снисходительной, спокойной. И все это не отрываясь от основной работы. День Полоумных, полу_умных. Если дипломатично – лиц с ослабленным интеллектом. День когда сумасшедший оказывается единственным нормальным среди буйствующих идиотов. И я подумала: «боже мой, как же за сегодня я устала от вас». Мир на девяносто процентов состоит из … И я вычеркиваю окончание фразы понимая, что удивление равно как и нетерпимость мне не к лицу. Хотя бы потому что никуда не ведут и мешают сосредоточится на действительно важном. День проверки на уверенность. В собственных основаниях…. Любое безумие рано или поздно заканчивается, обычный рабочий момент, просто приступ клаустрофобии в крохотном отрезке мира. Ничего страшного, но крайне утомительно. Силы покидают на глазах – возносятся к небу фимиамом сигаретного дыма и предстают пред ликом святых. Им будет поставлен памятник в том круге рая который сознан специально для них. Вернись, любовь моя, я всё прощу. Но они машут мне ладошками и обещают писать как-нибудь в следующем месяце. Lacrimosa – Requiem. Я выбираю их исключительно за ауру отрешенности. И в очередной раз радуюсь, что слышу лишь мелодию – слова сейчас мне не нужны особенно сильно. Только последовательный набор ступеней звука, длинное эхо затихающими шагами и торжественная невозмутимость. Изысканная выверенность шагов в театре масок. Никаких лиц, резких движений и слов. Пантомима отточенных ритмов. Погруженная в мрак сцена, факелы, балахоны скрывающие все кроме кистей рук, широкие мазки шагов церемонии и затаенное дыхание зала в полном молчании. На одном вдохе короткими глотками сливающихся в один длинный. Начало божественно, финал символичен. И ради бога не говорите мне значение слов – я не хочу портить себе ощущение музыки… Мои плечи расслабляются и тугой узел сведенных спонтанным, не направленным раздражением распускается сам по себе. Стекает по позвоночнику призраком электрического разряда и выдыхается подобием улыбки. Стирается выражение – лицевые мышцы пропитывает парафином и гримасы положенных к случаю лиц становятся чистым шаблоном. К Einsanmkeit мне уже почти удается улыбка, слабая, отзываясь трещинами на коже, заметная лишь внутри, но всё же живая. Ускоренный курс реабилитации, освобождения от жизни, что по определению есть самый страшный и самый безумный кошмар лишенный всякого смысла. Усиленный курс само_уверенности, закрывания окон себя от душного запаха снов названных в насмешку реальностью. На Alles Luge я счастлив как бог только что принявший решение об апокалипсисе – ошибки нужно устранять даже если мучительно жалко потерянного времени. Если бы я была бог в этой жизни, то мир был бы приговорен. К ритуальному повешенью и бытовой гильотине. Но я всего лишь… Я? Усмешка придется точно на Diener Eines Geistes. Кем бы мы не являлись. И я выбираю уединение бесконечного наплевательства… Как же всё-таки хорошо, что даже десять лет усиленного изучения не смогло преодолеть мое не желание знать языков кроме данного в детстве и принятому по наивности. Самое замечательное когда находишься в стране чужого языка – это так, в тему, но косвенно. Исключительно приятные ощущения. Все вокруг что-то лопочут, гримасничают, а ты наслаждаешься тишиной. То что ты не можешь разделить на знаки перестает быть информацией. Нет информации – нет отторжения глупости. Дураков вокруг много, но если они лишены возможности говорить с тобой их начинаешь почти любить…. Crucifixio – совершенство гармонии, умиротворенность заброшенного кладбища со стертыми надписями на надгробьях. Сдержанная умиротворенность с достойными манерами. И кожа перестает гореть лихорадкой. Я яростно не люблю двух вещей – дураков и замкнутые помещения полные дурно воспитанных детей. Они вызывают аллергию классическую в виде крапивницы. Так и хочется щекой к холодному камню мрамора надгробья под ногами ангела с отбитыми крыльями. Впрочем мои ледяные пальцы тоже весьма не плохо подходят. К Versuchung я чувствую себя почти довольной, «почти» лишь потому что в полголоса. Не по окраске, лишь по громкости. Вот если бы у меня не было меня мне было бы сегодня значительно хуже. А так ничего, вполне успешно, опять же прогрессивно при всей деконструктивности отношения. Нам было странно, но вместе мы отстояли право на собственное мнение даже перед удивлением. Сомкнуть ряды, приготовится. Ощерится прочно утопленными в глинистую почву копьями и кони не смогут остановится, незащищенными животами на сталь, вспарывая собственным весом. И всего то нужно – ахимса, не вмешательство активное, уверенное. Но всё же чуть-чуть задерживаешься на картинке с вывороченными внутренностями. Мечтательно улыбаешься и быстрым взглядом, успев выхватить детали отказываешься. Вчера мы дали себе слово пройти еще два шага, просто ради спора – выигравший заказывает марку шампанского. Распивать будем оба так что результат не играет роли. Die Strasse Der Zeit – безмолвие, полный отказ от точечных смыслов, отрезки сливаются в линию и смыкаются в круг. Дырявым бокалом легко зачерпывать время. Возносишься в пропасть, падаешь в небеса – в зеркале сто слоев слюды и шесть плоскостей вечности. А свет долетая до края вселенной отражается назад, рисуя иллюзию бесконечности. Между прочим доказано и заверено подписью бога. Пятиугольники собранные в полую сферу - границы сознания спрятаны в прямых линиях. И на финал – Sanctus. Sancte deorum – это совершенство законченности. Сотворенье мира, греческая трагедия и костер инквизиции в одном. Абсолютная исполненность линий. Театральная созерцательность – изнутри заполняет и ничего больше не остается.
Немного преувеличенно, но черт возьми – изящно до безобразия. Так что искус взглянуть на текст победил благоразумие.

Перебрав всю имеющуюся в наличии информации ржу - мысль дня: скромнее, Ларочка, скромнее надо быть. Как бы то ни было - без сожалений, хоть на прошлое, хоть на будущее. И собственно ничего не меняет, просто по носу щелчком, хоть и нежно, но весьма и весьма ощутимо. Скромнее и на полтона тише.

Девид Сильван - Weathered Wall, The Scent of Magnolia, Blackwater, Ride, Heartbeat (Tainai Kaiki II). Последние две особенно. Видишь? Даже при совпадении получается не совпадение. Забавно, да?-))
Снееееееееег. Подняв голову видеть старого друга – ладони северного ветра полные белого пуха. Определенно – сейчас стоит мое время.
Мелодия. Отстраненная, для меня слишком чужая и не знакомая, слишком в себе без проникновения. Бесконтактный секс мыслительного ряда ассоциаций. Не втягивает в себя, не разрывает сознание, лишь удивительно гармоничным фоном накладывается, как драпировка на стены и что-то меняется, не уловимо, мягко, медленно. Мелодия – без водоворотов страстности, но бездонным колодцем. Лист сорванный ветром – там, на улице. Ветер рваными всполохами, яростно бросает колючие горошины в черное небо и вдруг сорванный с дерева лист мягко планирует, скользит по витым шнурам веера снега. Это самое близкое и по случайности наглядное определение – фон, независимый, замкнутый на себе и вдруг начинаешь планировать, скользить по своей собственной линии, без суеты и без опоздания, ровно так как нужно… Чужое безумие нужно, чтобы излечиться от своего. Мне стало почти понятно почему, только ощущение отпрянуло резким выдохом назад и раскрытая ладонь лишилась партнера. Одернутые пальцы понимания – мгновенный контакт и снова тишина пустой ладони. Мелодия, густой вкус сигарет – неожиданно тяжелый, словно и не было этих лет перехода на легкие и неожиданно равновесие. Просто уже есть, уже пришло, уже здесь. Не в процессе, но уже в наличии. Сегодня нарисовала старшие арканы, получилась 21 карта, образы еще сырые, но исключительно реальные. Их образы, символы я нашла еще прошлой зимой. Образы – внешние данные, привычки – хмурится, нервно кусать губы или механически полукруг запястьем рисовать – оттенки голоса, наконец цветовое решение. Обрели лица, облачились в плоть и стали реальными при всей своей эфемерности. Удивительно, но выяснилось что их 21 – выписывала по именам в блокнот и обнаружилось что так много. Полный набор старших арканов, не хватает только нулевой карты, но думаю ее рисунок проявит себя со временем. А пока белый глянец без линий. Два года – скоро будет два года с точки отсчета. И всё что было тогда стирается даже в памяти, что уж говорить об ощущениях. Другая жизнь, совершенно иная. Нужно было прожить каждого по отдельности, чтобы карты сложились в одну целую. Процесс еще не окончен, но и время еще есть. Освобождение – выбрасываю старые письма, старые фотографии, старые правила выбора. Разбираю и потихоньку выбрасываю, неторопливо, без лихорадочной ярости, спокойно, совершенно спокойно и насмешливо отстраненно. Это всё было так давно и с кем-то другим. Фотографии – снимки памяти, реальных я никогда не хранила, даже тогда как-то уверенно отказывалась от совместных снимках «на память», а теперь стираю и с памяти. Письма – не всегда настоящие, строчками, чаще осколками старых разговоров, рубцами, шрамами – и не в значении боли, лишь следом по коже, просто как напоминание лишенное воспоминаний. И противоречия в этом нет – шрамы лишены информации, они напоминают что было некое событие, но если нет памяти то сохранился лишь след, отпечаток ступней вместо человека. И умом понимаешь что человек был должен был быть, раз следы остались значит должен был иметься в наличии, но видишь только следы в лучшем случае четкие. Правила выбора – привыкаешь реагировать определенным образом, сначала это вроде бы актуально и уместно, но потом превращается в механическую аллергию. Привычно опираешься на аксиомы, которые давно потеряли значимость, лишились абсолютной правильности и точности. Привычно выбираешь то что нравится, и список вкусов и предпочтений уже лежит в кармане, ты забываешь его проверять и доверяешь этой никчемной бумажке не глядя, не вслушиваясь, не ощущая. Привычное знание кого и в какой ситуации выпустить на авансцену и это становится поставленной пьесой, не дель-арте, когда свободой импровизации, без жестких рамок каркаса сюжета, но оттенками настроения. В общем, выбрасываю. Снимаю грунтовку с холста осторожными, без нажима, движеньями кисти. Я учусь заново молчать, заново говорить, учусь случайности в противовес привычной и свойственной изначально… Снегом счастлива, возвращением ветра – всё так как должно было бы быть если бы я рисовала реальность. Мягко, без истерии надрыва счастлива, с ощущением сопричастности. И дело не в мании величия, лишь ощущение близости, словно вышел из твоих рук и связь продолжает держаться не смотря на разрывы во времени. И насмешливо исправляешь ошибки в своих же решениях, насмешливо будто не ты упрямо не видел развилки, терпеливо словно тот другой зависит от времени которым распоряжаешься ты, с нежностью как к другому, чуждому, но в родстве и внутренним сходством. И при этом ты только ты и один, без разделения, просто параллельными линиями. Погоня за быком продолжается, но виден только хвост с привязанной черной лентой, глупой на это черном хвосте хлещущим по бокам отгоняя назойливых белых мух. Он ходит кругами по пастбищу, но ты всё равно не можешь его догнать, всегда опаздываешь или спотыкаешься и опускаешь глаза на вдруг появившееся под ногами препятствие. И остается только сесть в центре и ждать когда он сам придет к тебе. Или не придет. Только из центра это не важно потому что, остановившись легко растворятся зеленью и смеяться когда птицы спутают твое тело с деревом. Двенадцать шагов, так кажется? Я бы сказал – все тринадцать и пройдена лишь половина. Шесть в периоде каноническим символом расплывается каплями на стекле – там идет снег, раскрытым веером ветра испещренного белыми точками снега. Он похож на распушенную кисточку хвоста, если нарисовать ее на рисовой бумаге точками не соединив их в единую линию.
P.S. лошади и повозки, их трудно расставлять по порядку, они стоят параллельно, взглядом на запад и трудно понять кто впереди, а кто отстает на полшага.

«Мне бесконечно скучно…» (с) Мне бесконечно скучно жить в этой глуши, не принадлежать себе и слышать только о холерах и поносах, и читать только о холерах и думать только о холерах, и вздрагивать заслышав собак* изуродованная, но на память. Иногда безумно раздражает низкое качество и высокое количество лицемерия. Читаешь, читаешь, читаешь и каждое слово убеждает в изначальном принципе. Слушаешь, слушаешь, слушаешь, искренне пытаешься понять и каждое слово напоминает основное правило. Смотришь, вглядываешься, всматриваешься, отказавшись от предубеждения, внимательно, чутко, тщательно, но опять выводит на линии единственной истины. Там нечего ловить. Точнее поймать. Ничего ты там не поймаешь. И в очередной раз озаряет – это и есть мазохизм, вживаться, переступая через брезгливость, отворачиваясь от физического неприятия, чтобы глотать тошнотворную мерзость внешнего точно зная что в результате вырвет. Меня забавляет эта настойчивое желание убедиться еще раз. Что всё именно так, а не иначе. Так как знал с самого начала (что и есть проклятье) и что результат не зависит от методов. И особенно в исключениях, которые на самом деле и не исключения во все если начинать с начала… Я люблю тебя за то, что рядом с тобой мне легко выбирать себя из вереницы значений и просто быть. Без относительно и объяснений. В этом я обезьянничаю – вывожу свою формулу из не мной заданных параметров. Впрочем это не так важно. Всё не важно если начинать с истоков. Тут на днях мне подумалось – я крайне редко подпускаю людей к себе. Это вот если просто и без подробностей, так чтобы на самом деле и близко. Хорошо умею держать дистанцию, и этих отметок так много, что со стороны почти не возможно увидеть момент за которым расстояние становится минимальным. Для меня, как я это вижу. За последние десять лет – ну годом больше, годом меньше не так важно – только один человек удостоился сомнительной чести подойти на отметку «в пределах касания». Только один. Не так, чтобы видеть меня без грима, без него я обхожусь чаще чем может показаться, и не так чтобы видеть без маски – это тоже не определяющий нюанс и доступен многим. Но так чтобы видеть меня в процессе мутаций, в переломные моменты между, между состояниями, личностями и гранями. Один был допущен в покои с правом не преклонять колен и один был допущен на вторую отметку, там где видны все стороны. Собственно и разница между этими двумя положениями лишь в одном – динамика. В динамике – это контакт первой степени, в статике – второй. Позиции близкие, но не единые. Забавно. Только двое. Еще более забавно если знать детали – мужчина на первой линии и женщина на второй, было бы логичнее если бы было наоборот. Что в очередной раз подтверждает правило не судить по обстоятельствам формы в противовес внутренних акцентов… Это так, к слову. День закончился диаграммой – все выборы отношений сводятся в итоге к двум зеркальным линиям. На одной периоды покоя взрываются резкой болью, на другой длительные периоды мучительной невозможности завершаются гневом, пики и спады чередуются сокращая расстояние. При чем первая линия постоянно расширяется, а вторая наоборот, сокращается. И каждая отражает другую, отзываясь на изменения. И при этом совершенно не важно какая из них ведущая – реальная или лишь возможная.
И я сравниваю, не решительно и увлеченно, а так, ненароком, скользя, не пытаясь видеть ответ. Итоги – это один из способов подвести черту под той, уже завершенной жизнью. И сравнения выходят всегда в пользу тебя. Даже странно что без исключений на мелочи. А завтра забуду, так что не стоит напоминать об уродстве сравнений, тем более больше от удивления то ли однообразием моего опыта, упрямостью выбора собственных линий поведения, то ли именно этим конкретным моментом. Есть в этом что-то, при всей пошлости, но всё-таки есть что-то родственное восхищению. И забуду – легко забываются мысли, потому что по определению все не нужные и смешные. Это как перевернутое озеро и брошенный камень. Озеро – это сознание, камень – мысль и она разрывает гладь чтобы растворится в небе, а озеро замолкает кругами и снова чистой нетронутой рябью поверхностью, без памяти и сожалений. И останется лишь ощущения, они скапливаются каплями испарений на стенках сосуда и собираются на дне. Мне нравится думать о тебе, пусть только на этот момент растянутый двумя днями, просто думать, без относительно и решительно за ощущением которое при этом рождается. Что-то густое и томительное, медленное и немного болезненное, странное, спиралью чуть слева от центра. Смешно так – будто что-то там сжимается в комок и гулко вибрирует отзываясь волнами через прутья ребер и длинным эхом собирает гармошкой дыхание. Не пронзительно, нет. Густым грозовым облаком, напряженным расслабленностью. Как-то так, приблизительно.
Странно (думаю тут витками спирали) – мы удивительно разные, если в целом и частности, вот только детали… Детали так точно ложатся словно общей тетрадью узнали руководство по правилам боя в пограничных условиях сна… Это всё лирика, навязчивый бег ассоциаций и буквальных метафор сложенных в ряд. А если серьезно меня умиляет – мы так успешно учим друг друга «как надо», так удивительно просто и кажется с радостью учимся так чтобы «правильно» словно именно этого ждали в веренице усталости дня… Мне смешно – сбивается ритма дыхание и выводятся вульгарные пошлости, и краски подобраны слишком резко не в такт… Но я отдаю дань восхищения – еще никому не удавалось учить меня правилам поведения, так чтобы я принимала границы как должное. Разумеется при условии внутренней откровенности, честности для себя.
И я не понимаю – это тоже странно, слишком многое для меня в тебе не понятно. Иногда столь абсолютно, что я теряюсь. Просто начинаю бояться что сойду с ума если подстроюсь. Это тоже вроде проклятия, или уродливой кляксы на памяти, или уродства не заметного, но ощутимого – подстраиваться к ритму дыхания бессознательно и именно в такт, а не мысли. Обычно легко и тогда ясно чувствую нюансы, начинаю ощущать другого как вибрацию, не понимая, но ощущая как нужно и что требуется. А тут – не могу. Ты словно закрыт изнутри, и когда приближаешься слишком близко открывается слишком много иного, так что невозможно пропустить через себя не захлебнувшись. Впрочем это мне нравится. Внутренняя глубина – в тебе ее много, ну я так думаю, или чувствую.
Спать – этот бред совершенно не получается, он слишком далек от тех знаков которые вижу. Слова выходят корявыми и небрежными, слишком вульгарными, чтобы быть обязательными. И знаешь мне вчера приснился кошмар – отвратительный, пошлый и липкий. И это тоже странно – мне не снятся кошмары, лишь ужасы. Не высыпаюсь – усталость накапливается и сны не дают расслабления. Спать. Еще только одно, пока не забыла – доверие. К тебе оно есть, пусть даже я не знаю как его разделить. Просто есть, или было всегда, или только возникло, просто резко вдруг вспомнила что оно существует.
P.S. И наверное надеюсь что завтра перестану нести околесицу и начну изъясняться нормально, по человечески. Или хотя бы обычно, по обстоятельствам.
P.S.S. И между прочим всё это стыдно – не думать, писать. Записывать бессвязное бормотание вместо того, чтобы взять телефон и услышать твой голос. А еще когда я начинаю думать о тебе у меня проходит реакция на других – лекарство от отвращения, от тошноты лишней информацией.

И уже неловко и видишь неуклюжим, у всего свое время, а время не случившееся, то которое видишь, оглянувшись назад привносит привкус пошлости. Но привычка и собственноручно подписанный договор о рисунках, обязательство перед словом, пусть даже и делом это уже не назвать. Но пусть остается, раз казалось важным в том вчерашнем дне, который вовсе даже ночь с хвостиком в виде утра и вечера. А самое смешное, что я почти не помню что там писала, лишь ощущенье осталось. Но зная себя он кривится и болезненно морщиться, и даже она смущенно отводит глаза. А кот, сегодня он почему то крайне четкий и плотный, так вот он выдирает листы и скатав в клубок гоняет по стенам вместо солнечных зайчиков. Но насмешливое хихиканье нарушает эту гармонию молчания и именно его маленькая когтистая лапка с длинными черными ногтями выуживает из банки каперсы и хрустит ими весьма нагло и целый день. Так вот именно эта рука-лапка нажмет на кнопку и будет долго царапать стекло выводя из себя и словно лишь для того чтобы выудить особо мелкий. И в наказание или поощрение – это вот будет ясно позже, скорее и то и другое, это как игра, ну в конечном счете как игра...
0.17-2.48
Когда мне говорят «всё будет хорошо» я чувствую себя лошадью. Обезумевшей от страха или бешенства лошадью с хлопьями пены на боках, встающая на дыбы, на грани сорваться с места разрывая мышцы. Или может стену проломить копытами. Самое забавное в этом что мне это нравится. Когда так говорят. Мне. И не спрашивайте почему. Причина и следствие – всего лишь ассоциации. Что-то с чем-то там преломляется и в итоге образ который по определению должен был вызывать гнев вызывает удовольствие. Цепочка ассоциаций – самая очевидная, та что на первом плане – обезумевшая лошадь нервно вздрагивающая с раздувающимися ноздрями. А может и без пены, но не знающая наездника. Атавизм или извращенная страсть к противоречиям?
Чем я занималась сегодня я никогда никому не признаюсь (P.S. в любое время через неделю-)). Но вывод проявился сам собой – как со мной идиоткой можно рядом находится – это выше моего понимания. Нет, я конечно тоже улавливаю непотребную необычность ауры, но в общем и целом…. – жуть воплощенная в чистом виде. Особенно это забавно если наложить на «сейчас» - наблюдается фотография из дурдома: в смирительной рубашке на лавочке под вязами… и с кляпом во рту. Я могу лишь склонить голову в смиреннейшем молчании по поводу безграничного терпения. Это уже повод или только его начало? Редкий случай – я осознанно конструирую влюбленность и это органично накладывается на момент, обстоятельства и линии ассоциаций. Смущает меня только одно – недостаток информации. Это вселяет неуверенность и путает карты. Но ведь так и должно быть?-) Это нормальный симптом всех маньяков склонных к экзальтации. Последнее время меня тянет на странные желания, часто, много и по долго. Это как беременность – жажда кофе, каперсов и трезвости перемешивается с дикой тягой на соленое, сладкое и острое….{Приходи уже быстрей, а? Пока картинка не застыла и момент еще живой.}В каком то смысле всё так оно и есть, ну если принять во внимание вынашивание концепции как равную степень. И я никогда не признаюсь (P.S. под пытками или без подготовки, резко, не думая) что сейчас слушаю. Я становлюсь устойчивой, переполненной адреналином и {Я думаю постоянно. Не могу избавится от мыслей. И от этого безумею. Выдергиваю себя за шкирку, но помогает слабо и не надолго. И я не хочу риска – его и так было много, когда есть что терять рисковать не хочется во все, но тянет поставить на кон всё с каждым днем сильнее. Чем сильнее сдерживаешься, тем сильнее тянет рискнуть. Это болезнь риска – алкоголизм рулетки. Колесо крутится и указательным пальцем, рывком запускаешь шарик. И шарик бежит обратно движению колеса и времени остается все меньше. И когда он упадет будет одно из двух – или все кончится не начавшись или начнется что-то иное, новое и не предсказуемое. Я часто удивляюсь насколько глубоко я могу быть слепой наружу при чертовской прозорливости внутрь. И когда перед глазами два рисунка – то что мне мнилось и то что наверное есть на самом деле я всегда удивляюсь разительной разнице между ними. Я с трудом сдерживаюсь чтобы не набрать твой номер, меня тянет этим желанием и мысли путаются. Это экзальтированность, эффект стекла и дерева – эмоций или нет, или они накрывают девятым валом, резко и неожиданно. И тогда захлебываешься этим величием, как если был глух и вдруг услышал. Звуки оглушают и разрывают сознание. И всё это через дикое, стократно усиленное наслаждение, экстаз обретения внутреннего слуха… Ты приходи скорее, пожалуйста, потому что иначе меня разобьет на части. Тут всегда так, это же как волны, если возносит к небесам значит обязательно потом упадешь в ад. Это компенсация, закон сохранения энергии. А если ты придешь то я или выплеснусь или успокоюсь и волны уснут на песке, сонным бормотанием утихнут внутри и я удержусь на этой грани, когда тут слишком много, а там слишком громко, удержусь на этом рубеже сознания, где волна свернется внутрь себя. А если ты не придешь меня накроет лавиной обрушившихся одним целым звуков, и тогда меня погребет под обломками этой новой личности и я долго буду ребенком с бессмысленными пустыми глазами. И я не могу об этом просить, потому что придется объяснять, а любое объяснение сейчас может сорвать с контроля, стать последним выстрелом. Ты приходи скоро, пожалуйста. Это сейчас мне очень нужно. Это так странно – знать, что я могу позвать, но не иметь возможности. Почти анекдотично, почти наигранно, но слишком реально, чтобы пытаться заговорить. Меня притягивает к телефону на веревочке, только она почему то впивается в горло леской и разрезает гортань сминая дыхание и мне безумно хочется тебе позвонить, но я не могу, потому что тогда придется говорить. А вчера ты был счастлив, но я побоялась спросить почему. И побоялось тут скорее обстоятельство не имеющее ничего общего со страхом. Просто это было бы грубым вторжением, точнее могло стать таковым, а могло и не стать, но я не люблю случайной грубости, она слишком вульгарна, только сознательно, настроением безразличия, но не так бездумно и пошло как любопытством. Мне хорошо с тобой, я это уже говорила? Тихо и как-то понятно. И страх не толкает на крайности, на желание извращенных исповедей, чтобы наотмашь и без вариантов. Просто тихо и слаженно, и очень уютно. И как-то просто, при том что часто не понимаю. Это так странно – я так часто не понимаю что ты мне говоришь, что почти забываю, что слишком часто не понимаю, что ты хотел сказать. И часто догадываюсь, но ответ слишком определен и конечен, чтобы могла поверить в правильность выводов. Ты приходи, а? Пожалуйста. Это было бы славно. Просто и без относительно. Без причины и следствий. Опять же признательность – мне так хочется ей поделиться, ну возможно немного лукавлю, но лишь самую малость и то, удерживаясь на грани баланса. Это, знаешь, как открытые настежь двери за секунду до полной распахнутости – уже чувствуешь как пространство колеблется и время уверенно путает линии жизни, но еще на краю, лишь на шаг обязательства удерживаешь эти рвущие мысли сомнения. Это как бабочка, прости за банальность, вдруг из кокона – ворохом красок и резкий взмах крыльев и просто срывает и уже запоздало понятно как это – подниматься на цыпочки, через голову и обстоятельства.} довольством. Отрешенная и насмешливо отвечающая и глаза почему то пугают все чаще и чаще. Что-то такое странное происходит, и главное не понятно вокруг или внутри, точнее не понятно где граница этого внутри. И появилась не решительность, сомнения и отсутствие интуиции, а фактов как всегда не хватает и в итоге выключаю ситуации как двери закрываю – легко и просто. Только всё равно ощущения остаются смутными. Каждый день я хотя бы раз думаю – странно. Этих странных на последнее время слишком много. {А как же страсть? А нельзя их объединить? Любовь к урагану и страсть к его воплощению, или обязательно только что-то одно как при выборе между двумя поворотами. Не люблю выбирать, если выбор это отказ. Просто упрямо – я хочу всё и сразу, пусть даже вторую половину я нарисую сама. И у меня болит что-то внутри, и почти вспоминаю, что это значит, тот старый и почти достоверный диагноз, и мне почти становится страшно. Отстраненный ужас понимания, что если «да», если верно, значит уже не будет выбора. Никогда. И без вариантов. Только определенность останется. И в это не столько обидно, сколько уныло – как увидеть захлопнувшуюся перед носом стальную дверь с кодовым замком. А код существует где-то там, он возможен, но найти его не вероятно. И это пугает, даже при том что сама бы выбрала именно так. Но все же хотелось бы выбора, в замен предрешенности. И одна боль накладывается на другую, и та, что знакомая, честно известная усиливает ту туманную, по памяти и скорее мыслями. Они сплетаются в единое целое и через багровое наслаждение спазмами тугой боли меня заставляет морщится. И словно режет по нижнему краю на пополам. А потом все проходит – это не вечно и не так безнадежно как думается. Лишь волна рожденная точно известными обстоятельствами, но они решаемы и вполне допустимы. И я пишу строчки, удерживаясь ими на поверхности, и ровными рядами букв снимаю остроту состояния. И когда пишу немного надеюсь, что ты узнаешь себя в этой путанице, потому что я знаю – ты прочитаешь, только не знаю увидишь ли этот момент моими глазами. Мне хотелось бы, чтобы увидел, на секунду мою половину истории, той самой хистори, что всегда вероломно обманчива и слишком сильно зависит от величины постоянных. И мне становится стыдно, потому что если в пробелах, между строчками, в промежутке за смыслами ты узнаешь себя, то родится момент непременной реакции, и тогда будет выглядеть как шантаж и предательство. Ведь это тоже шантаж, одна из его разновидностей, когда дают увидеть незрячее, вынуждая на мысли о действии. Но мне все же хотелось бы, чтобы завтра или на днях спросил – не тебе ли, и если нет, то кому. Или хотя бы отметил, пусть косвенно, но признавшись в сомнениях. Только не спросишь, при любых вариантах, для этого в тебе деликатности слишком много и, наверное преданности, этой жертвенности когда себя обрезают для верности. И мне очень хотелось бы знать твою половину рассказа, не моими словами и дикими ассоциациями, а как есть для тебя и твоими глазами. Знаешь, у тебя удивительно правильной формы губы – идеальные, словно карандашом по бумаге. И глаза удивительно правильные – не однозначные и всегда обстоятельные. Видишь, такие глупости в голову приходят, и лишь потому что безумно хочется разорвать твою ночь на обрывки телефонным звонком. И я знаю, что можно и наверное потому и нельзя, что уверенно «можно». Это было бы слишком чудовищно грубо и скатилось бы к пошлости. У нас есть удивительно общая, при том безумии несоответствий, черта – отвергать простое и усложнять до безумия легкое. Это очень сближает, если видишь начало точки отсчета. И знаешь, я не понимаю, слишком много тут и слишком пронзительно там, это меня смущает и путает, с ясности мыслей сбивает. Я не понимаю, ту линию за которой для тебя слова становятся кровью, ту параллель где слова превращаются в капли небрежно брошенные ветром на кожу. Где та грань за которой ты четко знаешь, что именно это и никогда по-другому, никаких двойных смыслов и значений с сомнительным прошлым. Мне хотелось бы знать – именно знать, тупо и просто, без узнавания изнутри и «наверно». Просто знать и четко видеть вереницу значений для переменных, что способны решить уравненье сомнений. Знаешь, мне удивительно остро хочется, чтобы ты позвонил сейчас и тогда бы могло показаться, что ты слышал, может быть смутно и несколько странно, но слышал. Только это ведь как мечта о бессмертии – слишком легко, надуманно через край, чтобы быть реальностью пусть даже абстрактной. Но это лишь половина ответа, а в другой кроется мое нежелание открывать тебе этот обрывок желания, хотя бы из знания, чем заканчиваются подобные ситуации.} И ведь снова буду смотреть честными глазами, истова веря, что именно так, а не иначе. И вдохновенно врать объясняя почему тут не так как было там, и ведь буду честна в этом, до микрона секунды правдива, но всё же лгать, потому что и это лишь временный фактор. И так не будет всегда, но лишь временами, по запаху ветра. Обстоятельством времени и всегда незаметно конечно.

Ночью хотелось опубликовать сразу и момент написания - чтобы по факту и строгой форме. Но было объявление - проезд закрыт езжай в обход, или с утра лучше подходи к открытию. Утром хотелось ныть, бушевать и ошарашенно неверить что так бывает - писала письма сомнительного содержания, бросалась на грудь с воплями: "забери меня отсюда этот мир жесток и коварен". Потому что лишили званий, имени и доступа. Хотелось повеситься. Но утешилась невнятными нежностями, между делом, но искренне и реакцией, о которой уже я не подумала. Отвлекалась на звездный час Дурдома. У меня не работа, это дурдом на колесах и на колесах потому что вечно куда-то едет, и внутри бедлам, а снаружи кочки. Или театр Карабаса Барабаса, только тогда не понятно кто же я. Если больница, для особо одаренных, тогда еще можно как-то назвать мою роль, а так.. Не понятно. В общем днем уже отвлеклась и скорее лениво и в промежутках между блюдами с удивлением увидела, что всё вернулось обратно. Вот только нет уже радости и желание опубликовать тот пост, тот - тут курсивом и обязательно с акцентом, потому что еще с утра это казалось важным, а теперь скорее забавно, да и великой ценности уже тоже не наблюдаешь. В общем вдруг, "к исполнению", а тебе уже не так чтобы не надо, но просто всё равно. И уже можно было отложить еще на пару часов. Это как с небес вернуться на землю - был титаном, а теперь карликом, только в тех, первоначальных значениях без аллегорий. И все уже потеряло зависимость, заостренность на чужих обстоятельствах и только усмешка осталась призраком на губах.
Забавно сегодня забыла даже сигареты, вместе с огнивом. И это странно, потому что я никогда ничего не забываю. Крайне редко, в исключительных случаях. А во сне снилось мерзкое, я вспомнила подробности в машине по дороге в офис. Неделя выдалась странная, очень странная, это если ее с четверга начинать – остался один день.

На улице дождь через золото листьев и света. Длинными прядями до земли, гулко стуча по асфальту. И я наливаю вино в пузатый коньячный бокал – на самое дно. Я люблю эти бокалы за привычку скользить в ладонь легко и естественно, как нечто само собой разумеющееся. За четкую линию вершины – по ней так естественно водить указательным пальчиком, чуть выгибая кисть. За то что легко чуть взболтнуть, перекатывая словно на языке рубиновые капли, наслаждаясь игрой пойманного внутрь рубина пятна света. И я открываю окно на распашку – впуская лукавую кошку ветра в дом. Ветер влажный и теплый, он горбится на подоконнике, недовольно отряхиваясь. Прячется под навесом, чтобы ленивым любопытством следить за оскорбительным смехом дождя за окном. Он капризно рычит когда дождь взъерошивает шерсть на загривке мокрой ладонью, насмешливо фыркает этой несерьезности – кружится вокруг золотого шеста света подставив лицо небу. Истинная кошка – не любит воду, не выносит резких движений и может часами сидеть на подоконнике лениво скользя вертикальными глазами по пустым улицам. И джаз, и триптих зеркала с чистыми контурами отражений. И бархат ночи плотным воздухом, и комната как черная сцена оттеняющая прожектор направленный точно в центр. Город за окном – это зрительный зал, тут лишь декорации, черное пространство призванное оттенить желтый круг. И листья, дрожащие под мягкими ударами капель – клавиши не разлинованного рояля. И витая струя дыма как нить между дыханием и ночью, медленно растворяется оставляя призрачный след на том месте где губы целуются с ночью. И я откидываюсь на спинку кресла, чтобы смеяться закрыв глаза. На самом деле мне нужно очень мало для счастья. Немного дождя, немного дыма, чтобы свет не резал глаза, утратил нетерпеливую настойчивость утра, стал мягким, податливым словно воск, стекающим в черную глубину размытыми гранями. Мне мало нужно для счастья – совсем немного иллюзии, нежностью на дне сердца как вино на дне бокала, немного мечтательности, чтобы откинувшись назад рисовать вниз головой тени ладонью и совсем немного уверенности в правильных очертаниях времени. Мне мало нужно для счастья – только отзвук желания на кончиках пальцев и музыку в унисон. Мастеру аритмии, с ее накалом и вспышками озарения может не хватать лишь этого «в унисон» - расслаблением и низкими басами эха молчания улыбкой спрятавшейся на дне губ…. Правильно - как вино на дне бокала. Секрет счастья также прост как смех ветра – на кончиках пальцев, на дне бокала, лишь намек, скользящее прикосновение, мягким обволакиванием глубокого вздоха. Это так просто – лишь настроить пульс в тон контрабасу. И чтобы эхо длинными полосами расширялось на концах нот, сливаясь в одну, целую четверть дыхания в унисон.
И я рисую дождь – ровными прядями до земли. И я рисую ветер – кошкой на распахнутом окне. И я рисую мелодию – гулкий бас низких струн и совсем немного отрывистых синкоп клавиш. И я рисую ночь – черным войлоком паутины плотного воздуха. И я рисую вино на дне бокала – уютно уместившимся в ладони рубиновым шаром с размытыми краями. И я рисую нежность – привкусом смеха и чуткостью прикосновений. И я рисую желание – растрепанной челкой над удивленными радостью бабочками ресниц. И я рисую счастье – вкрапление золота в мерцающий агат тишины.
Секрет прост как капля духов в ложбинку у основания запястья – тонкий шлейф ненавязчивого запаха намеком на образ. В унисон и наброском, не нарушая момента. Время должно стать округлым, а пространство гибким, и только мелодия должна звучать где-то за дверью сознания, на самом крае, вскользь, едва прикасаясь.
P.S. (смех) а пожалуй сегодня я тебя люблю – тихо, сознательно и очень нежно. Как-то вот так сложились секунды. И я соскучилась. Уже. Забавно, да?-))

Больше всего на свете я люблю писать урывками, я вообще люблю писать – чугунными тисками слов уродовать магию образа. Тупыми ножницами значений вырезать из реальности куски. Искать подходящую из семи нот для того, что соткано из 66. Я очень люблю писать – выкручивать застывшие суставы запястья и чувствовать как внутри ноет тупая боль артрита. И особенно я люблю писать урывками – отвлекаясь, разрываясь, ворохом ошибок и оборванных фраз, удерживать в голове реальность пока тонешь в этой суете иллюзии. И потом, потом начинается самое интересное – ты вдруг неожиданно перечитываешь себя и скручиваешься позывами к рвоте. Обкромсанное, помятое, пустое, лишенное даже наброска первоначальной гармонии. Отвратительно – брезгливо исправляешь ошибки, в очередной раз даешь себе слово «никогда больше», тоскливо выискиваешь ключевые фразы, которые могли сохранить хотя бы след или эхо. Вздыхаешь, ни черта не можешь вспомнить и бросаешь в мусорное ведро скомканным бумажным листом.
…………………………………………………………………………………………………..
Ответом. Ты мне – я тебе-)))
Ты не понимаешь. Я признательна за заботу, но все же не понимаешь. Не всем нужно спрашивать и знать ответы. Это не щелчок по твоему носу – скорее попытка вернуть внимание. Нужно – поймешь, нет – и не надо. Не всем нужны ответы, очень даже не всем. Вот ты спрашиваешь – тебе отвечают и ты что-то в этом видишь. Но это для тебя так, а иной может тупо таращится и недоумевать – а это-то к чему тут вообще. Нет желания расписывать – просто отметь эту фразу, ты же любишь символические\мистические штучки?-)) – Вот и отметь. Это твой коан на сегодня – не всем нужны ответы. Я не спрашиваю, я и так вижу все возможные ответы, мне же нужен один и конкретный, но именно его по определению нельзя косвенно получить. А прямо… не хочу. Это не настолько важно и нужно. И дело не в том, и не в том – тут я отметаю все возможные и мыслимые варианты обстоятельств. Просто я не определилась – и так тому и быть, это не обсуждается или по крайней мере не так, не здесь и не сейчас. Так вот разумеется индивидуально, и разумеется в зависимости от обстоятельств. В жизни вообще мало вещей которые можно растянуть на все ситуации подряд, так что всегда есть «прочие равные условия». И кстати твой пример вообще из другой оперы. Я думала об использовании чистого образа, никаких иных вариантов мне в голову не приходило. Чистый образ, чистая абстракция, скорее именование чем поиск подходящей формы. Другое дело что и это я считаю вмешательством в пространство другого, прикосновением – не для него, для меня – я ответственна за свои мысли, ответственна перед собой. Карма, помнишь? Именно. Не так важно что там в этот момент с ним, сколько как это отразится потом у меня. Это первое и самое важное. Момент второй вообще из другой линии, его пришлось бы объяснять долго и нудно, но для меня он очевиден и никак не связан с контекстом ситуации. Там вообще контекст почти на три четверти вовсе не тот который виден сразу. Если кто-то мне дорог мне вовсе не хотелось бы делать по отношению к нему что-то, что он определяет как мерзкое (намеренно и осознанно не в счет, но не мельком и по глупости, даже мерзость должна быть по определению абсолютной, и не сделать крайне легко – это не отказ и не трагедия, тут легкий выбор и больше символом). И дело тут не в волнительности – мы иначе это воспринимаем, уверяю тебя, совсем иначе, ты и я тут никогда не сойдемся в одной точке. Я говорю об абстрактном, ты видишь телесное – это я уже сейчас придумала, а отвечать начала час назад – многое уже забылось. Не знаю – осенило меня – в тебе телесного значительно больше, чем во мне (заметь я перешла скорее на твой язык, или на какой-то промежуточный, мне даже слово это претит и костью в горле встает). Я сама по себе астральна – выходить не куда. Ты понимаешь? Не хочу объяснять, не сегодня. Захочешь – в другой раз под настрой. Так вот мой то вопрос о символах, об абстракции и только немного о замедленном дыхании (ты догадываешься что уже это симптом иного взгляда – у меня именно замедляется). И символ используется весьма отвлеченно, скорее для фокуса чем живой картинкой, просто для придания формального контекста, на самом деле не нужного, но милого под определенным настроением. И кстати мне лично – просто безразлично. Я свои образы легко отчуждаю. А вот описное тобой – скорее забавно, это если перед окном, а если за – тогда не оскорбление, но покушение. В любом случае это другой параграф другой статьи. Вторжение в личное пространство, попытка навязать собственное присутствие, пусть тайно и скрытно, но тем не менее. Воровство и глупость. Когда прокрались и спрятались в углу чужого, а не втянули контур чужого рисунка в свое. Это две разные ситуации. Но дело тут вообще не в этом. И знаешь я вообще не о том, ты о псевдосмысле ассоциации, а я о навязчивой липкости – для меня именно это было поводом отметить. Меня взволновало возвращение не контролируемых, в свободном падении, сторонних мыслей – это один из симптомов. Вот-)

С остервенением хочу спать. Свинцовая повязка на глазах, густое облако головной боли в висках. Снова вернулся мигрень - тонкими пальчиками, вкрадчиво, почти смущенно, но с жадным любопытством, словно фанатик или безумец с блеском в глазах, водит по вискам и выводит вязкую мелодию в которой тонешь как в варенье. Муха попавшая в варенье – сознание и головная боль – с усилием выдергиваешь лапы, но к ним прочно привязаны липкие жгуты возвращающие обратно. С остервенением, надрывом хочу спать. Серое небо против обыкновения навевает сон, холод неожиданно перестал бодрить и сталкивает в оцепенение, экран монитора начал напоминать раскачивающуюся треугольную голову змеи – гипнотизирует и вводит в транс. Я хочу спать и секса (к чему я это сказала?). Можно все сразу и одновременно. Хм. Пожалуй именно так было бы лучше всего – сквозь сон уплывающими лохмотьями четкости, чтобы все сливалось и текло перед глазами, выворачивалось незнакомыми гранями, обнажая неизведанные стороны. Спать и во сне содрогаться волнами – размытое через четкость, ослепительное через мутность. Смешать в одно пространство два времени и пить коктейль не размешивая, не разводя на цвета и плоскости. Серебряная стрела через ватное одеяло тумана – вот это было бы лучше всего для того, чтобы проснуться. На самом деле я все еще сплю – всё это хорошо знакомый трюк. Я делаю вид, что проснулась, хожу, даже отвечаю почти попадая в вопросы, одеваюсь, какие-то простые действия собираю автоматически, но на самом деле я всё еще сплю и это лишь имитация. Создание образа, имитация бодрости. Защитная реакция. Защитить сон от вторжений, продолжать спать даже после того как тебя столкнули с балкона. Эффект лемура – спишь всегда, при любых обстоятельствах повинуясь лишь внутренним сигналам. А еще пожалуй хотелось бы чего-то смутного – прислониться лбом к плечу и тихо ныть на несправедливость всего и вся, а меня бы тихо утешали бессвязными и лишенными всякой логики фразами, ладонью по волосам осторожно впитывали мое отчаянье, горячим, скорее уже заинтересованным вовсе другой темой, дыханием на шее выводили узоры. А я бы ныла неразборчиво и хмурилась несчастно получая от всего этого не сказанное удовольствие. Обезьянкой – на колени, за шею и в полуоборот. Кутаться в чужую нежность как в плед и растворяться ритмом чужого сердца. Спрятать себя на самом дне и завернуть в ворох цветных лент – ты где-то там, а тут есть лишь полусонное бормотание. Хочу быть сонным, а чтобы рядом кто-то иной наслаждался мгновеньем моей тишины. Свернуться в кокон, но чувствовать чужой взгляд, заинтересованный, сосредоточенный, внимательный. Что-то такое, нечто смутное и невнятное, больше похожее на бред, но системой и почти осмысленно. Где-то на дне насмешливо сказали: стать спящим богом и сквозь дрему слышать мысли молящегося жреца, не хватает поклонения – миллион оттенков эмоций, но среди них не хватает безоговорочного поклонения, чтобы по определению и безгранично, как уже было однажды, не хватает уверенности в абсолютности совпадения. Что-то в этой мысли есть, что-то ускользающее, но опять выводящее на запретную тему того, о чем я знаю, но понимать не хочу. И на этом я просыпаюсь. Но желание потерять себя в чужом запахе осталось, так же как и желание молчать сохраняя остатки сна внутренней тишиной.
P.S. самое раздражающее в работе – полная бессмысленность организации. Тупой порядок никогда не приводит к эффективным результатам. Все это похоже на игру в классики – сколько не прыгай, а клеток все равно десять.

Со мною что-то происходит и я никак не могу понять «что». У меня есть смутные догадки, но я не хочу делиться ими с собой – то ли в силу злорадства, то ли в виду осторожности, а может просто «пожиманием плеч» - каждый должен учится сам и своему. Даже если это ввергнет в яму неприятностей. Каждый сам за себя, даже если мы оба это я. Спиной к спине допустимо лишь на границах смерти. А так – и дороги и зыбучие пески в гордом, или не очень, одиночестве. Со мною что-то происходит и то, что я понимаю, но не хочу знать мне не нравится. В первую очередь потому что перемены, во вторую потому что это шаг назад и в сторону и где-то в дальнем углу сцены мерещиться призрак большого обмана и большой игры. Это слишком вписывается в жизнь – а это я особенно не люблю. Земельные участки, постройки домов, соседние спальни и отказ принимать витамины – эти линии слишком грешат органичным вписыванием в настоящее. Слишком настойчиво, слишком уместно и слишком удобно. Время требует повышенной осторожности для выбора шагов.
Я думаю о тысяче не связанных друг другом вопросов, большей частью идиотских, думаю сквозь ленивую пленку вялого ступора, вызванного неожиданно проявившимся солнцем. Я думаю о тысячи не связанных друг с другом вопросов и пытаюсь понять общую картину – что, почему, зачем и когда. Впрочем это бесполезно – обрывочные клочки сложатся в целое тогда, когда сложатся, а пока будем смотреть калейдоскоп лишенный всякого смысла.
Мысль первая, навязчивая. Она пришла вместе с первым глотком никотина уже вне дома. У меня есть несколько первых сигарет – первая, сразу после пробуждения, первая после выхода из дома, первая по возвращению и т.д. Их много и у каждой свой оттенок. Мысль казалась липкой и слишком прямой, чтобы возрадоваться. Да и по форме напоминала вопрос, а единственный человек которому подобный вопрос я могла бы задать находится от меня вне досягаемости и разрешить моего недоумения никак не может. Вот когда мужчина мастурбирует на женщину, женщина (ну средняя женщина, абстрактная) обижается и считает его в лучшем случае хамом, про худший умолчу ибо не важно это для общей линии. Так вот мысль сводилась к следующему: а вот когда женщина мастурбирует на мужчину (персонально и конкретно) то для мужчины это как? Приятно, оскорбительно или? Вот это или прочно прилипло к моим мыслям и не дает проходу. Самое забавное, что вопрос как таковой меня не волнует, мне совершенно не интересно задавать его или ждать ответ, он вообще во мне никаких откликов не находит. Просто висит в воздухе заставляя недоумевать – ну это-то тут причем. Что служит истоком для этой весьма странной ассоциации, ну с тем что это не причина, но следствие, слава богу, разбираться не стоит – это для нас нормально и вполне естественно.
Я великий лгун лишь потому, что никогда не преследую выгоды. Никаких попыток приукрасить себя, наоборот мое дурное чувство юмора весьма вульгарно – нарисовать себя уродливым представляется ему смешным и забавным. Никаких попыток получить результат – он всегда кажется далеким и нереальным, словно абстрактное решение абстрактной задачи. Никакой практической ценности, лишь ради чистоты тона мелодии. Единственное правило которое я не нарушаю никогда – это не лгать себе. Себе я вру редко и всегда ради подходящего момента – выждать момент и преподнести правду как дар. Собственно только это и отличает меня – я не умею верить в собственные выдумки, не вижу их проявлений и лишь по косвенным обстоятельствам делаю выводы, что ложь приняла облик естества. Лгун, обманщик и плут. Великий, потому что сердцевины нет – лишь коридор, смыкающийся сам на себя – лента Мебиуса с бесконечным бегом по внешнему краю.
Смерть – она притягивала меня всегда. Я почти чувствую ее, даже когда она просто идет мимо. Я не люблю жизнь за не чистоплотность, и склонность к пошлости, я не люблю судьбу за излишнюю тягу к дурным шуткам, я не люблю мир за суету. Все три абсолюта ненасытны и это сводит все их очевидные достоинства на нет. Я люблю смерть – за чистоту, определенность и склонность к аскетизму. В десять лет я с упоением рассматривала фотографии покойников находя в их окоченевших позах странную красоту, в семь я благоговела к картинам воплощавшим жертвенность – эти рисунки, запечатлевшие жизнь на пороге смерти, жизнь очищенную от суеты и натужности, захватившие врасплох мгновенье истинной чистоты, они приводили меня в странный экстаз, больше похожий на транс. В одиннадцать я разыгрывала смерть, чаще мучительную и долгожданную. В двенадцать я точно услышала смерть моей бабушки и спустя несколько дней прощалась с ней во сне – легко, без споров и страха. Я проснулась ровно в тот момент когда она умирала на другом конце города. Теперь уже не возможно сказать с полной уверенностью – было ли полное совпадение по времени, или это иллюзия восприятия, но она прикоснулась ко мне в моем сне перед своим уходом и разбудила. В девятнадцать я за полгода до реального увидела смерть отца – он умрет в начале марта, но уже в августе я проживу его смерть во всех подробностях, с филигранной точностью делая выбор между двумя смертями. Во сне мне дадут выбор и я его сделаю – между двумя жизнями и двумя смертями, не моими, но близкими. В семнадцать я в первые загляну своей смерти в глаза, в двадцать два попробую ее на вкус и познаю ужас необратимости. В девять лет я первый раз попробую приблизить дату встречи с моей избранницей и познаю всю глубину фарса не правильного момента. В двадцать пять я перестану взводить курок и преисполнюсь смирения. В двадцать семь я умру сознательно и вернусь приняв унижение упущенных возможностей. Смерть – мой фетиш, моя страсть и моё наваждение. Я слишком сильно ее люблю, чтобы относится к ней серьезно.
Ричард III и Гамлет – именно такими я вижу себя. Не странно ли, что именно это сочетание я нахожу воплощением и символом? Гамлет – это я в юности, Ричард – это моя зрелость. Только зрелость присутствовала всегда, а юность никогда не была настоящим и всегда отдавала запахом ушедшего.
«Но я, чей облик не подходит к играм,
К умильному гляденью в зеркала;
Я, слепленный так грубо, что уж где мне
Пленять распутных и жеманных нимф;
Я, у кого ни роста, ни осанки,
Кому взамен мошенница природа
Всучила хромоту и кривобокость;
Я, сделанный небрежно, кое-как
И в мир живых отправленный до срока
Таким уродливым, таким увечным,
Что лают псы, когда я прохожу, –
Чем я займусь в столь сладостное время,
На что досуг свой мирный буду тратить?
Стоять на солнце, любоваться тенью,
Да о своем уродстве рассуждать?
Нет!.. Раз не вышел из меня любовник,
Достойный сих времен благословенных,
То надлежит мне сделаться злодеем,
Прокляв забавы наших праздных дней.»
Почему эти двое? Возможно потому что мне всегда были близки крайности – сорванные печати контроля. Победа стихийного над сознательным. Обезоруживающее поражение полной победы.
«…Пока ж я зеркалом не обзавелся,
Свети мне, солнце, чтобы целый день
Мог лицезреть я собственную тень...»
Разве не прелесть? Где лучше всего можно увидеть себя как не в маскараде теней? Зеркало рисует зримое и лишь тень зеркала открывает настоящее.
«…Я жизнь свою поставил на кон,
И я останусь до конца игры...»
Наслажденье игрой, ставки больше чем… Так какой должна быть ставка, чтобы игра стала плотью? Когда надо начать игру, чтобы партия обрела гармонию музыки? Каждая партия – это лишь вплетенные нити в общий рисунок, каждый шаг лишь новая нота, каждое слово лишь пауза между тактами.
А начинался понедельник как всегда. Катастрофически. Цепочка мелких, малозаметных глазу неприятностей затягивала удавкой. Вдруг обнаруженный разгром в любимой коллекции – маленькая слабость, мелкий грешок, ничтожный, но крайне важный для общего настроения. Вдруг разорвавшийся по швам любимый камзол (P.S. ну ладно-ладно, джинсы и клепки, клепки и джинсы – всего-то, но идти точно нельзя было ибо – держало ремни. И потерялась, упала с грохотом, но потерялась в недрах шкафа не давая оценить урон). Еще с начала – тяжелое пробуждение и рваный дождь за окном.) Не отправляемые сообщения, сообщения вдруг найденные. В общем цепочка мелких неприятностей в которой каждое отдельное не несет значения, но вместе обретают власть системы. В этом определенно была система – вывести из себя, выбить из равновесия, запутать, огорошить, так чтобы потерялась бдительность, отвлечь и сделать не способным принимать выводы. Удавка мелких катастроф давила на горло и оставалась лишь смеяться упрямо, тому невидимому кто уже сделал свой первый шаг. Ощущение сжимающихся кругов – линии всё ближе, всё ощутимей. Близость момента. Множество мелких деталей вдруг неожиданно совпадают гранями, сцепляются формируя рисунок, а ты смотришь с немым удивлением как не связанные обстоятельства становятся системой. Главный симптом шизофрении – видеть систему там где ее не может быть по определению. Либо обостряется в новой форме, либо что-то такое в этом есть.
Существует лишь две вещи способных вызвать во мне восхищение, смешанное с благоговением – сборка компьютера и убийство. Когда же священодейство совершается еще и на моих глазах, впадаю в ступор эйфории смешанным с детским восторгом и совсем уж недетским возбуждением. Без шуток – для меня два этих процесса наполнены глубоким внутренним эротизмом. Поскольку второе уголовно наказуемое и не терпящей свидетелей мне остается лишь первое. На самом деле это всего лишь символы, обобщающие, объединяющие, обрисовывающие некий общий контекст. Убийство – страх коготками по позвоночнику, запах крови и чуть сладковатый привкус, лезвия и соленая боль от порезов, боль, вкрадчивая боль, оттеняющая сознание, хрупкость секунд превратившихся в ломкий утренний лед на осенних лужах, вязкость воздуха, когда каждый глоток словно выныривание на поверхность – тысяча не связанных друг с другом мелочей объединенных общим символом. Сборка – разумеется не любого, и не обязательно в ручную, скорее момент восстановления, реанимации, оживления мертвеца, попытка вдохнуть жизнь в уже разрушенное, склеивание осколков разрозненных деталей, объединение частей в единую систему с последующим заводом часов хаоса, почти формальное – ювелирная точность пальцев, почти абстрактное – знание причин и следствий, почти рисунком – интуитивное ощущение процесса. В этом мире есть крайне малое количество вещей способных впечатлить меня, вывести из транса не вовлеченности. Среди них насчитываются способность без страха препарировать внутренности химеры под названием компьютер и умение говорить «всё хорошо». Нахожусь под впечатлением и полон задумчивости. Я почти готов отдать руку и сердце. (ну разумеется я лукавлю – если бы мои вечно ледяные руки и скорее отсутствующее сердце и за чем-то понадобились, то стоило ловить на лету, втянув в вызов новой игры. Да и то…-)) Собственно и пишу я это только для того чтобы запомнить – без относительно.
Но теперь я могу с уверенностью сказать в своем доме я не потерплю человека с идиосинкразией на табак и технической безграмотностью.
Мысли стали крайне порнографическими. Неловкими и слишком однонаправленными, смотрят в одну сторону и отказываются размыкать ряды. Две линии пульсируют в голове как самые необходимые, именно поэтому я стараюсь удержаться чтобы не выбрать ни одну из них. Всё стало слишком очевидным, чтобы быть настоящим. Когда детали совпадают легко – первый признак обмана. Съев не одного тигра на подкупающей искренности момента с трудом, но всё же учишься удерживаться от действий. В узкой направленности эта тактика бездействия самая лучшая. Она позволяет оценить одержимость моментом. Отказываться стоит лишь от того, что идет в руки словно само собой – именно в этой правильности решения и кроется главная ошибка. Обстановку нужно не оценивать, но отворачиваться от нее. Завернуться в кокон не связности мыслей перестать видеть детали, спутать последовательность непредсказуемостью. Разорвать шаблон реальности.
Я не умею дарить, получать и выбирать подарки. Подарки и я вообще не совместимы. Я думаю, что могло бы подойти к данной ситуации но в голову приходит или непристойное или недопустимое. Первое я не решаюсь в виду щекотливости момента, отсутствия уверенности и тщеславии, второе – чтобы не нарушать святость личного пространства. То, что мне хочется предложить слишком просто и слишком двусмысленно. То что стоило бы – не приходит в голову. Истерия соответствовать, легкий тремор задумчивости.
Мне безумно хочется увидеть себя так как меня видят другие. Через чужие глаза оценить оттенок глаз и очертания кожи. Пусть даже и поверхностно, но обязательно в целом. Иногда меня осеняет понимание несоответствия, иногда удивляет инстинктивная закрытость демонстративности. Чем больше покажешь – тем меньше расскажешь. Если делаешь из себя тюк ткани не стоит удивляться, что разматывая полотно никогда нельзя получить однозначного ответа. Иногда до безумия хочется знать – как это там, со стороны. Кто и какой. Иногда это становится манией и тогда я раздваиваюсь пытаясь заглянуть себе в спину. Это полезно для восприятия, но вредно для внутреннего баланса. И всё равно происходит с цикличностью достойной лучшего применения.
Теперь мне почти стыдно за мои мысли. И я утешаю себя тем, что возможно лишь в моем восприятии они видятся постыдными. Я часто грешу приписыванием несвойственных реальности отношений к событиям и, зная, эту маленькую слабость уже не обращаю на нее внимание. Если знать, что означает маниакальная страсть к вылизыванию шкуры у котов и можно догадаться в каком направлении двигались мои мысли. Впрочем как и всё остальное это было скорее абстрактным, чем истинным. Но нужно отметить что позиция была весьма уязвимой. Складывался призрак нового рисунка игры и на любой вызов ответ был написан значительно раньше вопроса. Умение обуздывать себя за частую может оказаться намного полезнее чем умение освобождать – всё зависит от конкретных обстоятельств. Теперь я делаю всё наоборот – то что не свойственно выпячивается на передний план, а то что принадлежит сущности сковывается латной перчаткой контроля. Всё вывернуто наизнанку – просто точка бифуркации еще не достигнута. Только тогда можно будет оценить результат.
Я думаю о тысяче разрозненных мелочей каждая из которых слишком тесно связана с предыдущей, чтобы быть независимой. Подчиненность сознания потоку бреда, который генерируется с катастрофической быстротой. Картинки сменяют друг друга, накладываясь и путая определенность. Одновременно, но раздельно, параллельно, но смыкаясь в дюжине точек мысли плывут сумрачным комом оседая на листьях сознания. Что-то носится в воздухе, но для разнообразия мне не хочется знать чем оно является. Я отказываю себе в праве на понимание и с ужасом прислушиваюсь к смеху карлика. Карлик в сломанном шелковом цилиндре, корявыми линиями и хриплым кашлем на каждой паузе. Мое единственное истинное «я», старое и упрямое как сто тысяч чертей в споре за первый выстрел из арбалета случайностей. Оно язвительно хохочет и собирает из слов похабную картинку. Карлик – в алом сюртуке глухо застегнутом, сломанном черном цилиндре и фатовским полупрозрачным шарфом в тон перчаткам слоновой кости. На левой лапке сверкает антрацит оправленный в золото, под правой небрежно качается трость с набалдашником в виде головы собаки истекающей слюной бешенства. По мимо прочих увечий он еще и горбат. Он имеет низменную страсть к кривляньям и преувеличенно яростным гримасам. Сучит ножками закатываясь новым приступом хохота. Кукольник дергающий марионеток за нитки. Плетущий шаги и сплетающий символы. Собственно только он знает какой танец начат в лунный день.

11.06 11.11
Выбит из колеи, жизни и смыслов. Раздавлен, уничтожен, унижен. С утра приступ паники с холодеющим сердцем и дрожью рук, днем приступ истерии с невозможностью молчать и сидеть на месте. Суетливый перебор не нужных мыслей, суетливые движения, суетливые нервно-дрожащие как у запойного глаза и гвоздь, который вонзаешь себе прямо в глаз. Чтобы найти точку опоры. Паника – не знакомая, не узнанная, не понятная. Волна животного ужаса смешанная с приступом потери дыхания. Самоудушение – потеря дыхания заблудившегося в расползающемся сознании. Не мысль, но реакция. Вести себя как ребенок – кричать, выть на одной ноте и с пузырями «хочу» шантажировать. Я буду хорошим, только… Я спрыгну с крыши, я не буду есть, я буду вставать по утрам, я буду слушаться, я буду, я не буду, я буду, не буду… Я, я, я, я… Только. Если. Вести себя идиотом – тянуться руками и пускать пузыри на губах закатив глаза. Вести себя женщиной – ныть целый день, не слушать доводы, капризно хмурится и театрально плакать, вздыхать, снова ныть и упорно бить в одну точку. Вымогать, заглядывать в глаза, заламывать руки и прижиматься грудью. Беззвучно рыдать и распахивать ресницы открывая дождливое море глаз. Вести себя мужчиной – напиться, разбить машину и чужое лицо, спланировать, продумать детали, разобраться, решить, сделать самому, презрительно хмыкнуть и убедить себя что не интересует, брезгливо пожать плечами – мне это не надо, у меня на это нет эмоций.
Я прихожу со словами: «у меня умер друг». И мне всё равно кто и что думает, как это выглядит и где среди слов прячется значение. Что значат жалкие люди по сравнению с Ним. Их можно заменить, а он неповторим в своей ранимости, уязвимости перед тяжестью реальности. Страшно не то, что я так говорю, страшно что я на самом деле так думаю. Осознанно – зависимость, время условно, нет ничего, что стоит хранить. Инстинктивно – разрыв декораций и бешенство, волны бешенства и сорванные печати. Гвоздь, в правый глаз, рывком. Ручку, через центр, пригвоздив ладонь к столу. Гвозди, молотки и костыли – символы обуздания, поиска контроля, обретения не заинтересованности, возвращения силы. Гвозди, брызги и тяжелые деревянные молотки с округлыми окончаниями, дробить, вбивать, разрывать. Ассоциативный ряд эмоций, логика переноса цвета настроения в слова. Всполохами в голове мазки краски – желания, всколыхнувшийся неожиданностью ворох желаний присущих от природы. Гвозди, молотки и костыли. Костыль – найти точку в которой не живет истерика. Точка холода и волны истерики снаружи, уже лишь омывают. Не затрагивают. Неожиданность – педантичный ум не терпит внезапностей. Постепенно, абстрактно, не торопясь. Спешка вырывает из контекста вернее смерти. Предсказуемо и рассчитано – так должно быть. Для порядка, а порядок и есть главный смысл. Срываешься с места и часть тебя остается в том кадре, часть в этом. И здесь голые эмоции, а там обнаженные мысли. Кадр из фильма – слоями растекается тело сквозь секунды. Призрачный след как отражение через воду. Там сердцевина, а тут лишь лишенное разума безумие судорог. Насмешливо – все так смешно, эта беготня маленького «я» перед ногами большого. Шизофрения с раздвоением личности – отстраняешься и чувствуешь себя богом – тебе всё равно.
У меня умер друг и мне плевать, что нового я могу купить в воскресенье. В субботу хочу быть с ним. Этой ночью, завтрашней. Не потом, но сейчас. У меня умер друг и мне плевать сколько лучших еще ходят по земле, у меня умер этот, лишился разума и слюнявым идиотом бормочет что-то о конце света и хитиновых ножках саранчи отрываемых с мясом. Ему требуется лоботомия, но у меня нет инструментов и руки дрожат сопричастностью.
И я включаю Дистербед – лучший голос тысячелетия. И делаю глубокий вздох. Мы меняемся местами – тот кто одинок и тот кто один. Один шаг в сторону, один по прямой и на встречу, не касаясь даже краем. Уверена в этот момент глаза меняют цвет, а зрачки форму. Интервал – четыре часа. Четыре часа на разные изгибы губ. Четыре часа на огонь и четыре минуты, чтобы нарисовать шпили оскалившегося не заточенной сталью собора. Прах – эмоции это всегда зависимость, тлен – зависимость это всегда сквозная дыра под лопаткой и попытка заткнуть разорванные артерии старым тряпьем с запахом формальдегида, пыль – опора может быть нужна лишь калеке, лишенному, обделенному, нуждающемуся. Не нуждаться – вот высшая степень. Проникновения внутрь времени, освобождения от липких объятий пространства.
Я немного лукавлю, я совсем не лукавлю. Я преувеличиваю и преуменьшаю. Ведь точка отсчета слишком значительна для итоговых выводов. Я лукавлю, но всё же время пропущено через электрический ток, пространство расчерчено импульсами злости и расстояние от себя до себя растягивается становясь не обратимым. Относительность от говорящего – кто из нас говорит весомее для того что от нас слышат.

"Внимание! Не рекомендуется к просмотру до 18 лет и людям, страдающим психическими расстройствами"
Мне кто-нибудь может объяснить и что в нем такого? Ну забавно и что? Вот фильм предыдущий и то сильнее был.... Хм...
P.S. Six Feet Under - The day the dead walked
P.S.S. мне только кровь изо рта понравилась, а так - нудно.

Охуеваю притворно, искренне ржу – как же людям свойственен страх, суеверие и сомнения. Тешу себя пока убийцы убивают, расследование идет, а волки спасаются из капканов. Настроение точки Зет.
... написал 08-11-2004 20:04:
ПОСЫЛАЮ ТЕБЕ ЭТО С ПОЖЕЛАНИЕМ, ЧТОБЫ ВСЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СБЫЛОСЬ.
Упаси господь. Никогда не принимаю пожелание незнакомцев и всех прочих людей которых не отношу к для меня лично имеющих значение. Принять для другого это высший дар который могу предложить. Гы – ну знаю, знаю, я уже лет двадцать как царственные повадки разыгрываю, пока получалось. «Получается? Люди верят? Чудеса перевоплощения?» (с) – в ответ на моё: сижу на работе и пытаюсь не быть дурой. До сих пор помню – так понравилось. Но это так – ассоциации. А послание с любым не словесным вложением отсылаю обратно. Изначальный принцип – я могу не верить, но подстраховаться никогда не мешает. Не знать – это не значит знать обратное, это просто не знать. Не иметь фактов и представления. И опять не о том. Нет, я конечно понимаю, автоматом, по всему листу, но нах? В чем тут радость – длинные списки чужих людей, притворные расшаркивания, раскланивания, гримасы, ужимки – паскудство одно. Хотя – страх. Спрятать голову в песок от ужасов ночи. Гы. «Сначала перерезайте (пропустила) артерию, потом вторую, бедренную, артерию. Вам может показаться что его рука мешает, но она…. Стремись достать позвоночник… Легкое, бедро, легкое… Смиритесь с мыслью об убийстве и тогда на практике будет легче. Научитесь выходить из этого состояния» Скучно, но за то можно найти символ – все и вся говорит со мной в унисон. Одна тема, одни слова. Хотя и это ерунда. Так – хихиканье.
> КИТАЙСКОЕ НАСТАВЛЕНИЕ.
> ДЕНЬГИ
> Можно купить дом,
> Но не очаг;
Дудки, по нашей жизни дом купить весьма сложно, почти не возможно. А если строить так вообще – один разор, разлад и беготня. Опять же еще увидеть нужно, свой дом. А вот очаг вполне легко. Тем более что и то и другое можно назвать символом безопасности, а можно и не назвать. Бедные китайцы, как же их любят логотипом на глупости.
> можно купить кровать,
> но не сон;
Чушь. Снотворное уже не продается?
> можно купить часы,
> но не время;
Хорошие часы купить по нашим временам сложнее чем время – оно и так бездарно растрачивается в большинстве своем, а часы везде подложные. Где те времена когда Швейцария была знаком качества?-))
> можно купить книгу,
> но не знание;
Смотря какую книгу, а знание – это набор информации, а любую информацию вполне способен вместить ноутбук или такая маленькая штучка в 400 гр., которую не помню как зовут. В общем – чудеса прогресса, достижения техники.
> можно купить положение,
Тут пропустили очередную оскомину. Ну и мы пропустим.
> можно заплатить за доктора,
> но не за здоровье;
Первая заповедь здоровья – образ жизни помноженный на условия обстановки – дорого, но возможно.
> можно купить душу,
> но не жизнь;
А это уже богохульство просто. Где это у нас души продаются? Мне, пожалуйста, парочку и сдачу оставьте себе. То же мне – души они продают-покупают. Самомнение на грани фантастики. И варианты для покупки жизни бесконечны – это как раз легко.
> можно купить секс,
> но не любовь.
Угу. Вопрос только в качестве, хороший товар всегда дорого стоит и чаще всего слишком завязан на прочих равных условиях, которые как раз не возможно измерить в денежном эквиваленте. И предпочтения тоже – некоторые почти запредельно дороги. А любовь… Ее можно купить, только косвенно – удачный грим, правильно рассчитанные ситуации, антураж, терпение и вуаля, дело в шляпе и мифический зверь будет направлен на тебя. А фальшив он всегда – это уж хоть за деньги, хоть бесплатно.
> Китайское наставление приносит удачу. Оригинал хранится в Нидерландах. Это наставление уже восемь раз облетело вокруг мира. И однако же на этот раз оно принесет удачу тебе.
О мой боооооог (с) Чем же Нидерланды не угодили, чем провинились? Ну Китай ладно, взрастил Конфуция и Лао – вот и мучается, но эта то тут причем? Версии есть?-)
> После получения этого письма ты станешь счастливым. Это не шутка. К тебе придет удача.
А можно я не буду? Можно, ну можно, можно, можно? (заглядывая в глаза, дергая за рукав, униженно просительно) Ну можно мне не быть счастливым, можно мне в моем личном побыть… не_счастье?
> Перешли по почте или Интернету это письмо тем людям, которые нуждаются в счастье. Не посылай деньги, потому что счастье не купишь. Не храни письмо более 96 часов, в течении этого времени его нужно переслать.
Ага, размечтались – деньги им не посылай. Ключи от квартиры и номера счетов я тоже не буду посылать. И разумеется только потому что предупредили, сама бы в жизни не догадалась.
Несколько примеров
> того, что произошло:
> Константин получил письмо в 1953 году и попросил свою секретаршу
> Сделать с него 20 копий; через 9 дней он выиграл 9 миллионов марок в
> национальную лотерею.
> Карло, служащий, получил это письмо и забыл о нем. Через несколько дней
> Он потерял работу. Тогда позднее он переслал это письмо, продолжив цепочку, и к нему пришел успех.
> В 1967 году Бруно получил это письмо и со смехом выбросил его. Через
> несколько дней у него заболел сын. Он отыскал письмо, сделал с него 20
> копий и разослал их; через девять дней он получил известие о том, что его сын выздоровел.
> В 1987 году письмо получил молодой калифорниец, который заметил, что оно
> было неразборчиво написано. Он пообещал себе перепечатать его на машинке, однако отложил это на потом. То есть он не освободился от письма в последующие 96 часов. Позже он переписал и переслал его, как и было обещано, и получил новый автомобиль. Впоследствии он переслал его, продолжив счастливую цепочку.
> Не забудь, не посылай деньги и не подписывай письма.
> Просто пошли 20 копий и подожди, чтобы увидеть, что случиться через
> несколько дней.
Ага и Джордано сожгли потому что не послал.
> Наставление было написано миссионером с Антильских островов.
> Я посылаю его тебе, потому что ты должен помочь ему обойти вокруг Земли.
> Пошли 20 копий своим знакомым, друзьям и подругам. Спустя несколько дней
> ты получишь добрые известия или у тебя случиться сюрприз.
Однозначно. Они все дружно начнут интересоваться моим здоровьем и пью ли я мои лекарства-) Опять будут давать рекомендации как пережить кризисное состояние без крупных потерь и разрушений.
> Это правда, даже если ты не суеверен.
Дерьмо это, а не правда. И я не. Не был, не привлекался, не состоял.
> Этот листок был послан в качестве удачи.
> Благодаря кому-то, кто любит тебя, счастье сохраниться от твоей
> пересылки. Удача придет к тебе примерно в течение 4 дней после получения этого письма, которое предназначалось тебе.
> Счастье пришло из Венесуэлы, и оно было написано Антони де Крудом,
> южноафриканским миссионером. Теперь твоя очередь переслать его.
«Нет уж, лучше я помою посуду» (с)
> Посылай не деньги, а копии тем людям, которые могут нуждаться в
> счастье. Не посылай деньги, потому что у веры нет цены.
> Не храни письмо, оно должно покинуть твои руки в течение 96
> часов. Я прошу тебя послать копии, и ты увидишь, что случиться в течении 4
> дней.
Шутка в другом. Если исходить из гипотетической связи между мыслями и обстоятельствами, то заряд негатива, пусть и насмешливого был велик. Вот забавно будет если через несколько дней пославший руку к примеру сломает, или ногу, хотя скорее руку. Это будет счастье, потому что мог бы и шею-)) Хотя всё равно – умиляют меня такие вещи.
P.S. А фильм дрянь и кровь не показывают.

Открытку прислали – было бы любопытно знать кто. Или не было бы, но все равно интересно. В данный момент. Ну да ладно. Просто так.

Лучшая шутка дня: Лучше б рекламу пива показывали – реакция на очередное реалити-шоу. Лучше даже я не скажу-))
Лучший подарок дня: дождь. Я с утра заказывал, днем - принесли.

"Тут некоторые спрашивали, так я некоторым отвечаю" (с)
Вчера был под впечатлением фильма - лучшие кадры сезона.
Представление "За гранью возможного" любимым цветом.

3.22 С конца эпиграфом.
Снег. Ленивыми хлопьями мыслей, безбрежной пустыней ледяного наста, бесконечностью пространства. Ненужностью выходов – тут нет границ и идти можно в любую из сторон. Тут всё равно есть только снег и черная глубина неба. Следы заметает ветер и не нужно искать указатели. Безбрежная равнина снега. Лишенность очертаний, отсутствие значений, бесцельность возведенная в абсолют. Время отсчитывается не секундами, но прорехами неба между падающими со всех сторон плотными перьями. Пространство измеряется очерченным кругом вокруг шагов.
21.41
Дело не буднях. Не в работе, суете и серости. Просто все одно к одному – линии сошлись в одной точке и связало в узел, перекроило, вернуло назад. Круги – циклы хождения по орбите вокруг одной мысли. Циклы – круги выводимые циркулем по оси жизни. Одни идут вперед, другие назад, а я по кругу. Тигр запертый в клетке, где хищник – я, прутья клетки – я и глоток неба в прорезях – тоже я. Слишком много основ для одной жизни, чтобы вплести ее в общую судьбу. Изначально замыкается на самой себе. Все роли расписаны, все диалоги розданы, для других не остается места. Дело не в буднях, просто стало невыносимо видеть других. Неприемлемо, неприятно, невозможно. Все видится фальшью и ложью. Одни и те же слова, повторы признаний, бесконечная фальшь придуманных миров – краем глаза вижу чужое и говорить своё уже не хочу. Ложь. Притворство. Самообман. Не осуждаю, не оцениваю и не хочу знать почему. Мне все равно. Просто говорить потом не хочу. Потому что себе я тоже не верю. Слишком отчетлива картинка того, что за ширмой. Слишком отчетлива, слишком назойлива, слишком быстро всплывает в голове. Не получается отвлечься. Собирают плоды, а не ветки и мусор. А мне – тянусь за яблоком, а оно вместе с деревом целиком пощечиной. Целым – брезгливость насмешливой злости. Злость – по зрачкам, побелевшими костяшками сжатых рук, хрустом стекла на губах. Агрессия – не существующее реальное прошлое насмешливым – карма, наследие прошлой жизни – пальцы механически тянуться к острому, кожа потеряла чувствительность, в зеркале вчера увидела траекторию багровых брызг. Посаженная на цепь ярость – черной окантовкой зрачков, уже вертикальных кошачьих по словам собеседников, хриплой тяжестью дыхания, гулом в ушах и давлением на виски. Мне положено было бы быть на дне меланхолии – время для нее, время сдирать кожу обнажая сухожилия, время для обугленной плоти и раскаленных прутьев боли. Фениксу положено сгореть, чтобы получить еще один шанс на рассвет. Только не хочу и отговариваюсь необходимостью вставать точно в семь. Не позволяю себе быть. Логик утверждает, что исчерпан предел смысла, это где-то на задворках сознания – понимание, что просто настал такой момент. Вышли из кризиса среднего возраста с отвращением к пониманию и точным оценкам. А первой мыслью – не стоило смотреть на других. Пока был один – это было просто не большим отклонением в программе, легкой формой замыкания. Это ощущалось искренним и честным. Это было правдой. Только увидев как другие играют, как часто играют в выходы в белое, увидев что это почти стильно, почти притягательно, почти норма – отвращение. Брезгливость. Не терплю в себе не соответствие придуманным мной же принципам. Отвергаю. Только своё – ненавижу цитаты. В пустой комнате не было необходимости задумываться над тем, что услышат как косвенное. В тишине не было нужны судорожно вспоминать – не было ли рождено из чужих голосов. Не было необходимости оправдываться. Была точность где нужно ставить кавычки, а где напротив. Если цитата, так потому что точнее и проще, не потому что красива, лишь точна. Мне открыли глаза. Не вольно, небрежно, не напрямую. Показали новые факты – пришлось внести коррективы, увидеть по-новому, пересмотреть то что когда-то казалось незыблемым. Не бывает абсолютных истин и любой мир рано или поздно становится лишь частным случаем новой теории. Не чужими глазами, но своими открытыми отвращение.
Перебор – нельзя много и сразу. Предел прочности любой конструкции прямо пропорционален напряжению. Когда-то давно была любимая цитата, она казалась откровением. «Видишь ли, что я хотел сказать. У меня был рабочий Семен, которого ты помнишь. Раз, во время молотьбы, он захотел похвастать перед девками своею силой, взвалил себе на спину два мешка ржи и надорвался. Умер скоро. Мне кажется, что я тоже надорвался. Гимназия, университет, потом хозяйство, школы, проекты... Веровал я не так, как все, женился не так, как все, горячился, рисковал, деньги свои, сам знаешь, бросал направо и налево, был счастлив и страдал, как никто во всем уезде. Все это мои мешки... Взвалил себе на спину ношу, а спина-то и треснула. В двадцать лет мы все уже герои, за всё беремся, всё можем, и к тридцати уже утомляемся, никуда не годимся. Чем, чем ты объяснишь такую утомляемость? Впрочем, быть может, это не то...» Пошло, конечно – рядится в одежды не тобой придуманных героев. Банально – искать оправдания в изящности изложения. Притворство – объяснять абстрактным словно читая забытые на чердаке в потертом кожаном ридикюле письма. Только выстрелом с предельной точностью слышалось. Только это. Ни где в других местах не мог себя найти, а тут находил легко и естественно словно дышал. И застрелился почти в том же возрасте, наверное в этом есть что-то от статистических отчетов – общие тенденции приближения к тридцатилетнему рубежу, может быть дело в десяти годах – предел выносливости, может быть просто подгоняю детали под сюжет. Собственно для меня уже не важно. Я уже говорила, что похоронила себя? Так вот – самое четкое объяснение. Неуспокоенный труп был изгнан туда где ему положено быть. В могилу. Разные степени принятия собственного отражения. Полное – освобождает. Мне надоело дергаться на веревке – отпустил и повис свободно. Надоело рваться в одну из сторон – вниз ли, вверх ли – одинаково надоело. Распахнув ладони позволить выскользнуть из пальцев. Не оглядываясь уйти. Пусть утонет в песках присоединившись к остальным потерянным вечностям.
Серьезно к словам – по ним я живу. Заявленное рождает завтрашний день. Сложно было понять, что бывает иначе. Поверить, что можно не хотеть быть таким как можешь себя увидеть. И обесценились, потеряли чистоту. Стали пустыми обертками потеряв внутреннюю наполненность. Только черточки на бумаге. «Границы твоего языка определяют границы твоего мира» - у меня больше мира нет. Есть чужие слова которые я бросаю не глядя, не задумываясь, не выбирая. Чужие, без моего смысла, и пусть сами выбирают значение – мне все равно как.
Жутко стало раздражать покровительственное поглаживание по волосам – поддержка, похвала, поощрение. «Молодец, горжусь тобой, рад что ты…» Молча насмешливо продолжаю линию – конечно, спасибо, благородный господин, ты то давно, а я только сейчас. Лениво забываю первое желание – по пальцам широким лезвием и запихнуть в глотку. Смеясь отбрасываю инстинктивную ярость воздушным шаром и протыкаю иглой – какое мне дело до…
0.16
Не судите, да не судимы будете. Как обычно не так и не о том. Не суди и будешь не подсуден? Дудки. Просто получишь право плевать на приговор. Это как в Мексику сбежать – они там тебе решение, а ты тут сам по себе. Технически виновен, практически делаешь ставки на за или против на апелляции.
2.02
Я не могу верить другим, потому что больше не могу верить себе. Я больше не доверяю восприятию внешнего. Внутреннее понятно, просто и очевидно, но внешнее… Мое восприятие внешнего слишком не зависимо от настроений, слишком тесно примыкает к смене внутренних сезонов. Самое предсказуемое во мне – непредсказуемость отношения к внешнему. Дисбаланс слишком велик. И если общие утверждения сохраняют объективность не зависимо от любых следствий, то личностные слишком поверхностны. Сегодня воздух на вкус похож на туман, завтра горчит, через неделю может стать кислым как уксус. И все это без строгой системы хаотично и неожиданно. Переходы слишком контрастны и лишены буферной зоны. Слишком часто хочется остановить внутренние часы в одном моменте. Ничто и никогда. Самыми ярыми консерваторами часто оказываются именно те кто постоянно меняются. Мечта о вечности, потребность в незыблемости. Забавно – мне действительно соответствует стихия воды, так же как и огонь. Изменения, метаморфозы свойственны им в равной степени, лишь направленность меняется – вода разливается в ширь, огонь стремиться вверх. Горизонталь и вертикаль. Постоянные изменения при строгом соблюдении единого ритма. Форма неизменна, но глубина оттенков меняется постоянно. Огонь впитывает внешнее, чтобы найти новый изгиб языков, вода обтекает и отторгает, водоворотами невовлеченности. Забавно – даже в самой дурной глупости можно найти нечто ценное, если смотреть под нужным углом. Мечта о постоянстве, часто подменяемая цельностью, реже именуемая покоем. Иметь что-то прочное и нерушимое, нечто к чему можно быть привязанным, нечто на что можно опереться. Иллюзия. Иллюзия возможности. Всего лишь мечта. Именно потому что не возможно. Огонь сожрет, впитает в себя, вода устремиться дальше по течению оставляя за спиной. Мечта о зависимости. Иметь способность зависеть. От людей, обстоятельств, времени и вещей. Притворяешься для себя самого, что можешь быть хранителем в попытке дотянуться до неизменности. Выбираешь склонности и усердно следуешь в их направлении. Именно потому что они не имеют никакого значения на самом деле. Это лишь игра, попытка иметь хоть что-то неизменным. Куришь одну марку сигарет, покупаешь вещи лишь одного цвета, отказываешься от металлов не соответствующих концепции. На самом деле все равно. Важно сейчас и не важно уже через ночь. Утром всегда просыпается кто-то другой и никогда не знаешь кем он будет. С вещами проще – в них живет безразличие, за отношение к ним не приходится нести ответственность, их можно забывать и терять без чувства вины. Мимолетного, как и все остальное. Я сожалею, тоскую по неизменности. Всегда. Наряду с гордостью легкости превращений. Вода служит идеальным зеркалом, огонь тщательно хранит собственные черты – именно это сочетание определяет весь круг ошибок извне. Крылья. Они были потеряны в тот день когда я перестала верить себе – октябрь мягкими замшевыми сапожками лениво пинал первые желтые листья, а я вдруг увидела. Отсутствие прочности в себе. Полное отсутствие незыблемости. Отсутствие того, что для меня есть, было и будет превысшей ценностью. Потому что мне это чуждо. Не зависть, скорее желание попробовать на вкус. Понять, прикоснуться, впитать – логика, вода и огонь снова на лицо. Три составляющих, три определяющих. Оси координат и главный вектор. Как я могу себе верить если завтра меня не будет? Как я могу быть в чем-то убежден если нас предположительно восемь по форме и шесть по личностям? Каждый врет хотя бы один раз в день и каждый ведет собственный список обязательств. Это могло бы стать хорошей отговоркой, только не нужно. Разумеется не мгновенно – зазор времени есть, иногда несколько часов, иногда неделя, реже полгода. Но на этом все. И зависит скорее от затраченных усилий удержать. Координаты – там где они сходятся рождается ветер. Точка зеро. И лишь земли в этом нет никогда, нет твердыни. И понимаю как иначе лишь абстрактно – умозрительно и не искренне. Именно потому что не способна. Адаптация – ее на самом деле нет, она не нужна мне. Само собой и не требует усилий. Это просто способность – вливаться в любой коллектив, вживаться в любую ситуацию, становится единым целым с любыми обстоятельствами. Пару дней осмотреться, почувствовать общий фон и выбрать наилучшую форму для проявлений. Почти всегда потом изменить внешнее под себя. Не заметно и неуклонно менять вокруг себя так чтобы соответствовало. Легко схожусь с людьми, мгновенно становлюсь важной, быстро перехожу в ранг значительных. Это просто особенность – всегда соответствовать, принимать форму. Не по внешнему, выбирать из своих форм ту которая будет наиболее удачной в конкретной ситуации. Изменить снаружи невозможно именно потому что изменения основа. Через неделю я словно всегда была, органично и естественно. Внешне всегда родственна. Именно потому что в абсолютной степени отстранена внутри. Часы бьют шесть и меня уже там нет – уже изменилась, с закрытой дверью мой интерес мгновенно растворяется. Для меня не бывает плохих коллективов, бывают лишь не удачные рабочие места. Наблюдения за «грязно-буром мылом социума». Только социум для меня – это все что меня окружает и это всегда. Мир и есть социум, детали не меняют сути дела. Не затрагивает и не влияет. Это всегда, просто в разных тонах. И вынужденность тут одна и та же – как дышать, открывать глаза и спазмами голода. Вынужденность потреблять внешнее, чтобы внутреннее жило. Так ли важно что именно – белки, информацию или эмоции? Мне – нет. Не ощущаю разницы. Работа не меняет меня – это просто очередная игра чтобы потратить лишнее время. Гордиться ей, заботиться ей, беречь ее? Не для меня. Не умею. Мне всё равно – и это почти единственная истина чтобы для всех. И самое примечательное, что все претензии можно выразить весьма кратко – чтобы пространство двух метров от тела было не рушимо. Личное пространство контакта третьей степени. Всё остальное совершенно не волнует. Условное пространство для индивидуальности дыхания. Ничего больше. Это единственное, что не выношу. Крылья были потеряны с доверием к себе. Прилагались в одном комплекте – теряешь одно и другое автоматически уходит. Не вижу в себе больше величия нерушимости. Слишком много гибкости при неизменной косности. Актер был застигнут на месте преступления – как смывал грим. Веры ему больше нет. Любви больше не хочу – во всех вариантах, во всех формах, видах и цветах. Никакой великой идеи о проникновенности. Слишком хорошо знаю все свои трюки и уловки. Сравнительный анализ фотографий всех случившихся ситуаций был проведен и выводы не утешительны. Миф, иллюзия, мечта. Не существовавшая в действительности. Каждый раз слишком искренне, слишком много этих каждый раз и слишком не важно потом. Как и не было ничего. Только логик зафиксировал все в блокноте и присвоил порядковые номера. После цифры шесть всё стало смешным. И ладно бы дело было в ком-то еще, увы, лишь в самом себе. Это для меня уже не имеет значения – и поэтому смешно. Вода выбрала форму реки, огонь выбрал путь по прямой. Надоело. Ирония – где-то в ворохе страниц был эскиз. Остался только один. Вспоминающий, тот кто должен ходить на могилы. По своему именно так всё и есть. Сила обладает страшным по своей сути недостатком – не умеет чахнуть от горя. Выживает при любых условиях из упрямства. Разумеется условно. Что-то близкое к – вдруг открыл глаза и вспомнил всё. С самого начала. С истоков. И вся жизнь оказалась лишь фантасмагорией, сном об ушедших. Все сошлось в одной точке, все дороги вели к одному времени. Картинка собрана и не мне сожалеть о том, что она оказалась уродливой.
Неужели не я,
Освященный тремя фонарями.
Столько лет в темноте,
По осколкам бежал пустырями.
И сияние небес
У подъемного крана клубилось.
Неужели не я,
Что-то здесь на всегда изменилось.
Кто-то новый царит,
Безымянный, прекрасный, всесильный.
Над отчизной горит,
Разливается цвет темно-синий.
А в глазах у борзых
Мельтешат фонари по цветочку.
Кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку.
Значит нету разлук,
Значит зря мы просили прощения.
У своих мертвецов,
Значит нет для зимы возвращения.
Остается одно,
По земле проходить без тревожно.
Не возможно отстать,
Обгонять, только это возможно.
Поздравляю себя с интервальной находкой, с тобой.
Поздравляю себя с удивительно горькой судьбой.
С этой вечной рекой,
С этим небом в прекрасных осинах,
С описанием утрат за безмолвной толпой магазина.
Слава Богу, чужой.
Никого я здесь не обвиняю,
Никого не узнать я иду тороплюсь, обгоняю.
Как легко мне теперь,
От того, что ни с кем не расстался.
Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.
Не жалеть этих мест,
Не мертвец а какой-то посредник.
Совершенно один ты кричишь о себе напоследок
Ни кого не узнал, обознался, забыл, обманулся.
Слава Богу, зима,
Значит я никуда не вернулся.

Что лучше всего помогает от радиации? Правильно – вино. Впрочем, наличие радиации не доказуемо, а факт увеличение глубины наплевательства на лицо. Шутка дня с утра по официальным каналам неофициально предупреждают о взрыве ближайшей АЭС, а вечером объявляют об учениях и мелких дефектах. Правда, учитывая истерию на все крупные города, опять же линии связей от первоисточников и прочее, прочее, прочее весьма забавна инфа о повышенном в 5 раз фоне в нашем городе и 2 в том где чрезвычайное положение объявили. Только ерунда это всё. Как бы оно там ни было. И потому что и в виду как. А вот вино кружками с логотипом точно пить не стоило. И думаю цветы точно сдохнут – они выпили на равнее со мной, а вес у них меньше. Представляю, каким будет похмелье у них если даже у меня голова уже гудит.
Что лучше всего излечивает от глупых размышлений, нелепых поступков и вообще идиотизмов? Правильно – наличие водителя внизу. Впрочем, вполне возможно, что не отпустила именно потому что уже другая. В последовательности. Я уже внутри, а не снаружи. Только внутри. Отвергая осенний ветер, отторгая зарево холода, отмахиваясь от снов. Мне ничего более не нужно. Не делая выводов, не выводя утверждений.
На самом деле если бы не настойчивость окружающих меня бы вообще не затронуло. Еще раз подтверждается правило – не так обременительна реальность, сколько разговоры о ней.
Какая же всё-таки это всё глупость. Я играю в игру под названием «жизнь простая, обычная с минимум несоответствий сценарию и весьма скромным набором отступлений от правил». Но я не люблю игры и мне безразлично выигрыш или наоборот. Я играю в игру под названием адаптация к образу и в очередной раз понимаю, что раздвоение весьма удачная тактика и успешная стратегия. Просто мне безмерно скучно. «Мне бесконечно скучно жить в этой глуши, не принадлежать себе, вздрагивать по ночам от собачьего лая и думать, что за тобой приехали… ужасно стыдно. Жить и пить вот так вот зря. И самое главное что знать, что ничего другого больше не будет». (с) Я хихикаю над ленивыми каверзами и с царской пренебрежительностью отмахиваюсь от серьезности – всё это не серьезно на самом деле. Это только игра. Прообраз Рпг с жесткой рамкой сюжета. Простая констатация факта – без эмоций, недовольства или обиды. Просто так есть. Или я так вижу. Хотя разницу между «существует» и «видится» я смогу узнать лишь в самом конце, так что это тоже ничего не меняет. Новое правило к фундаменту решений – ничто ничего не меняет. Под номером шесть. Правило номер один – всё дозволено. То ли потому что бог мёртв, то ли потому что ты мёртв. А может просто потому что правило номер шесть – в конечном счете все дороги ведут в одну единственную точку. В никуда. Правило выбитой на запястье цифрой три самое любимое, почему то именно ему труднее всего следовать. Умер – покойся с миром. Или без мира, главное покойся. На самом деле формулировку я придумала сегодня в душе, хотя переплетение линий черного и серого было со мной всегда. Правило номер три вытекает потоками воды из правила номер два – соблюдай последовательность. После смерти положено закопать могилу и через положенное количество месяцев установить памятник. Не для посещений, но для порядка. Чтобы удовлетворить жажду «как у всех» и голод по удачному ракурсу фотографий. Меня долго мучил вопрос «почему». Не так чтобы мучил, ближе к волновал, но всё же казалось важным найти ответ. Ответ как и все ответы на свете совершенно не нужен и абсолютно не конструктивен – не ведет никуда, только в новый тупик. Могила зарыта и прикрыта дерном. Теперь можно ехидно смеяться из под плиты (гранитная крошка с мраморной табличкой на которой вместо лица росчерк корявой подписи). Теперь легко не прислушиваться к разговорам над головой и воспринимать ситуации абстрактно. Логической задачей с поиском бессмысленного, но всегда существующего решения. На ошибки вносим корректировки, погрешности закрываем в конце месяца взаимозачетами, штрих-код ставим в конце каждой строчки. Дни теперь запускаются с кассеты – все заранее расписано и сложено в колонки. Забавно – в понедельник всё указывает на самоубийство, каждый знак ведет к этому полустертому слову, почти отложенному обстоятельству, а во вторник я нахожу в карманах три странных камня испещренных не понятными символами. В среду я вижу кровь на покрывале заката. В четверг мне выдают фиктивную справку о шизофрении с диагнозом ненадежным, но весьма вероятным. В пятницу я падаю с лестницы. А в субботу вижу себя во сне беременной мертвым ребенком и разбираю подушки набитые перьями ощипанных начисто ангелов. В воскресенье вопрос «были ли у вас странные видения?» включает цепочку строк и я отчетливо помню как стоял шатаясь накрывающей глаза волной темноты по середине смерти зная, что за спиной уже никого нет. Сталь выскальзывала из липких ладоней и под левой лопаткой свербела дыра заставляя розовой пеной смеяться над последней шуткой судьбой. Забавно – не существующая неделя с перепутанными названиями складывается в единую картинку и новый понедельник вдруг потерял своё лицо. Наступает восьмой, не написанный, день семидневной недели. Восьмой, потому что замыкает открытый выбор нечетности и не написанный, потому что для дня, которого на самом деле нет, не бывает слов. Танго отсутствия. Танцующие завитки ассоциаций. С музыкой наперевес закрываю неоконченные листы отложенных до лучших времен надежд и пробую на вкус память без эмоций. Впрочем на самом деле я ничего не помню. Даже себя. Все не рожденные жизни зарыты вместе с усопшим. Приложены к тюли и ботинкам с нестертой подошвой. Я больше не читаю невербальных сигналов – что мне до их причин. Я больше не вникаю в смысл – что мне до его следствий. Я больше никогда никуда не. Потому что ничего никогда нет. Всегда есть только отсутствие и желание его скрыть. Прикрыть остекленевший взгляд. Потому что ритуал, потому что страшно и потому что так сложнее помнить, что забывать нечего. Я больше не вхожу в двери – просто случайно бросаю взгляд проходя мимо. Я больше не ищу связей – что мне до их существования, если я всегда снаружи. Я больше не могу умирать – может быть потому что не могу жить. И зала с ленивым любопытством глаз я больше не вижу – под стеклом всегда, стоит ли обращать внимание на пятна тени по стенам. Я больше не оглядываюсь и не останавливаюсь – собирая вереск в серых пустошах глупо волноваться о размерах отбрасываемой тени.
И последний патрон я потратила на разгон облаков. Так что легко и свободно, в чисто сером по черному.