Отношения и их выбор. Я честно думала об этом два дня, но ответа так и не получилось. Я пыталась выявить критерии, но кроме «мне должно быть приятно» не смогла согласится ни с одним пунктом полностью. По отдельности каждый из них выглядел или важным или полностью необязательным. Я пыталась оттолкнуться от реальных фактов рассматривая уже имеющиеся или бывшие отношения. Но смогла вспомнить лишь то, что более или менее «нормальных» (т.е. сочетающих регулярность, обязательства и длительность) у меня не было вообще, а те которые были всегда грешили странностями как мистическими так и вполне житейскими. Я честно пыталась смоделировать отношения которые хотела бы иметь, но вывод о нежелании таковых вообще слишком часто всплывал на поверхности. Я прониклась мыслью о том, что мой кризис среднего возраста уже перерос сам себя и главным фактором для этого было как раз мое отношение к отношениям-)) Все сценарии, которые когда-то казались необходимыми исчерпали себя в виду исполнения, завершенности и крайне неутешительного факта полной несовместимости символа и его реального объекта. Это кстати была самая здравая мысль – символ и его объект. Открытием этого года для меня стало понимание, что символы отдельно, реальность – отдельно. Символ просто по определению не может быть точной копией того куска реальности, который обозначает. Они разные. Конечно я знала это давно, только вот не видела с такой очевидностью. Мы слишком часто путаем два полярных класса символов – те, которые проистекают из реальности, и те которые в реальность хотим внести. Материализм и идеализм, помнишь? Что в начале – идея или событие? Так вот они параллельно, и в символах тоже. И мы путаем точки отсчета вектора. Ищем в реальности объекты по символам, которые никогда не знали реальности. И наоборот. Я честно думала над поставленным вопросом целых два дня. Писала на ватмане критерии «за» и «против» и рассматривала их с остервенением критика в художественной галерее не именитых авторов. Только вот мои сценарии всегда были странными в них не было привычных сомнений или неудобства. По большому счету я всегда была редкостной стервой (на самом деле сукой, но не будем уточнять-)) так что никому не удавалось диктовать мне правила. Никому и никогда. Всё случалось само собой. Не было критериев тогда, нет их и сейчас. Кроме одного – мне должно нравится. Теоретически мне должно быть легко, практически же должны быть эмоции. Я слишком легко принимаю то что есть и слишком сильно не терплю когда всё случается так, а не иначе только потому что так хочу я. Само собой, а не моими усилиями. Я слишком горда, чтобы принимать сделанное моими руками. Я слишком ленива, чтобы работать еще и в отношениях, хватит и необходимости работать за деньги. По большому счету я весьма неприхотлива в бытовых вопросах – мало что имеет для меня принципиальное значение, так чтобы стать предметом спора. Я быстро адаптируюсь, крайне быстро – реальность всегда то, что есть, а не то что хотелось бы иметь. Ложь – это да, это пунктик. Это не терплю. Собственно всё на практике решается крайне просто и по физическим ощущениям – если мне невыносимо быть рядом, значит этого человека рядом со мной не будет. В этом я еще более психованная чем во много другом – у меня сразу начинается кожный зуд (без шуток – вполне реально). На любую фальшь я реагирую чесоткой. Фальшивая нота мелодии, фальшь голоса, фальшь прикосновения, фальшь мыслей – реакция одна и та же – чесотка. У меня мало потребностей, так что меня может устроить практически любая форма для отношений – и без контактная, и без словесная и без контрольная. Я общаюсь с крайне малым количеством людей и по большому счету мою жажду общения вообще мог бы удовлетворить и кто-нибудь один. Вся шутка в том, что мне вообще были бы не нужны отношения если бы моя жизнь соответствовала полностью приемлемому для меня сценарию (это мысль я особенно любила когда нашла-)). Но реальность та, которая есть и приходится латать дыры….. В общем не знаю. Вопрос слишком не мой, слишком чуждый мне. Выбор – как выбираю мелодии, просто по ощущениям – или слышу как-то по особенному или нет. Да, потом можно разобрать на составляющие и выявить почему именно эту слышу так, а не иначе. Но это потом и это всегда слишком абстрактно, чтобы быть ответом. И моя практика доказывает, что прозрачность чистого тона рано или поздно закончится режущей слух фальшью. Всегда. Вопрос как быстро. Я циник, прагматик и скептик. Всегда и во всем. И это не мешает мне быть фанатичным идеалистом. Циник, потому что точно знаю на что способно человеческое существо, прагматик потому что точно знаю сколько стоят душевные порывы и скептик потому что принимаю аксиому правды на отдельно взятый момент времени. Я верю, всегда верю, просто в голову не беру и не вспоминаю утром. И я идеалист, потому что мне нужно или всё или ничего. Я выбираю людей как музыку – есть мелодии без которых жить нельзя, есть те без которых жить трудно, есть те с которыми хорошо умирать, а есть те с которыми хорошо жить. Но отношениями я назвала бы лишь музыку внутри которой всё остальное уже не имеет значения и становится пустым звуком. Вот мелодии такие есть, а люди, увы, нет.
Критерии, да, наверное, они должны быть, но их нет. Выбор – не делаю его. Всё происходит само собой, и если мне нравится значит останется со мной, каким бы ни было. Нужность – да мне ничего на самом деле не нужно. Я живу одним днём ничего не оставляя на завтра. Если холодно надеваю капюшон, если жарко снимаю куртку. У меня нет времени, чтобы надеяться на изменения, у меня нет сил, чтобы что-то планировать, и я слишком верю в судьбу, чтобы брать то, до чего могу дотянуться вместо того, что само прилетает на мою ладонь.
Антонио Вивальди - Концерт ми-минор для скрипки с оркестром из под обожженных пальцев Спивакова – вот так должно быть. Человек, отношения - это единственный критерий.

Осенило – а чего это я так удивляюсь, спрашивается. На число нужно было внимательнее смотреть, и еще желательно не только формально посмотреть, но еще и вникнуть в смысл. «Каждый год, 31 декабря, мы с друзьями ходим в баню» (с). Именно – кто-то в баню и в декабре, а кто-то в октябре и в крематорий. Это уж у кого какие вкусы.

Если взять кладбище зимой, когда остаются лишь узкие тропинки и верхушки крестов рядом с черными провалами одиноких ожидающих своих избранников могил. Кладбище не огороженное оградой, лишь ветром и пустой землей. На отшибе, за городом. Редкие остовы деревьев, плотная вязкая тишина, пронзительный ветер, бросающий в лицо ледяные иглы колючего снега. Небо, тихое, белым полотном без единой надписи и горизонт теряющийся в бесконечности белого – снега, неба, ветра. Если взять кладбище зимой, добавить к нему затхлый запах стен заброшенной квартиры, звенящую тишину комнаты в которой уже никого нет, именно уже, а не еще, вот тогда получится примерный набросок. Грубо конечно, но собственно, какая разница. Опять же всё равно завтра бодро вперед с песней, хотя и без плясок на работу. Четкий мерный ритм, медленнее пульса, густой, заполненный до краев рисунок основной темы – тоже вариант. Только – к черту. Я могу написать десять причин за и две против, и даже если сведу две к одной – всё равно ничего не изменится. Тем более, что в этом чертовом доме никогда нельзя найти то, что нужно во время. Всегда чуть позже чем необходимо. Собственно сегодня можно вполне определенно радоваться приобретению идеальной и главное доступной в любое время декорации. Музыка – величайшей из искусств лишь потому что не требует понимания беря в дар исключительно сопереживание. Тексты грешат недосказанностью, мелодии поражают безграничностью. Слова сжимают пережитое в тиски оставляя после себя кривые обрубки, мелодии наоборот раскрывают….
Не знаю…. что меня ужасает больше то что я могу из-за пустяка, значимого лишь для меня и лишь рисованной важностью предать всё с легкостью и без сомнений, или то что именно они, рисованные фантазии обладают для меня высшей ценностью. Не знаю. Не решила еще. Впрочем если подумать меня это скорее удивляет, а ужасает весьма умозрительно и не искренне. На одну треть. И то, и другое. Самый важный вопрос на повестке дня – сколько времени нужно чтобы принять невозможность целостности и однозначности. Больше всего на свете сейчас я хочу спать. Укутавшись одеялом, с открытым окном и чтобы на подоконник ветер насыпал ровные ряды снега. Сон лучшее лекарство от нерешаемых однозначно вопросов – всегда есть надежда, что проснется кто-то другой. И факты ничего с этой наивной верой поделать не могут. Сколько не просыпайся утром, а засыпаешь с надеждой, что лично тебе просыпаться больше не придется вообще.

Мертвый лев определенно лучше живой собаки. А живой крохотный лев лучше живой огромной собаки. Ну и что, что маленький и невзрачный. И пусть. Нескладный, невзрачный, но лев. А внутри магия. Просто потому что он такой. Черт с ними – с крыльями в половину неба, если может быть либо я-победитель над остывающим трупом величия или я-проигравший с крохотной ящерицей в локоть длинной с золотыми глазами. За то он музыку в отличие от меня умеет слушать. А иногда, в перворожденный снег он снова бывает большим. И пусть, что у него поганый характер, капризы и сварливость, какой позавидовала бы любая старая стерва. За то живет. Он же тоже не смог убить меня – а я в его грезах представлялась богиней статной, с золотом волос и огненным взглядом. Мы оба были разочарованы этой реальностью. За то в преферанс играть удобно – оба жульничаем и сразу берем две колоды, всё равно крапленые. Мертвый лев лучше живой собаки. Даже если собака огромная, а лев маленький. Мне – лучше.
P.S. Он не тварь, он чудо_вище, просто маленькое. И только с моей руки - иначе в этом не было бы смысла. Он дарит мне цветы, которые выращивает из своей крови, а я всегда их теряю. Он каждую осень умирает от тоски, потому что я всегда опаздываю. Но он неизменно возвращается когда открываешь окно. Просто мы оба вывернуты на изанку. Всё у нас не как у "людей"-)

Мне вот интересно почему правило хвост-нос всегда действенно в моем отдельно взятом пространстве. При чем не так, что нос отдельно, а хвост отдельно. А когда и то и другое из одной плоскости. Если бы выбор был между либо стулья либо деньги – тогда еще ладно. Но когда стулья и кресла – это слишком обидно.
Хуже осуществленной мечты может быть лишь мечта убитая. Убитая мечта – это мечта опошленная обстоятельствами.
P.S. Я готова признать, что твой граббер лучше (или как там это называется). Да я готова это признать. Я всегда признаю свои ошибки, хотя это не значит, что я прощу тебе это-))) Но действительно – удобнее когда привыкаешь. Редкий случай когда простота не может считаться достоинством.

Зла? Да нет. Расстроена – то же нет. Как? – познавательно. Первое, что хочется отметить: все мои желания сбываются. Только через жопу – и по другому не сказать. Не так, чтобы частично, или искаженно. Просто через жопу. Любит меня мир и учит прилежно и старательно. Крайне сложно заблуждаться когда тебя носом тыкают с периодичностью в месяц. Может кому-то и удалось бы забыть уроки, но увы – мне такого шанса не дается. У меня крайне прилежный ангел-хранитель. Именно поэтому я ненавижу ангелов.
Момент второй – симптомы. Сначала накрывает волной бешенства. Ярость без границ, поводов и направлений. Ярость первобытная и всеобъемлющая. Амок. Добавь сюда жару, цельность и получишь латиноса с мачете, а уж что он там по дороге натворит – один черт знает. Но нет – сдержанность и выдержка истинного арийца. Кто мы после этого? Викинг – берсеркер с контролируемым безумием. Сдерживаешь в себе и выплескиваешь лишь там где надо. Только вот одна беда – нигде не надо, нет места и времени где отрубленные конечности будут смотреться уместно… Итак – бешенство, волна ярости и картинка с дверью перед глазами. За стеклом зрачков рисуется прозрачный набросок в духе Облинского или Магрита, почти Дали только краски однозначные – одноцветное пространство, то ли небо, то ли не нарисованный мир и дверь висящая в воздухе. Это символ рубежа, так сознание пытается объяснить ощущение. Вот есть пространство где ярость, черный квадрат внутри которого припадком бьется до клочьев пены с морды (уже не лица, больше морды, как у собак или любого другого животного) злоба. Не направленная, абсолютно равнодушная кому и как, без граничная. Там – припадок. А вот другое пространство – строго выверенное, в переплетении стальных трубок, построенное конструктором. Там каждая деталь на своем месте и в строгой последовательности. И дверь между ними. Параллельно есть еще два пространства – с эмоциями и без. В одном исключительно рацио, отстраненные, лишенные возможности наслаждения кроме как визуально (не глазами, но схемами – если картина, то слаженность линий, если мелодия, то чистота звука, мелодии, рисунки, тексты и теории равноценны и одинаково похожи на таблицы). Без проникновений, без контактно, отстраненно и равнодушно. Главное, что без контактно, без прикосновения. Не впитывается, не усваивается, не ощущается. В другом эмоции – чаще преувеличенные, с растворением, реже поверхностные, но объемные. Но это параллельно, это другая плоскость существующего. Так вот дверь в ярость. Сначала ярость, потом постройка двери и запирание ее на ключ. Запирание собой. Через себя. Усилием воли, желания и с полной самоотдачей. Закрываешь и вместе с ней закрываешь все эмоции. Ярость завязана, основана, родственна эмоциям. Хотя сама по себе это нечто другое. Не то. Не тот цвет и ощущение. Если пустота – это антиэмоции, то ярость это эмоции извращенные, вывернутые наизнанку. Лишаясь эмоций приобретаешь пространство лишенное эмоций как таковых, как класса ощущений, они просто не доступны, не возможны в этом состоянии – это аэмоциональность. Не противоположное, но принципиально иное. И вот тогда все становится – познавательно. Умозрительно и познавательно, как информация в чистом виде. Наверное это ближе всего к эстетизму. Чистая эстетика – отстраненное любование любым предметом. Умозрительность. Бешенство – молчать, сосредоточенно заталкивать эпицентр взрыва в погреб, как можно глубже, залить бетоном и проверить каждый шов – насмешливо созерцать.
Момент третий – понимание. Эгоцентризм – центр внутренний, закрученный спиралью вокруг себя же и самолюбование – это два вектора, которые определяют все. Когда сознание полностью ориентированно только на себя оно в принципе не способно принимать внешнее как данность, всегда отсечено от него и внешнее служит лишь фоном, декорацией для внутреннего. Это становится и главной проблемой и самым удачным решением. При условии органичности. Самым обидным открытием стало понимание, что любить способна только себя. Направленность всегда внутрь, просто преломление лучей рождает иллюзии и ошибки восприятия. Но на самом деле только внутрь. Исключительно и абсолютно. Вижу себя в чужом теле и с криком: «эврика» бросаюсь в самолюбование. Стоит узреть истину – увы, совсем не «я», как обиженно нахохлившись замыкаюсь в молчании. Момент четвертый – слух на самом деле идеальный, сомневаться было естественно, но глупо. Момент пятый – вспомнилось самое страшное открытие: люди никогда не бывают целиком плохими или хорошими. Это оскорбило во мне чувство прекрасного и полностью разрушило восприятие мира в целом. Как ни странно именно факт наличия «хорошего» в каждом стало самым разрушающем. Собственно и мы тоже, тоже такие, с той лишь разницей, что последовательней. Последовательность исключительно важна просто по самой природе. Любое настроение доводится до абсурда и абсолюта, только так достигается удовлетворенность. Впрочем это тоже особенность характера. Любое настроение становится маской, которая прирастает намертво и целиком. Забавно, что назвав всё своими именами понимаешь, что именно поэтому тебя часто ошибочно воспринимают – видят настроения, а они всё таки ограничены, произвольны по датам, но ограниченны количеством, не бесконечны в вариациях и не видят иных сторон. Когда я говорю, что моя личность разделена на три самостоятельных это гораздо ближе к истине чем могло бы показаться. Намного ближе. Вот это почти полностью правда. Впрочем за последние месяцы прониклась мыслью, что всегда лгу, как минимум на одну треть, чаще на две трети. Другое дело что в тот же самый момент я абсолютно искренна. Вот такая шутка – полная искренность и абсолютная ложь одновременно. Момент пятый – научилась молчать. Не так, что хочется сказать, но сдерживаешься, а именно изнутри не хочешь говорить. И во многом благодаря записям – приобретенная привычка записывать особо настойчивые к разделению эмоции научила не зависеть от собеседника, а потом необходимость в нем вообще пропала. Хотя может и просто к этому все шло. Параллельные процессы. Эмоции выражаем, но о главном не говорим. Никогда и никому. И не потому что не можем, как раз можем. Очень даже. Просто не хотим. С собой делится интереснее. Можно набросать знаками, карту нарисовать, внутренне разложить по фактам и на любой вопрос найти ответ, а тогда зачем собеседник? Момент шестой – мне вот интересно почему когда в очередной раз очередная мечта оказывается исполненной, но совершенно не приносящая ничего кроме отвращения рядом всегда дети. Эти мерзейшие создания с грязными ладошками и тупыми глазами. Словно слизь или запах блевотины в одном флаконе очерченные пространственными координатами. Это их так много в мире, или мне так везет? Я не знаю у кого и какой там должен быть инстинкт, но видимо у меня он отсутствует даже в зародыше. Неее, ну бывают редкие исключения. Но то не дети, то случайно оказавшиеся в этой роли боги, лишь играющие, но не являющиеся. Но всё таки интересно – почему в такой близости. Я ж не говорю – ради бога, но только где-нибудь там, не ближе трех метров от меня (в голове сразу мелькнуло – даешь всеобщую стерилизацию, что уже показатель моего возмущения. Всеобщее – это грубое обобщение, которое может быть следствием лишь крайнего раздражения). Момент седьмой – божество, аура ощутима почти физически, голос, вид и манеры выше всяких похвал, это помимо таланта. Подтверждение сырой гипотезы о том, что истинный дар проявляется во всем. Или во всем, или это не талант, а лишь умение. Момент восьмой – единственный совет который я могу дать любому страждущему это соблюдать две заповеди. 1) Любая проблема всегда сводится к одной, которую можно решить лишь самоубийством. Форма, метод и случай значения не имеют. Видишь проблему – пора вешаться, потому что единственную проблему, которая может и является реальной решить нельзя по определению. 2) Единственный коан над которым нужно думать каждый день – это восьмеричный путь. Это единственная стоящая информация и исчерпывающие данные. Все остальное истерические вопли.
Постфактум. Подведя итог можно сказать – мне конкретно и весьма ощутимо испортили настрой. Не настроение, именно настрой. Единственное желание это сказать: «ты – всё портишь». Всё более или менее стоящее портишь полностью и не поправимо. И не скажу не потому что жалею, а потому что выросла и понимаю, что если быть логичным то придешь к основам – не можешь без санок, не хера орать, что с гвоздем в заднице. Объективно – зависишь от мира, потому что только с собой слишком однообразно, нужны поводы менять настроения. Объективно – не зависишь от мира, потому что ему нечего тебе предложить. Объективно – мне надоело раздражаться.

Я очень несчастная, не потому что…. а потому что так всегда. И по сути во всем.
Мне смешно. Потому что это на самом деле смешно. Только мне как зрителю смешно, а вот как участнику как-то не очень. Именно поэтому я всегда считала Чаплина уродством. Как-то не смешно когда внутри. Даже если смешно снаружи.
Когда мне опошляют мечты - это слишком обидно чтобы не обращать внимание и не впадать в меланхолию.
Меланхолия – жемчужно серый перламутр и зябкость плеч через сигаретный дым.

Вопли, вопли, вопли – желание вопить от боли, радости, скуки, отчаянья, счастья. Дневник – это многострадальный холст для выплескивания слюней по поводу и без. Эпилепсия – в дневник, депрессия – в дневник, пьян – в дневник и проблема неустойчивой психики? (дурного характера? неуравновешенной нервной системы? – нужное подчеркнуть) решается без хирургического, медикаментозного и всех остальных вмешательств. Дешево и действенно. Но подсаживаешься на это дело вполне реально и быстро. Разумеется при условии если дневник это холст, а не доска объявлений.
Каждый миг перепадов потенциально призывает написать пост. Написать, нарисовать, начертить. Каждый миг когда изнутри разрывает желанием сказать (вопить, кричать, писать, объяснять, учить, указывать, спорить и далее, далее, далее… по списку в зависимости от настроения и убеждений) потенциально зависим от удаленности от средств связи. Дневник – это многострадальный холст для выплескивания особо настойчивых эмоций. И рисунки получаются соответствующие – безумцы рисуют ядовито красным, меланхолики – черным, холерики – сдержанным красным перемежая его с выдержанным синим, уставшие серым. А сводится всё только к одному – вырезать из себя и перенести на холст, чтобы настойчивое (мысль, настроение, чувство) осталось заточенным в рисунке. Ну и посмотреть со стороны. На всякий случай.
1 ряд, 25-26 место – это мой крик на сегодня. Черным – цифры, алым – буквы. Кубизм и примитивизм.
P.S. Бегу, лечу, опаздываю - сказка и ответ за мной. Уже начала, нужно закончить - вечером когда вернусь.

Вот и шали после этого. Одни глюки и недоработки. Тьфу. Готика новая - висит так же как и прежняя. Ли.ру - глючит - всё как всегда. Это неизменно и постоянно. Белый лист выглядит слишком пустым и резким, на нем слова слишком отчетливы - пропадает желание читать, а тогда какой смысл писать вообще? Карлсон ушел, Карлсон вернулся - и ни черта за его отсутствие не изменилось - та же престарелая собака и давно повзрослевший мальчик. А так хотелось верить в чудо... Тьфу...
P.S. я буду любить тебя нежно, но долго, так что тебе всё равно не понравится.

Знаешь, я всегда возвращаюсь к тебе. Плачу и глотая всхлипы возвращаюсь. Я не знаю отчего мне больнее от того, что мы не можем быть больше чем мы есть, или от того что не можем быть меньше.
Как же хочется разбить эти витрины. Кромсая ладони, брызгами соли на губах разбить эти витрины фальшивых слов. Иногда реальность становится такой призрачной, что почти теряешься где ты на самом деле есть. Сегодня вышла на улицу и меня окунуло с головой – что-то замкнулось в сознании и все казалось не реальным. Призрачным и нереальным. Нарисованной картинкой. Театральными декорациями. И казалось еще чуть-чуть и я увижу, что же прячется за ними. Не увидела конечно, но ощущение было сильным. Уже спускаясь по лестнице я поймала запах дыма – улица пахла костром, пронзительно и странно. А на стене было написано Лора. Клянусь – на самом деле написано, думаю и сейчас. Крупными буквами. И в голове мелькнуло – так странно, под утро меня спросили можно ли меня звать Лорой, а вечером это имя было написано на стене. Дым ел глаза – воздух был серым, он дрожал и плавился, словно рисованным. И еще страх. Дикий ужас по позвоночнику. Даже не так. Не страх когда мыслями и судорогой слов в голове. Не страх когда сбившимся дыханьем сердца. Просто ощущение опасности, плотное, осязаемое ощущение опасности. Улица излучала опасность так очевидно, что хотелось пройти дальше чтобы узнать – что же скрывал в себе этот вечер. Что там пряталось в глубине, что я слышала кожей. Быть не дома казалось совершенно не правильным, не уместным, страшной ошибкой. Нужно было как можно быстрее вернуться. Оказаться дома, закрыть дверь и переждать момент. Когда то давно я уже проходила эту линию до конца – разматывала клубок ощущений до событий\сюжетов и в конце меня ждали большие неприятности. Очень большие. Опасность была вполне реальной. Так что во много я верю таким ощущениям. Не настолько чтобы быть убежденной, но вполне достаточно чтобы вернуться домой с пол пути. Хотя хотелось знать, что же было в этом дне. Что там могло быть. И отсчитывая ступени шагами, почти у дверей я перебирала мысленно всё что может ждать меня завтра – ощущение не ушло, лишь уснуло внутри, а это значит всё еще может произойти. Это просто был первый звонок к действию…. Как же хочется разбить витрины – мир кажется декорациями на пыльном холсте. Небрежные штрихи, не прорисованные детали, смазанный фон, преломление света на обрывках старых миров. Улица тянется вниз и неожиданно кусок стены ярко освещен. Только один кусок, а все остальное покрыто серым – разве это не прожектор выхватил кусок сцены? Я иду по проходу между домами, как хожу уже больше двадцати лет и только в этот день вижу глухую стену с рваной дырой, так похожей на рану залитую цементом в боку старого зверя, хрипло дышащего яростью. Витрины – их так много. Ты идешь, а они изгибаются чтобы пропустить тебя между стеклянными панелями в лабиринт пластмассовой жизни. Пластмассовой потому что искусственна, фальшива, как синтетический лимон – дешевая имитация лимона настоящего. Отличия почти не заметны по отдельным деталям, но вполне ощутимы в целом. В настоящем лимоне больше сотни соединений, но чудо прогресса втискивает запах и привкус всего в десяток, так что вполне можно принять дешевый заменитель. Только вот – всего лишь заменитель. С ощущением грязи привкусия. Со временем даже начинаешь любить эту синтезированную жизнь. Мертвый лимон дешевле лимона живого. Мертвая жизнь вообще всегда дешевле – в ней меньше соединений. Разница почти не заметна и проявляется лишь в привкусе. Если не знаешь оригинала вполне можешь удовлетворится заменителем. А если знаешь? Вопрос риторический и обжалованию не подлежит. Стекло – то ли ты под ним, то ли оно над тобой. Иногда невыносимо жгуче хочется разбить. Даже если осколки распишут кожу буграми разорванных вен….
Знаешь, я всегда возвращаюсь к тебе. Плачу и глотая всхлипы возвращаюсь. Я не знаю отчего мне больнее от того, что мы не можем быть больше чем мы есть, или от того что не можем быть меньше. Мы не можем быть больше чем мы есть – так чтобы не оглядываться на себя в настоящем и быть лишь собой изначальными. Мы не можем быть меньше чем мы есть – не знать, не помнить, не вспоминать о прорывах через ворох бумажных правил и полиэтиленовых ценностей. Не знаю, что разрушительнее – помнить кто мы есть или помнить кем мы могли бы быть. Маски – их так много. Человек на самом деле это угловатая кукла сплавленная из масок. Где-то было – ангел с четырьмя лицами. Только это не ангел, а человек. Маска того кем мы стали благодаря телу. Маска того кем мы стали благодаря опыту. Маска того кем мы себя считаем. Маска того кем нам хотелось бы себя видеть. И никакой игры или притворства в этом нет. Это все мы. Настоящие. Именно такие. Череда масок. Квадратная коробочка с нарисованными лицами на каждую сторону. Куб из масок. И под фарфором скалящемся фальшью улыбок где-то на самом дне прячется изначальное. То, что мы есть если стереть наследство времени, пространства и формы. То чем мы были бы если бы мир предоставил нас самих себе. Настоящее страшнее прошлого – его уже нельзя изменить. В нем всё уже задано так как есть. Будущего еще нет, прошлого уже – их можно рисовать каждый раз заново под настроение или мысли. А вот настоящее, мы в существующем – вот это уже есть и не изменить. Не стереть, не исправить. Каждое новое знание отравляет кровь новыми оттенками. Наверное к концу жизни наша кровь из алой станет грязно бурой от всех тех пластов пережитого-перепробованного. Если очистить нас от обстоятельств и событий, что останется тогда? Кто останется если сорвать все маски? Маска на каждый день, маска на выходные, маска на любовь, маска на смерть, маска на слова, маска на реакции и их отсутствие. Можно до бесконечности утверждать, что ты искренен, но так ли хорошо ты знаешь себя? И почему тогда каждое новое событие открывает в тебе новые грани? Мы воспитываем в себе вкус к музыке, прививаем вкус к литературе, мы учимся выбирать одежду и слова, собираем знания и принципы, но стали ли мы больше чем уже были в самом начале или стали меньше? Открывают ли нам открытия хоть что-то или лишь еще глубже топят в фарфоровых линиях нарисованных лиц? Стали ли мы мудрее познав победу\поражение (я пишу через черту потому что разницы между ними нет)? Стали ли мы умнее от того, что запомнили названия длинных слов, тут же забыв их содержание? И нужно ли вообще знать перевод знака на язык символов, для того чтобы ощущать пронзительность ветра? Кому вообще всё это нужно? И что это меняет по сути? Каждый из нас похож на безумного коллекционера масок, который давно забыл, что нарисованные лица это всего лишь немного грима и совсем чуть-чуть папье-маше. Нафталин целей, гуталин желаний. Собираем ненужные вещи постоянно понимая что нужное так и не найдено. Всё чему нас учит время – это как удачнее обмануть себя. Утешающая кислота без_памятства. Главное вертеться на одном месте так быстро, чтобы казалось что куда-то идешь. Забыть, что всегда остаешься на месте. И ни минуты для остановки, чтобы не вспомнить то, что утрачено изначально… Я не знаю от чего мне больнее – от того ли что между нами ничего не может быть в принципе, или от того что у меня ничего не может быть в принципе. Между нами, для меня, у тебя и вообще. Не может быть того, чего быть не может. Невероятное возможно, а вот невозможное лишено даже доли вероятности. Невозможное – это быть только собой без примеси мира. Окружение, обстоятельства, обязательства. Только всё это лишь повод забыть, что дело в нас самих – мы не можем быть больше чем мы уже есть. Двойственность ситуации – есть мы начальные и мы конечные, но координаты не сходятся и в трубке всегда звучат короткие гудки. Даже если ты забудешь о мире он сам о себе напомнит – штрихами, деталями, временем. Лишь секунду на передышку и снова в колесо безумной белки. Расслабься и получай удовольствие – возможно это тебя утешит. Это как вечное опьянение доводами и поводами. Главное, чтобы не переборщить, или произойдет предсказуемая реакция рвоты. И тогда годами с любовью собираемая коллекция лжи себе о себе выплеснется наружу и не останется внутри ничего, что могло бы спасти тебя от тебя… Ты возвращаешься ко мне потому что больше у тебя ничего нет – и это сомнительный комплимент, как тебе так и мне. Я возвращаюсь к тебе, потому что ты понимаешь эту сомнительность. Я возвращаюсь к тебе потому что у меня больше ничего нет. Ты возвращаешься ко мне потому что ценишь мою искренность когда я признаю это. Мы хорошо понимаем друг друга – нам нет нужды лгать друг другу о правде. Мы оба знаем, что лжем когда говорим. Просто иногда слышим то о чем молчим. Молчим длинными фразами, молчим короткими всхлипами, молчим неловкими взглядами. И смутно слышим несказанное. Может быть мы думаем одинаково, может быть по-разному, но в унисон. Так уж ли важна эта разница? Чужими песнями проще не лгать о любви. Только так и получается, все остальное лишь притворство перед самим собой. Отчаянно хочется верить в ангела в себе. Жгуче хочется надеяться на демона в себе. Но они лишь усталые паяцы давно потерявшие блеск и яркость. Знаешь иногда хочется сказать – да ну его на хуй всё это. Давай просто… поживем что ли. И плевать на несовпадение совпадений. На все плевать. Хочется. Но не скажу. Потому что это тоже не выход. Это тоже иллюзия. Попытка поверить, что можешь быть собой дольше чем пять минут. Только ведь всё равно поневоле затянет в круг бесконечного бега колеса. И всё забудется, а когда забываешь то всё становится совершенно иным. Не тем, не так и не тогда. Как ни странно финал у всех историй всегда один и тот же – только детали меняются. Или вместе, но врозь, или не вместе, но также врозь. Одиночество – это нахождение себя и невозможность выкупить себя у себя же. Рабство не в том, что вокруг, оно тоже внутри. Тот кем ты был вначале всегда раб того кем ты стал. Самый большой обман – это ловушка свершенного. Осуществленная мечта перестает быть мечтой, обретенная грёза теряет магию. Это как сказка о Синей Птице – она живет только отдельно от рук. Лишь пока есть тоска. Собственно она и есть на самом деле только это – желание подняться еще выше. А потолок есть всегда и какая разница как он высоко, если все равно упираешься в него. Величайший обман всех времен и народов – тянуться за горизонт. Смысл есть только в процессе, но никак не достижении. И обман именно в том, что можно дотянуться. Цель – обрести, но обретая теряешь сразу и всё. Бессмысленно. Нельзя обрести то, что нельзя удержать в руках. А самое важное всегда неуловимо. И понимание не снимает потребности обрести. Только как обрести если руки слишком вещественны, а настоящая цель эфемерна. В погоне за ветром. Вечном поиске того чего никогда не было. Нас слишком много, нет однозначности и определенности. Каждый подобен разбросанной по ковру колоде карт. Суть кроется в колоде, но вытащить можно всегда только одну карту……. Знаешь самое смешное, что ничего не меняется по сути изменившись по форме. Мы там же где начинали. В том же дне. С теми же словами. С той же тоской. Просто декорации чуть-чуть поменялись, в них добавили новых оттенков. Маски получили новые разрезы глаз, а те что похоронены заживо под грудой бумажных лиц всё те же. Вот они никогда не меняются, да и не могут на самом деле. Так что мы всё там же. Просто обманывать себя стали чуть изощреннее. Сомнений, веры и боли осталось тоже количество, просто немного изменилось качество цвета. Форма меняется, а содержание неизменно прискорбно. И так будет всегда. И я не знаю чего в этом больше – ужаса или радости…
Я сжимаю голову руками, затыкаю уши пытаясь отгородится от разрывающих мысли ощущений. И у меня начинается истерика. Я удерживаю ее на привязи лишь карандашом, которым царапаю на столе буквы. Пока буквы выступают в прожилках деревянного картона я удерживаюсь на этой стороне. Но уже тянет перейти призрачный рубеж и снова слышать изнанку реальности. Голова болит второй день. Не заметно занялась болью и продолжает болеть. В висках пульсирует сгустками крови требуя выхода. Иногда я думаю, что если однажды не перенаправить поток в искусственное русло то плотина рухнет и горлом пойдет кровь. Вполне реально и без воображаемых символов. Просто горлом хлынет кровь и я захлебнусь черной сукровицей. Я не боюсь этого, просто иногда так думаю. Я сжимаю голову руками – закрываю ладонями уши и звуки становятся приглушенными, словно плывешь под водой с закрытыми глазами. Тишина обступает, в ней отчетливо слышишь гул кипящей лихорадкой крови и ясно слышишь как внутри дрожит что-то на одной ноте. Когда остальные звуки скрыты ладонями, начинаешь отчетливо слышать что там внутри на самом деле. Отсекаешь ладонями звуки и тишина обступает, обвалакивает ватным облаком, но слова мелодии сами находят тебя. Просто теперь они стали чистыми – все ненужные, лишние, мешающие детали отсечены и осталась лишь то что было внутри. Есть мелодии которые нужны, чтобы не говорить самому. Когда уже не можешь словами, но изнутри рвется хриплой агонией сгоревших легких стон, тогда нужна мелодия. Это как камертон. Внутри тебя нота звучит, но нужно согласовать себя и реальность, приблизить реальность к себе, чтобы контраст не был разрушающим. Если ты уже выпал из реальности, если твоя внутренняя нота вошла в диссонанс с миром нужно найти мелодию, которая приблизит мир к тебе. Нужен камертон, чтобы настроить реальность на тебя. Четверть тона, восьмая тона, десятая – разница может быть крохотной, меньше полутона, но слышишь ее отчетливо. Согласовать оттенки можно лишь камертоном…
Мой единственный выживший за годы идеал. Подняться на гору и умереть на точке пика. Снова взобраться по лестнице на крышу, не важно чего это будет стоить – да же если придется по собственным внутренностям подниматься, да же если и так – пусть. Подняться, услышать как застывает слюдой время и умереть там. До того как момент обрушится карточным домиком. Знаю, это глупо. Только хочется. Почему то ценным вижу только это – секунды когда значения не имеет ничто кроме самой секунды. Когда нет границ, никаких, когда молчание красноречиво, глаза пронзительны, а шепот слышишь до того как слова сказаны. Когда ты сам это только ты сам, без примесей мира и времени. Только ты, как есть. Полная обнаженность и каждый штрих жизни прикосновением к открытой ране. Обнаженность нервов – эмоции осязаемы, настроения можно потрогать рукой, звуки можно пить мелкими глотками. Полная обнаженность сознания. И умереть на этом взлете. Без пафоса и целей. Не для образа. Лишь чтобы сохранить момент. Чтобы из секунды он стал вечностью, даже если эта вечность будет лишь в тебе. Знаешь, так иногда хочется сохранить красоту момента, удержать ее в руках, даже если это будет разъедать кожу. Может быть я как-то не правильно вижу красоту. Может быть. Киваю – я не знаю как должно быть. Я лишь знаю как быть могло. Для меня красота – это когда сознание отбрасывает костыли смыслов. Полностью открывается навстречу миру, почему то мне кажется что в такие моменты он обретает смысл. Смысл – это не его категория, смысл вообще миру не свойственен, а в такие моменты через открытость мир принимает в себя смысл. Не определенный, без четких формулировок, всего лишь ощущение между пальцами когда трогаешь ткань. Просто ощущение. Это как крик – не важно на какой ноте и каким словом, лишь сама выплеснувшаяся звуком эмоция лишенная сковывающих границ разума, только это важно… Единственное, что кажется мне по настоящему красивым это секунда когда человек больше чем человек. Как угодно можно назвать, я не могу объяснить по другому. Секунда когда ты больше чем ты сам. Уже не только человек, но что-то еще. Человек сам по себе не плох и не хорош. Просто он человек. А человек на мой вкус не обладает красотой. И даже ее антиподом уродством. Просто человек. Кому-то этого хватает, кому-то этого много, мне – мало. Это как любить острое, когда все вокруг любят сладкое. Просто такой вкус. Не плохо и не хорошо, просто так есть. Знаешь, тут подумала – может быть это возвращение в рай. Секунда когда человек возвращается домой и становится тем кем он был до изгнания. Человеком он стал лишь потом. Уже после того как створки ворот захлопнулись, а кто-то уже забытый плакал в опустевшем саду. И знаешь, на самом деле изгнание стало изгнанием стало тоже уже потом. А тогда был лишь исход. Познание, обретение знания и исход. Новорожденное существо дорвалось до древа познания и решило, что готово стать самостоятельным и уговоры не помогали. Того забытого, творца и хозяина сада обвинили в эгоизме и потребовали открыть двери. Что ему оставалось? Как объяснить желающему уйти, что нужно остаться? Ушли, захлопнули в гневе дверь и уже значительно позже будет придуман мир об ошибке, изгнании и происках падшего ангела. Падшим был лишь человек и никто больше. Собственно и вернуться он тоже не может сам. Только сам. Двери до сих пор лишь прикрыты, ключ так и не повернули в замке и засов не задвинули. Но существо стало человеком, а человек не способен вернуться в сад – природа не та. Да и не смог бы там жить. Плохо это или хорошо – не так уж важно на самом деле. Просто так есть. И миф нужен лишь для того, чтобы был повод притворятся кем-то иным, чем просто человеком. Игра в потерянное величие, которого никогда не было на самом деле. Двери до сих пор открыты, но за тысячу вечностей никто так и не вернулся домой. Наверное, там уже и не ждет никто. Двери до сих пор открыты и войти туда просто, только для этого нужно перестать быть человеком. Человек подходит к дверям и если не подозревает подвох, то думает о слишком простом ответе, а если не презрительно морщится простотой решения, то лениво отмахивается от сложного. Всегда видит что-то свое вместо того, что есть на самом деле. А есть просто двери. Только вот войти нужно пустым. Без груза понимания и уверенности. Помнишь? – нищим. Потерять всё, оставить позади всё то, что с таким трудом нашел и просто войти. И именно это так сложно – отказаться…. От себя. Невозможно. Я знаю, что все это глупо. Так оно и есть. Просто сегодня такой день – не хотелось бы забыть его оттенки… Есть секунды когда не остается ничего от себя. Чаще истерикой, через боль разорванных сухожилий. Иногда ощущением мелодии, которую не воспринимает тело, но слышит сознание. В конце концов звуков на самом деле больше, чем воспринимает человек. Иногда слышишь чуть дальше – почему бы не поверить в это? Это объяснение не хуже всех остальных. Доходишь до точки где все теряет смысл. И именно в этот момент становишься больше чем человек. Или меньше – это как посмотреть. Просто там ты уже не только человек, но что-то еще. Мне это кажется бесконечно красивым. Уродливые слова. Красота слишком сильно привязана к линиям, а в том что вижу я нет линий вообще. Лишь ощущение. Когда проходит насквозь. Уже не нужен слух, не нужно зрение, не нужно знать и не нужно понимать. Просто одно всеобъемлющее ощущение открытости. Вот хотелось бы снова оказаться там и умереть на излете. Без грома и молний, без пафоса и смысла. Просто чтобы этот момент не растаял в воздухе дымом. Оборвать время, задержать совершенство в ладонях. Не цель, не желание – потребность. Иногда мне кажется, что за такие моменты прощается тысяча лет грехов. Иногда вижу это искуплением. Вечная тема искупления. Наверное это особенность психики – искать искупления до того как совершишь грех. Или может быть не стертая память о том, что совершил. Кто его знает как оно на самом деле… Знаешь в чем разница между верой и любовью? Вера не требует подтверждений. Именно поэтому вместо нее в реальности всегда есть лишь иллюзия смешанная с убежденностью… Экзальтированность – наверное именно это всё объясняет. Крохотный изъян в сознании – способность ощущать лишь крайности эмоций. Или тотальной объемностью или никак. Болезнь, талант или что-то еще – это уже кому как… Собственно для меня это уже не важно. Объяснения не важны. Как есть – так и есть, зачем объяснять… Левый глаз лопнул стеклянными шариками слез, а правый пересох несказанными словами. Иуда – персонаж забытый и не понятый. Сказка альтернативного понимания – предательство было вторым крестом, который остался не увиденным. Если представить, что было две возможности – одна в которой человек так и остался человеком и другая, где человек стал кем-то большим и граница между ними шла ровно по линии предательства – тогда все видится иначе. Просто на секунду поверить, что Иисус имел талант творца быть, воплощать, являться. Талант автора, актера, певца. А Иуда имел талант зрителя. Талант видеть, слышать, чувствовать. И имея талант видеть то что еще не случилось, то что еще не сказано он увидел две альтернативных возможности. Был ли тогда у него выбор и был ли выбор легким? Взять Тринадцать Серебрянников ценой собственного сознания разрушенного болью потери – было ли это легким, или это было труднее чем подняться на гору неся впивающийся в плечи крест? Убить себя, чтобы другой смог воплотиться. А потом повесится от тоски. Повеситься на понимании что впереди будет лишь вечная тоска. Безнадежно соскучится по еще не ушедшему. Потому что встретится человеку с уже не человеком не возможно – они всегда будут в разных линиях, как бы не относились друг к другу. Может быть его выбор был тяжелее чем терновый венок. Сгрести не глядя горсть монет смешав их с мелочью в кармане, а потом бросить на стол. Кто-то другой, тот кто был не способен на предательство так же как не способен на веру подсчитает и назовет число – тридцать. А их было тринадцать. Оставшиеся были его личными. Не платой. Лишь сбережениями, на которые он собирался купить подарок к годовщине. Я почти представляю тот день – все утро он думал, что можно купить на семнадцать серебряных монеток, так чтобы это стало настоящим подарком, не случайным, предназначенным лишь для одного. Он улыбался представляя как будет его вручать. Что-то тихо напевал собираясь и вдруг резко, вспышкой понял – всё это привязывает надежнее долга и жалости. Обрезает крылья. Если тебе не дано быть крылатым, это не значит что ты не можешь увидеть как это – летать. Мир рушился – понимание, смысл, ценность – всё рухнуло в одно мгновение. И пришло одно единственно возможное решение. Стыд, унижение и понимание полной потери. Навсегда. Не желание отпускать, не желание терять. Но всё же пошел. Через усилие взял горсть монет, не глядя, не пересчитывая – какая разница сколько. Это уже не имело значения. И веревку заранее приготовил, она уже была в кармане когда шел. Потом вернулся чтобы последний раз увидеть еще человека, прочитал по глазам жалость понимания и пошел вешаться… Впрочем на самом деле ничего не было. Ни в одном из вариантов. Это тоже легенда. Миф о предательстве. Человек любит придумывать абсолютные, беспредельные выборы. Возводить в теоретический абсолют эмоции и краски. Сгустить событию кровь. Сделать крохотным, но глубоким. Чаще всего приятнее окунуться в чужие эмоции, а потом вынырнув перебирать простые удовольствия. Далеко не все любят огонь, хотя все любят тепло… А я вот наоборот, но мы уже определили, что это незаметный, но весьма ощутимый изъян в сознании.
Самое страшное и самое приятное, что я слышала о себе это фраза: «а я стал думать так только после сорока». И плакать и смеяться можно в равной степени – это одно и тоже если быть честным и только выглядит по-разному. Просто что-то свойственно тебе в большей степени, а что-то в меньшей. Плохо если степень становится абсолютной. Это я вполне уверенно говорю – плохо. Потому что если ты приходишь в тупик раньше чем убедишься в том, что все выходы выводят на то же самое место с которого начинал слишком трудно поверить в необходимость вообще куда бы то ни было идти. Если нельзя изменить суть стоит ли менять форму?
«Как я скучаю...» По теням и отражениям пустой комнаты. Затянувшееся плаванье, без начала и конца. Я скучаю по тебе. Мы пойдем по изнанке луны навстречу с ветром. Беседка посреди озера, и тонкие линии веток одинокого дерева посреди аккуратных линий камней. Мы пойдем по изнанке луны и найдем там самих себя. Мы лишь тени самих себя. Тени полные смутных воспоминаний кем были. Мы давно умерли, просто выпили бокал забвения не до конца. Одного глотка хватило, чтобы забыть смерть, но не жизнь. Вот и мечемся по стенам прочно привязанные к свету костра. Путаем последовательность событий вспоминая в обратной последовательности через страницу. Раздробленность мыслей, разорванность сознания – так ли важно, что говоришь, если сказать уже нечего…

ну ржала, ржала.. с удовольствием и от души... очень даже от души... без вопросов даже... и мне понравилось - когда меня видят им мне всегда нравится, это моя слабость тщеславная-) но мне было приятно до крайности-) честно - порадовала больную старую ведьму до крайности, а то все обижают, да не слушают - ни какого порядка вообще в жизни нет-)) И меня тоже сегодня посетила мысль о совпадениях если видеть мир не событиями, а символами. Вот логии у меня были свои, не те логии – точно не те, но вот если их символами, тогда все совсем иначе. И псих тоже не ты, как ни странно тебя я вижу на редкость не психом. У тебя все причинно и линиями, а псих когда без привязок и следствий. Так вот о совпадениях и символах. Если на секунду принять как факт, что мы видим события и шаги там где на самом деле есть лишь символы-знаки, тогда все можно крайне забавным образом видеть. Совсем не так как принято. Ты вот смеешься над своим бредом, а я над своим. Особенно смешно, что где-то внутри понимаешь что в бреде есть разумное и крайне важное зерно, просто уловить не можешь. Не можешь отделить несущественные детали от содержания. Словно мысль упаковали в слова так плотно, что от нее осталась только одна тень. Факты. Крайне полезная вещь временами. Я читаю на ленте адресованное не мне, но крайне похожее как если бы мне. Особенно если знать, что чуть раньше был разговор в тему и с этим существом. У меня появляется желание сказать, зуд внутри, но мне не удается выразить то что хочу и я пишу короткую записку в надежде что прочитают правильно, параллельно ты видишь написанное мной и видишь в этом еще что-то (уже не то что мне хотелось сказать той, психу-), но и не то что я писала), что-то третье, новое (новое ли? или оно на самом деле там тоже было? – тоже хороший вопрос). Еще деталь – под утро сегодня мне снился сон. Не так чтобы необычный, но странный тем что именно сейчас. Опоздал сон если по смыслу лет на десять. Если кратко и как помню мне снился обед – я, мужчина (крайне символичный, с не знакомым лицом, но безумно яркий) и моя первая не выдуманная любовь (давно забытая, мной оставленная где-то за спиной и полностью вычеркнутая как из памяти так и из сознания). Самое яркое что помню теперь это как пошли с ней в туалет. Да-)) Вот так жутко. Только он как в кино – целая комната, так что видела там во сне лишь переднюю огромную. Такое все помпезное и киношное. Золото, пространство пустое и белый глянец огромной раковины и огромного зеркала над ней. Так вот видела себя как бы со стороны, одновременно и в зеркале как зритель и как тот что внутри действия. Поцелуй видела, как целую ее. И такой поцелуй знаешь ли странный – бешенный, жгучий и грубый. «Впилась губами» - только так и описать можно. Странный такой сон. По ощущениям. А еще вчера у Ди был тест, дурацкий бесспорно, но забавный. Так вот по нему мне не светит астрал, но за то сны – это моя епархия. Сноходец от бога, или дьявола – это как посмотреть. Причем вчера его пройти не смогла – ответить ответила, но все упало и по второму разу пошла только сегодня, но вот уже перед самым уходом отсюда подумалось мне: «Откровение: я сновидец, сноходец. Поэтому вижу суть и символы и никаких деталей. Просто иногда вижу сны и наяву. А в снах все переплетает и путается, потому что там нет времени, да и пространство подвижно.». Мысль сырая и брошенная в самом начале. Собственно я вообще не знаю к чему все это говорю – набор случайных фактов. Может ты с твоим синтезом что и увидишь. Я только картинки и умею собирать, а дальше – желания не хватает строить. Собираю набор цветов и смутно улавливаю целое. На этом и бросаю – чего целое видеть, когда оно угадывается. Так вот. Еще мысль, случайная (случайная когда возникает без причинно, просто всплывает словно книгу чужую читаешь. Мысль случайная, не твоя, чужая. Но у тебя в голове) – «Я знаю, что влияю на других. Сильно и чаще всего необратимо. Не знаю почему и как, но знаю что это есть. Разрушитель в своей лучшей ипостаси. Служу катализатором разрушения одним своим присутствием». А мысль пришла ответом на два факта друг с другом ни как не связанных, но увиденных в одном времени – убитая программа на работе (мной, хотя и не руками, но присутствием) и чужими словами о моем влиянии (словами случайными и неожиданными)…. Вот и думай тут теперь. Строй свои теории бреда. А я смеюсь… Как причудливо символы в событиях прячутся. И над тем, что если думать над такими вещами долго и усиленно то крышу может сорвать необратимо. Не помню уже сказала что мне было крайне нужно вчера сказать в слух. Говорить. Хотя все сказанное было не тем. Но было нужно – нюанс такой. Еще момент – присланное мне вчера письмо с вложением. Присланное именно вчера, а не сегодня или неделю назад к примеру. Ведь нужно было вчера и только вчера и именно это письмо. Мелодия в подарок так идеально подходящая к этому моменту, сама бы не нашла, а тут прислали. И то что говорить не могу совершенно – говорить не могу, лишь болтать и глупости нести. И то что именно на эту неделю меня все бросили, оставили одну – именно на эту неделю когда было нужно, любая другая уже не будет такой. По обстоятельствам и нюансам. В общем мне тоже смешно когда вижу как складываются детальки. Интересно к чему все идем, что там за символами прячется. Увидеть бы до того как ослепну…
Я отвлеклась – мысль уже потеряна. Если найдешь там что – хорошо, значит не зря. «Мне тридцать лет неполных» (с) – тоже символ, уже от сегодня. Не понимаю к чему он отсылает, но слышится как нужное. Знаешь иногда мне хочется увидеть тебя и получить возможность выслушать всё. Крайне эгоистично – чтобы понять свое и для себя через тебя. (смеется) Не все тебе себя через нас понимать, и нам тоже бывает нужно.
P.S. А еще я разучилась плакать – не могу как раньше, просто не идет. Так чтобы простреленными висками не могу. И цифра 28 постоянно всплывает как флаг над башней – направление указывает. Все к ней прилаживаю – забываю и начинаю помнить как 28 вместо правильных. И постоянно натыкаюсь на зеркальное время. И смеяться иронично я разучилась. Терпимее стала, словно что-то открылось пониманию. Где-то внутри – все ошибочно и иллюзорно, так зачем отсекать то что кажется чуть бредовее остального. Такие дела. Осень – обострение. Селя ви.
P.S.S. у меня открылась мания величия печальная – без радости и с сожалением.

День раздачи слонов. Третий будет мне… А ведь как все невинно начиналось – спать как уже, а не как раньше. По поверхности скользить, а не вслушиваться в оттенки секунд. Не слышать их, просто позволять песчинкам стекать на стол горкой. Песочные часы треснули и теперь только в одну сторону песок. Пока не кончится, а что там когда все секунды вытекут – что-нибудь да будет, какая разница? В ночь не смотреть, чтобы не слышать дрожания струн. Есть ли они, воображение ли разыгравшееся, искаженное восприятие ли – не думать, не задумываться, не останавливаться. Есть и есть.. И вот на тебе. Три ночи и здравствуй дом с родными черными пластмассовыми гвоздиками в палисаднике. Радость, нежность, печаль и ностальгию смешать в равных долях и наложить на изогнутые половиной улыбки губы. Получится не совсем смех и не вполне ухмылка. Дети – вы возвращаете мне себя. Напоминаете, что не только и не столько. И не всегда. Разница между сейчас здесь и сейчас там всё же есть. В одновременности. Два параллельно – добавляет оттенков. Истеричности нет… Впрочем не важно.
«Я соберу с твоих волос молчанье праздничной души,
А звёзды в небе так бесплотно хороши.
А за спиной одна весна, а за душой одна любовь…
Запоминая наизусть для сердца нужные стихи,
В нас помещается стихийно наша грусть.
А за спиной одна весна, а за душой одна любовь…
И по спине бежит волна недорастраченной любви,
А звёзды в небе тихо шепчут: “c'est la vie”
А за спиной одна весна, а за душой одна душа…
Крепче держи моё сердце!
А за спиной одна весна, а за душой одна любовь…» (с)

А за спиной одна любовь, а за душой одна весна. В ладонях вечная осень, в глазах потерялась зима. Обернуться в покрывало нарисованных времен года. Ближе как никогда. Двери и пороги. Открылась неожиданно тихо, от сквозняка, и на той стороне тоже пустой темный коридор и кто-то сидит прямо на полу устало прислонившись к стене, выдыхая дым в потолок в безуспешных попытках нарисовать барашка. «Запоминая наизусть для сердца нужные стихи… И по спине бежит волна недорастраченной любви»… Недосказанные слова, недоделанные шаги, недорисованные сны, недорастраченные дни. Есть мелодии сплетенные для ночи, днем их не услышишь. Вот и причина, чтобы не спать. Представим, слово-то какое идиотское, «представим», словно тут есть доска с диаграммами и картонный макет часов. Представим, что вместо стен струны. То ли одна застыла между движением, на разрезе вибрации, то ли веер разных. Не так уж важно. Вместо стен струны и каждая точка амплитуды дрожит звенящей нотой. Только нота воспринимается как линии, не звук, не цвет, а линии близкие к цвету смешанному с запахом. И всё это где-то на границе взгляда, там где мир смазанным видишь, еще не за спиной, но уже рядом с плечом. Вроде бы видишь, а вроде бы нет. Даже зная, что вот если посмотреть, то вот она – стена. Бежевая с листьями папоротника на тон темнее. «Мне тридцать лет не полных…» Хорошая строчка. Небрежная, но объемная. Так вот струны. Вроде бы замерли, так что видишь скорее плоскость, но с другой стороны слышишь, ну глазами слышишь ноту вибрации. А перед глазами окно, а там ночь и фонари далеко, так что знание о домах, городе и чужих шагах как-то не играет роли. Ну знаешь. И что? Все равно видишь бесконечную, лишенную горизонта линию черной безбрежности. Так легко поверить, что фонари это звезды. В конце концов и те и другие кто-то зажигает. А раз есть одно сходство по сути, значит не так далеко до параллельности жизни. И не растворяешься в картинках, нет, этого нет. И потому что привык держать контроль четкости линий и потому что устал, и в правый глаз спицу воткнули. Ровно вскользь, лишь касаясь раскаленной иглой, так что боль пульсирует тихим тоном, едва слышно. Просто веко дергается – только и всего. И хочется говорить о нерожденных чувствах. Таких, какие хотелось бы иметь, которыми хотелось бы быть. Не говорить – это издержки слов, вспоминать, помнить, запоминать. Нерожденные слова, мертворожденные шаги, калеки-слова, стертые в кровь мысли, четкие, на одной ноте, но стертыми гранями. Мысль дня – за три недели я видела четыре трупа. Собаки, бабочки, мыши и машины. Случайность или прозрачный намек больше похожий на тыканье носом? До этого вот как-то никогда не встречались. По крайней мере первые три. И даже четвертый, искусственный труп, даже он не так смотрелся, чем привычно. А трупы как известно символ открывающихся дверей. Только и всего. Трансформация, выход в белое, сквозняки. Единственное о чем сейчас жалею, что нет у меня теперь балкона. Было бы хорошо дым через холодный воздух в легкие, сплетать дыхание в плотные шнуры разрезая ночь на осколки мозаики… Как там было? Листая памяти страницы? Альбом. Рисунки карандашом, фотографии, цветные афиши и черно-белая графика. Сквозняк переворачивает листы и смотришь перепутанные местами и временем дни. Которых по большому счету и не было. Они были с кем-то другим. Они стали твоим создателем, но тебя в них не было. Там был кто-то другой. Знакомый незнакомец, потерявшийся в волнах то ли времени, то ли пространства странник ушедший искать себя на том берегу. Он потерялся, затерялся где-то там за линией горизонта, а здесь на песке остался альбом с фотографиями. Августовский сон, напугавший когда-то давно до полусмерти. После него бояться уже было нечего. Даже когда воплотился кошмаром наяву, обретя плоть и четкость запаха. Осенний вечер, когда расстояния казались призрачным облаком через которое вполне реально дотянуться. Щемящее ощущение – почти сожаления, скорее зависть к тому кто был там, в отличие от того кто остался здесь. Забывшее уйти лето, забывшее день или ночь и ощущение однозначности правды. Так легко быть искренним когда уже точно знаешь – только здесь и только сейчас. Июньская ночь и застывшее небо черным потолком не важности здесь ли, сейчас ли, есть ли. И пальцы перебирающие бубенчики на лодыжке. Дождь июльским днем, больше похожим на южную осень. Дождь промочивший до нитки ленивых птиц на глянцевой обложке озера. Зима и чьи-то пальцы левой рукой, вытягивая, не давая сорваться. Удерживая, но скользкие замерзшие пальцы выскальзывают, греешь дыханием, но оно такое же холодное, и только губы лихорадкой горячие. Летний вечер черт его знает какого года и призрак усталой улыбки на расстоянии вытянутой руки. Ноябрь и единственный раз когда фильм был важен не тем, что хорош или плох, а тем что был в нужный момент. Декабрь и пьянящий кураж осуществленного…. Альбомные листы, что-то видишь, что-то помнишь, что-то узнаешь. Чужая жизнь и твоя личная легкая зависть-тоска – пережить бы все это. Но разве это было не с тобой? – Нет. Я не знаю где всё это было, я всегда был только тут. Кто ты? Уже не знаю. Мне так часто меняли имя, что оно растаяло как дым, по краям обтрепалось, стерлось пересечением линий. Уже не знаю….. «Ты….» и тебе перечисляют набор фактов – имя, род занятий, возраст. Но это случайный набор. Случайный выбор карточки с данными, в руку могла попасться любая другая. Ничего не изменилось бы. Железная коробка от печений с корицей в которой лежат карточки с вензелями букв – набор случайных фактов. Не имеющий к тебе никакого отношения… Клиника. Повторение симптомов. Оттенки меняются, но фазы смысла сохраняются неизменно. Дезориентация во времени. Или пространстве? И дезориентация ли? Или прозрение? Воспоминание о том, что всё это нарисованная иллюзия. Слайды в проекторе, а на самом деле никого уже нет. Остался набор картинок и зритель слишком увлекшийся обрывками чужих жизней. Увлекшийся и забывший себя. Но слайды закончатся, свет будет включен и всё встанет на свои места. Кем он будет тогда, кто знает… Вопросительно-утвердительно новая карточка с данными всплывает перед глазами и на ней во все не то имя. Не то. То, которое не помнишь, но знаешь, что вот как раз оно и есть твое. Только прочитать не можешь. Не тот момент. Чтобы прочитать нужен ход часов, а они остановились. Разбились на пол двенадцатого. То ли дня, то ли ночи. Странное глупое время. Полчаса до дюжины. Лет, мгновений, жизней? Часы остановились за половину мгновения до вечности. Горсть песка, пахнущего холодным морем. Льдинки осколками по поверхности и даже через сапоги чувствуешь жгучий холод. Опускаешься на первый подвернувшийся камень, нахохлившись заворачиваешься в пронзительно морозный воздух и опустив по запястья ладони в ледяную воду ждешь пока холод не оставит насечки в виде браслетов. Холод медленно разрежет теряющую тепло кожу и выпьет алый ручей. А ветер толкает в спину, торопит. Настойчиво подталкивает к ведущей на верх по крутому склону дорожке, которая кончается у лестницы из рассохшегося дерева. А где-то там дом и тепло камина. И вернешься снова оставляя на берегу чужие воспоминания….. Бред можно осмысленно воспринимать лишь под породившие его мелодии. Без озвучивания картинки теряют связность. Фильм, который втиснули в пятнадцатисекундный ролик. Как рассказать книгу из тысячи листов за час и как рассказать секундами целый час? Да никак.

Я знаю не мне говорила. Так что без относительно. Просто толкнуло. Ты – мой любимый (любимая-)) псих. Вот. Это раз. Во-вторых ты там с разрыванием разных траншей\могил\окопов осторожнее. Мало ли. Надо – так надо. Но грамотно и взвешенно. Хотя это я глупости говорю. Не знаю, сегодня ночь такая – постоянно хочется что-то сказать, но в слова сознание перевести не могу…. Знаешь так наверное – береги себя, малышка. Просто береги. Для себя самой. (смеется) Ты помнишь, что обещала мне руку и сердце?-) Я тебе их возвращаю, точнее не их, а обещание – пригодятся еще… Как-то не складывается по осени говорить…. Да? – да. И не чего, и хочется, и постоянно всё не так получается. Докатилась я… добесилась, дооралась… тебе и тут и всё равно не могу. Нарисуй мне ветер, а я его тебе оживлю. Чтобы иероглиф, черная тушь и длинным полотнищем. Ты рисуешь, я вдыхаю жизнь. Бабочки в голове мечутся, птицами осенними о мостах и дорогах…. Жаль, что нельзя одновременно молчать и говорить. Так чтобы говорить только нужное, а молчать только не разделенными на слова мыслями, чтобы слышать ответы одновременно с вопросами. Чтобы одновременно и параллельно… Не получилось, опять как обычно. Кто-то о поражениях сокрушался, а я все о невозможности говорить… у каждого свои осиновые колы в висках. Просто напоминаю – приветы нам ни к чему, никогда. Просто случаются в сейчас разрывы, секунды когда ищем названия. А так – оно одно сейчас. Как сразу было – только одно. Всегда.

Знаешь, я не убила его… Тонкое лезвие, гибкое переплетением стальных нитей, червленым рисунком прочное, тонкое лезвие уже летело навстречу низкому лбу, с глазами полными мрачной ярости, когда я увидела картинку в зеркале. Отражение изгибалось, плавилось выплеснутым вином из бокала и рука остановила движение. Плащ уже очертил круг, запястье уже слилось с рукоятью, но глаза нашарили отражение и движение умерло последней секундой. За секунду до удара. За миллиметр до касания. Рука замерла неподвижностью пока лезвие сухими губами прикоснулось к холодной бархатной коже чудовища. Именно в тот момент оно стало в первую очередь чудом и во вторую кошмаром… Знаешь, я ведь так и не убила его. Он живет в пыльном углу и я кормлю его сырым мясом с открытой ладони. Иногда он оставляет следы зубов на моих пальцев и всегда отмечает ядовитым следом слюны – он приучился лизать мне руки, как я научилась кормить его с рук. Мы оба так устали, что уже давно не спорим о мелочах. Знаешь, я ведь так и не убила моего дракона. Может быть потому что в моем случае он был в еще большей степени «я» чем обычно. У него не было чужих глаз. Только мои собственные, может потому и отражение краем взгляда зацепила. Рука уже начала движение – точно между глаз, чуть выше линии бровей, когда я увидела картинку отражением. Мне стало его жаль. Так остро, пронзительно, безнадежно. Жаль… Жалость задержала руку за секунду до выстрела и гора трупов на дороге к нему перестала иметь значение. В голове мелькнуло: «всё было бессмысленно… жертвы, мои, чужие… бессмысленно было всё. Как же глупо. Как же всё это глупо…». Но это уже не имело значения. Отражение перечеркнуло всё. Годы поисков, отсеченные внутренности – вырезанные ради точности удара, убитые противники – разрубленные ради обретения автоматизма реакций, чтобы не задумываясь, инстинктами, чтобы реакция была чуть быстрее чем возможно… Годы поисков, горы трупов на дороге и вечности тренировок. Всё перестало иметь значение. Даже его кровь брызгами на моих сапогах. Мне стало его жаль. Он был так жалок, это мифическое чудовище, так несчастен в своем потерянном величии, развеянным неверием и реальностью… Он был такой жалкий, что я заплакала. Размазывала латной перчаткой по лицу копоть смешанную со слезами и кровью и рыдала. А он съежился и забился под локоть. Так обидно – нам было обидно. И ему и мне. Ему – за бессмысленность и заброшенность, мне за потерянный поиск и обретенный финал. Смешно – он был так велик в своем рисованном мире, так значителен вложенной в него верой, так прекрасен своей беспощадной решимость, что его реальные размеры могли вызвать лишь жалость. Помнишь? Пещера, а в ней золотоглазый, черными крыльями в половину неба, стальными стилетами кинжалов когтями Зверь. Зверь сильный, свободный, жестокий и прекрасный. Убийственно красивый, смертельно совершенный. Крылья в половину неба – повторяю эти слова с тоской. Будто снова смогу поверить. В половину неба крылья. Да, именно таким он и был. В своем мире, там, где в него верят. А в реальности – жалкая ящерица в локоть длинной. Правда он всё равно оказался прекрасен, просто мелок. Кинжалы оказались булавками, огненный вихрь искрой спички, а смерть всего лишь беспокойным сном под утром. Каменные своды пещеры отражали великолепие тени от факела, но скрывали крохотное существо. Бесконечно заброшенное и уставшее. Медуза Горгона оказалась старой женщиной со шрамами на щеках. Гидра оказалась престарелым питоном. Лев оказался беззубой кошкой. Мне стало его так жаль. Так пронзительно и безнадежно жаль. Его, себя и всю глупость поисков. Лезвие выскользнуло из пальцев и пока оно отстукивало стаккато звона по каменным плитам мои колени подгибались, а глаза вглядывались в глубину зеркала пытаясь поверить, что правдой было именно это – затхлая пещера, паутиной по углам, старый рассохшийся сундук полный сокровищ – пыль и труха на самом дне и крохотная ящерица с бездонным золотом зрачков. Мне стало жаль его. Трофей всех поисков, кумира всех рыцарей, самый страшный кошмар всех снов. Это там в нарисованном мире грез он был непобедимым чудовищем, там где мы сами наделяли его силой убивать нас. Там где мы хотели стать им… А тут, за секунду до удара это был просто прекрасный цветок, если хочешь орхидея не терпящая прикосновений. Просто мираж сотканный из иллюзий. Мне стало жаль его. Захотелось оставить ему жизнь. Просто, чтобы жил. Последний оплот иллюзий, бастион придуманных сказок, фейерия кровавых фантазий о победах. Просто, чтобы жил. Без причин и целей. Без смысла. Без будущего. Даже пусть и пока только я. «Если кто-то считает звезды, значит это кому-нибудь нужно». Слова были не те, но причина та же. Его жизнь показалась мне такой безнадежно бессмысленной – ждать вечность, чтобы быть убитым, чтобы проигравший победой смог выпить агонию золотых зрачков и кислоту огненной крови. Ждать вечность, чтобы тебя переварили как какую-то курицу. Ждать, чтобы стать топливом для взросления, ступенькой на лестнице. Знать, понимать и ждать. И стать навеки заточенным уже не в пещере, но в теле страждущего свободы. Заплатить за мгновения игры, рисованной власти следов от когтей вечностью рабства. Мне стало его жаль. А может быть мне просто не хотелось идти дальше. Удар был рожден, я могла это сделать и именно поэтому это стало не нужным. Удержать руку было сложнее. И потом я никогда не любила не поправимых действий, ты же знаешь – я безнадежный упрямец, всегда хочу наоборот, не так и не то…. Вот и живём теперь нескладно – я его с открытых ладоней сырым мясом кормлю, а он следы от шершавого языка на запястьях оставляет. Собственно мы оба несчастливы, хотя как могло быть иначе – жить рядом с собственным драконом. Именно поэтому драконов нужно убивать. Особенно своих. Просто жаль его, несуразную химеру мыслей, ни кому не нужный, лишенный смысла и ценности. Абсолютно бесполезное существо, глупое наваждение. Захотелось подарить ему жизнь. Пусть даже и собой. Забавно – не значит ли это, что это он стал мной и его убогие размеры это мои размеры в которые пришлось втиснуть великолепие черных крыльев в половину неба? Впрочем не важно. Что теперь гадать? Ни один из нас не победил. Так и живем за секунду до удара. То ли меча, то ли клыков. Уже не жалеем друг друга – а чего жалеть, дураков то? Да и жалость была другой. Знаешь, как проигравший дуэль жалеет победившего. Смотришь в глаза пытаясь поверить в победу, а там жалость… Знание, что ты проиграл больше. Он тоже проиграл, но ты больше. Оба в рабстве, но он чуть меньше чем ты. Неожиданная, не понятная по началу, смертельная жалость проигравшего к победителю. Не объяснить. Лишь понять можно. Подумалось – а может всё так стало потому что проигрывать мне всегда удавалось лучше, чем выигрывать. С победой вечно не знаю что делать. А с проигрышем – легко. Выскальзывают из пальцев нити реальности, линии возможностей и шансов, выборы спиной поворачиваются и чувствуешь себя бесконечно свободным – потому что ничего больше нет… Глупо, да? Жалеть дракона видя, что он размером с мелкую собаку. И видеть, но всё же жалеть. Или жалеть, но продолжать видеть…….. Мой Кай не собрал слово. Угадал, нашел, но не собрал. Посмотрел в глаза королевы, полные холодного отчаянья. Холодного, без потребности в сочувствии или понимании. Безнадежного, безвыходного, бесконечного. И слово не собрал – сжал в кулаке последний осколок и стиснув зубы обреченностью раскрошил в пыль. А потом шарфом мокрую, кровью пополам с соленой водой растаявшего льда, руку перевязал. Собственно из этого ничего хорошего тоже не вышло. Хотя что тут вообще могло быть хорошего, если вспомнить начало? Тоска как была так и осталась, зрачки разрезанные сединой льдинок так и не растаяли, сердце так и не согрелось. Всё как и прежде – она на троне, усталостью вечности, он в дальнем углу парадной залы, усталостью безвыходности, оба мерзнут, он кутаясь в грязную куртку, она заворачиваясь в побитый молью палантин, оба зябнут, морщатся дуя на обмороженные пальцы, оба не умеют мигать – ресницы склеились инеем и на вечно застыли на лице словно у пластмассовой куклы, оба скучают по будущему, которое никогда не наступит и так же как и прежде не разговаривают, лишь изредка обмениваются письмами невзрачного содержания. Просто до сих пор рядом – вопреки смыслу и не смотря на обстоятельства. Просто чтобы было. Незачем. Просто. Без идей. Из упрямства. Он не собирает слова, она не зовет дворецкого….. И демонов я тоже не выгнала – так и состарились вместе со мной. Потеряли былой задор и прежнюю яркость. И не нужны, и не пугают уже, и смысла в их существовании нет ни какого. Но всё равно. Храню. Из упрямства…. Собственно на этом мысль у меня оборвалась – там Большие неприятности начались. Вот тебе обрывок сказки на ночь. В смс варианте, но тут потому что лень телефон доставать. Потом придешь и прочитаешь. Опять же без лимитно. А то писать два десятка обрывочных мыслей даже наброска не получится.

«О тебе, о тебе, о тебе,
Ничего, ничего обо мне».
Малыш… малыш, малыш, малыш. Иногда тебя не хватает. Как тогда. Не вообще – по сути мы до сих пор вместе. Просто как там – не хватает, то ли дней тех, то ли нас тех. Тех возможных, не реальных. Не осуществившихся. Странно всё вышло, да? Игра, жизнь, случайность поднятых глаз когда нужно утонуть в чужих зрачках… Странно всё вышло. Что-то сложилось, сплавилось, родилось, где-то в муках, где-то в радости, хотя ничего не должно было быть вообще. Ребенок-калека – наша любовь так безнадежно больна, что сможет прожить вечно. Ты, я – при полном отсутствии. Странно всё вышло. И самое странное, что всё ощущается правильным. Для этой жизни – правильным. Песню твою слушаю. Ты удачно почувствовал момент. Или может быть это редкий случай когда одинаково слышим. Теперь редкий. Теперь редкий, а там, в нарисованном мире яликов и волн это было естественно. Как дышать. Дышать и слышать не сказанное. Наверное это тоже иллюзия, просто ни один из нас не может найти сил от нее отказаться. Иногда прошлое-настоящее держит сильнее настоящего-будущего. «Я так тебя беззаветно люблю» (с) В момент. Знаешь, а я всё-таки до сих пор уверена, что там ты был настоящий. Как и я. Это здесь мы рисованные-придуманные. Фальшивые как и весь этот мир. Конвейер затягивает быстро и незаметно. Только вырвешься, только глотнешь чистого хрусталя морозного воздуха как уже утро и снова сначала – дорога, работа, года, пролеты, переходы и плеер на полную громкость, чтобы не слышать скрипа шестеренок в пластмассовом городе. И самое печальное. Нет, не так, не печальное и не в этом дело. Самое разрушающее – вот так будет точнее – самое разрушающее для сознания, что по-другому быть не могло. Это, знаешь, как цветы – лишь за секунду до конца рождается секунда важнее вечности. Секунда важнее чем…. Секунда важная лишь своим наличием. Помнишь, в нашей любимой книге была тень от ладони на песке? Совершенство возможно лишь мгновенье, дальше оно стирается солнечными поворотами. Невозможность придала неизбежности трепетность, нереальность сплела из существующего дрожание воздуха…… Маски. Как же их много. Стены давят, ты ведь знаешь как это? Ты – знаешь. Стены. Одна – предрешенное будущее, другая – завершенное прошлое, третья – безнадежное настоящее. И четвертая – мучительная жажда другой параллельности… Маски – каждый из нас клянется, что всегда настоящий, но в каждом прячется тень убитого рыцаря. Каждый из нас – это рыцарь ставший драконом. Просто драконов рисуем по-разному. Но разве это что-то меняет? Уроки самообороны, уроки защиты-нападения-уклонения. Мы все не те кем начинали. И кто знает где было начало пути. Просто иногда смутно вспоминаем кем были в самом начале. Помнишь, я говорила…. Тогда или уже?.... меня сводят с ума параллельности. Когда вижу то, что могло бы быть, но никогда не будет. Теперь вижу реже. Научилась не видеть. Но стала ли я от этого счастливее? И меняет ли это хоть что-нибудь? Не вижу, но всегда чувствую под рукой эту струну – того чего не будет. Разветвления судеб, разветвления мыслей, разветвления жизни. Я видела как могло быть, ты видел как было бы лучше всего. Мы умели понимать друг друга. Наверное теперь разучившись летать нам стало легче. Рано или поздно устаешь от всего. Даже от собственного страха. Страха перешагнуть за грань параллельности. Даже от собственных вечных нереализованных возможностей. Способности на бесконечное число вариантов, при отсутствии реальных сил хотя бы на один из них. От всего устаешь, даже от себя. Когда устаешь уходишь. В никуда. Не оглядываясь, не сожалея, не думая. Ты ведь понимаешь? Да? Ты сможешь прочитать подстрочник, то что не втиснуть в пустые слова…… Знаешь, мне хотелось бы, чтобы ты забыл. Всё. Что было, могло быть, не будет. Просто забыл всех призраков, которые упрямо толкают в плечо требуя выхода. И меня. Меня тоже. Никаких исключений. Забыл как рисовать, забыл как слышать, забыл как ощущать холод от прикосновений которых нет и просто жил. Может быть чуть грубее, но счастливее. И без Дат памяти в году. Никаких воспоминаний. Никакой ностальгии. Мне хотелось бы, чтобы оттенки выбираемых наугад мелодий стали другими. В конце концов, ты младше, помнишь? – есть еще как минимум десять лет…. Просто выброси в окно все листы с памятью – пусть кленовыми листьями тянутся к асфальту. Я знаю, что трудно. Знаю, что больно. Я – знаю. Знаю как невыносимо. Но пока альбомные листы хранят запахи будет тупик. Это тупик, слышишь? Хриплым шепотом, спазмами легких – это тупик. В нем ничего нет кроме стен. А все стены имеют обыкновение сжиматься. Рано или поздно. Никогда не пытайся воевать с жизнью – проиграешь не успев начать. Призраки невозможного не стоят потерянных линий нескладных радостей. Тянуться за тем чего нет, тянуться упрямо, вопреки вере, плюя на надежду, просто ради того что видишь – не стоит оно того…. Знаешь, иногда хочется…. До сих пор хочется снова выгнуть кисть и провести двумя пальцами, сплетенными указательным и средним, по твоей щеке. Твоя голова на моих коленях и мои пальцы небрежно, задумчиво, сами собой, не думая, по твоей щеке. Иногда хочется. Или собрать губами росу с твоих ресниц в момент полусна, когда твоя реальность это мои руки, сжатые твоими пальцами. Губами – не сказанную нежность, руками – спрятанный страх... Иногда помню… Знаешь, в этом уже не будет лучше. Всё лучшее тут было. В нереальной реальности, которая пронзает навылет вернее скальпелей жизни. Было уже. Не я. Не только я. Ты же помнишь, что я не настолько самовлюбленна, чтобы забыть о фактах. И он тоже. И он, и я, и все другие. Лучшее было. Как первый глоток и первый вздох – это не повторить, как не пытайся. Первый раз особенен тем, что к нему не готов. Не успеваешь подготовится и принимаешь целиком. Потом уже не так. Краски блекнут, звуки становятся тише….. Ты ведь тоже это знаешь, не так_ли? Пять стихий, пять лиц, пять имен. Нас не заменить и не повторить. Лишь потому что каждый был в чем-то первым. Этот круг замкнулся. Иди дальше, чем бы это дальше не было…. Глупо. Попытки сказать, не говоря, обречены на жесткий каркас пустых слов. Иногда мне не хватает нас, которыми мы никогда не были, но могли бы быть. «И я увижу Пенелопу в твоих очах. Ты поведешь меня черными тропами, по бесконечным ущельям Москвы… И я скажу, дорогая…. Я так тебя беззаветно люблю….И в тишине моей квартиры, расплывшись тенью по стене, ты под спиртное ассорти расскажешь правду обо мне. И будет радость плыть по лицам, и будут слезы…». Оставь слезы мне, а себе возьми завтрашний день. Никогда не оставляй за спиной память о тех кто ждет. Никогда не оборачивайся, чтобы упав на колени, сжимая в ладонях пальцы, прикоснутся губами к запястью тени. Никогда. Иди дальше. Знаешь в чем наша проблема? Твоя, моя, и тех кого так бережно храним в альбомных листах? Мы хотим большего чем может быть. Совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы страдать синдромом Солдада. Хотим большего, но не желаем даже возможного. Нам слишком нравятся придуманные миры. Слишком хочется рисовать плотные облака в грозовом небе. Рисовать и тут же слышать пение молний. Один небрежный штрих кисти и вот уже дождь смывает несовершенство с губ. Только уметь рисовать, это слишком мало. Отзвуки бога? Забудь. Всё забудь и выкини в окно альбом вместе с красками. Это знаешь по сути как нежеланная беременность – и аборт сделать немыслимо, и оставить будущее в чреве мертвого настоящего невозможно. Безвыходность наличия вариантов. На двух стульях не усидишь, а по-другому не умеем. Значит именно этому и надо учится – как выбирать лишь один….. Всё не то и не так. Огрызки мыслей в рвоте слов. На часах 21.00. Точное время. Точный выстрел реальности в грудь нарисованных птиц. И они падают теплыми каплями весенних ручьев полных багровых разводов. Проснуться хочется, да? От этой липкости «всё так как должно быть». Стекло и бетон вместо бархата и песка…. Знаешь, а ведь хочется закончить, хотя бы эти вымученные попытки говорить чуть больше, чуть дальше. Так ненужно, так пошло, так не умело. И почти год. Всему. Год – это много когда уже прошел. Вот сейчас хотелось бы остановить время, пленку назад отмотать. Но я не знаю насколько. То ли на год, то ли на жизнь. Назад. Ты удачно выбрал мелодию….. «Ты поведешь меня черными тропами…». Поцелуй в затылок, контрольным выстрелом, не давая обернуться. В лоб целуют покойников, в затылок – уходящих. Иди, малыш, просто иди. Не останавливайся и не возвращайся. Особенно в мыслях. Мне поцелуй в лоб – тебе в затылок. И оба в одно пространство-время осколками в вязкую вечность кровавой лужи на паркете. Сползаем не рожденными объятьями, падаем подрубленными иллюзиями… Иногда эти виртуальные письма мне кажутся письмами с того света. Мы уже однажды хоронили друг друга, почему бы не продлить линию образа до найденных в шкафу писем покойника. Жалкая стопка исписанных неровным мелким почерком бумажных листов перевязанных черной лентой. Выброси их в окно. Пусть летят желтыми листьями осени. Планируют на асфальт мертвыми птицами. А утром дворник сметет их оскалом метлы в костер с запахом моченых яблок. Осень – время прощаться. С собой в первую очередь. По прощайся с собой прежним. Не храни прошлое в настоящем. Советы на каждый день, которого никогда нет. Забывать надо не прошлое, забывать нужно настоящее – память из крови вытравлять соляной кислотой того что быть может. Что может быть. Царской водкой по прошлому несуществующему и настоящему несвершенному. «Я появлюсь…» в фетровой шляпе с заломленными полями и сигарой пахнущей осенним ветром. Я появлюсь рядом с надгробьем на котором написано забытое имя и мы улыбнемся друг другу не узнав лиц. Мне хотелось бы уметь видеть то, что есть, вместо того что могло бы быть. Комплекс Кассандры – хотелось бы видеть здесь, а не сейчас. Но я скажу…. «дорогая… я так тебя беззаветно люблю». Просто не здесь. Сейчас, но не здесь. Ai shiteru, Suki desu. Dai suki yo? Знаю ли я?… Ai shiteru, tenshi… Ai shiteru… Не о том и не так. И реальность дергает за руку пронзительным скрипом дверей сбивая и без того спутанные мысли с такта. Светлая грусть, мягкая ностальгия. Печальный синий мыслей на фоне жгуче алого сознания. Ты звони, если что – я не отключила телефон.
Послесловие. Мне жаль, что я лишилась слабости снежных заносов. Я тоскую по слабости не возможности выборов. И я буду жалеть о тебе, когда ты научишься быть сильным. Это будет знаком потери для рисованных героев проигравших дракону. Осталось совсем немного времени и все драконы будут побеждены. Я жалею всех выигравших свои битвы, всех победивших. Мне жаль утраченного. Я не смогу его вернуть, но я могу о нем сожалеть. Я уже не сумею поймать взгляд осколками весен, не смогу открыть двери зрачков. Я не смогу, и обстоятельства тут не властны. Но я всё еще могу обнимать со спины, прижимаясь губами к затылку. Пока еще могу… Мы слышим друг друга сквозь толщу воды. Наверное что-то упущено. Момент, или пространство – не знаю. И не знаю упущено ли. Это уже из другой жизни. Там была секунда решения, но я лишь насмешливо усмехнулась. И вопрос унесло ветром в распахнутое на встречу осени окно. Упущенные возможности – я не жалею о них, по крайней мере я их вижу, если они остались в руках, их голос был бы не услышан. Лишь потерянное рисует на стекле двери, свершенное слишком привычно, чтобы быть настоящим.
И знаешь, это я даже тихо не скажу. Но я всё-таки выбираю тупик. Должен же кто-то видеть яркость черного, когда вокруг всё белое….

Подкинула ты мне идею-) Мысли на лету ловишь, до того как они зарождаются. Изменения особенно хороши когда они неожиданны и не запланированны.
Тема дня: Money Bought.
P.S. Взбесилась, как есть взбесилась. Причем крайне осознанно. И лямуры разные всякие тут не причем - они меня больше не берут-)) Даже не так - разное всякое меня больше не берет. Красим заборы, починяем крыши, меняем обувь.

Мысль дня: ебалась, ебалась... ебалась, ебалась, но как ни странно кончила. И не надо саркастических замечаний. Не надо вот тут вашим здесь. О логах, исключительно о логах речь. И лишь реиндексация по херилась, но… прав доступа нет ни у кого и это окрыляет. Универсальное правило мира – если никому, значит и не мне тоже к лучшему. А еще я застряла на балконе, уже захлопывая дверь со всей дури знала – ни черта не открою потом… «А я думал ветер или…?». Именно что или ветер. Ветер, в моем обличье… Как ни странно неделя тишины оказалась весьма полезной – подъем, разумная эйфория и уверенная насмешливость. Вчера смеялась в захлеб, сегодня – подвиглась на улыбку после работы. Прогресс. И все это без изменений в основополагающих принципах… Осенило – определенно читать мою гамму не дома совершенно не возможно. Нужен приличный монитор и отсутствие света, иначе – не реально… Геройство – дважды за неделю легла спать в девять. Опять же за вчера грандиозный успех – клипы в мп3 перегнала и вспомнила об одном почти обещании.
Что-то хотела написать Первой. Когда будешь читать знай – думала о тебе-)) И хотя так и не разродилась опусом, но думала. Станет тебе легче от этого или нет – дело десятое, но я думала и это респект и поддержка. Держись там. (смеется) От себя подальше. Совет дня – тишина в общении, не вовлекайся в чужие мысли – только одну неделю и еще Нопэрапон прочитай, не знаю – на меня сильное впечатление произвел.
в колонках: Nickelback... Curb... - прогресс на лицо-)
P.S. Сто лет назад обещала - брошу несколько
P.P.P.S. (ржет) Было так?-))))))))

Ветер по определению должен быть асексуальным. Лишенным эротизма и очертаний. Именно это делает его столь волнительным. «А», а не «анти». Не противоположное, но лишь аморфное, без выраженных черт, словно потенциальное или не сказанное, как тень или мираж. Лишение данности плоти… Ветер по определению должен быть асексуальным, иначе это не ветер, но лишь иллюзия желания. Лишенный эротизма, без отпечатка определенности, вечная смазанность линий. Именно поэтому он так возбуждает. Его горячие губы скользят по коже, но в них слишком много насмешки, слишком показательно, слишком случайно. Никогда не знаешь ласка эта или очередная шутка. Он всегда немного безлик и безымянен. Никогда не знаешь как правильно окликнуть его, когда он увлеченно строит очередные замки на песке. Впрочем ты даже не знаешь увлеченно или играя. То ли перед тобой рисуется, то ли показывает новый путь, а может на самом деле увлекся музыкой песка – кто знает?... Магия чадры – видишь отдельные детали, но не видишь что стоит за ними в целом. Случайный порыв ветра обнажает запястья и ты видишь чарующий изгиб чьих-то рук. Ткань случайно (случайно ли?) обнажает линии и ты видишь намек на силуэт – очертания волнуют, но ты не можешь с определенностью сказать кому они принадлежат. Взгляд натыкается на отдельные детали, но не может соединить их в единую картинку. Всегда приходится дорисовывать, додумывать, дописывать, и в результате каждый новый порыв ветра превращает выдуманную реальность в груду осколков и ты снова рисуешь, снова додумываешь образ, тогда как есть лишь детали, совершенные и разрозненные. Глаза – в обрамлении длинных ресниц, которые вырванные из контекста лица так похожи на крылья тропических бабочек; зрачки, слишком глубокие, чтобы принадлежать реальности, слишком напоминающие окна в бесконечность; радужка, не статичная, движением, так что разноцветные искры переливаются друг в друга и ты никак не можешь нащупать ощущение цвета – всё это иллюзии отдельных деталей. Просто глаза, просто изгиб губ, просто линия носа, но лицо не складывается, не получается. Магия чадры – всегда на расстоянии, слишком близко, чтобы не заметить совершенства, но слишком далеко, чтобы разглядеть содержание. Ветер слишком похож на фигуру закутанную в тонкую ткань чадры, никогда не можешь понять то ли юноша под ней прячется, то ли девушка. Кто-то узнаваемый, почти узнанный, но всё же слишком далёкий и не познанный, прячется под чадрой, а тебя охватывает жгучее желание. То ли узнать, то ли увидеть, то ли обладать. Ветер по определению должен быть лишен эротизма, быть асексуальным и бесформенным. Всегда четкость деталей, но отсутствие целого. Именно непонимание и рождает внутреннее волнение….. «Моя жизненная философия – мне на все насрать.» Пуля пронзает левый глаз и превращает затылок в кровавую кашу. Тело аккуратно скользит в пространство горизонтального, а брызги сгустков и осколков разлетаются по комнате рождественским снегом. «Моя жизненная философия – да к черту всё.» Именно поэтому посетив могильщика стоит уточнить цвет и своего гроба. А моя жизненная философия состоит из двух равно заменяемых частей. Их можно перекладывать с места на место выводя новые формулы решения проблем и конфликтов: мне на все насрать, потому что к черту или к черту, потому что мне на всё насрать. Вариантов на самом деле может быть очень много и при желании можно добавлять концептуальные подробности, а можно и не добавлять… «Почему люди не летают как птицы?» - потому что смотрят на небо сверху вниз. Чтобы летать нужно быть с небом на одной высоте… Одна часть меня стонет от оргазма, а другая спокойно перебирает случайные фразы которые всплывают на поверхности пыльного зеркала. Больше всего это похоже на фильм в котором кадры склеены – одна половина экрана показывает квартиру с шестого этажа, другая открывает разрез девятого и зритель видит одновременные события двух разных квартир. В одной квартире занимаются любовью, в другой пишут книгу. Если прихоть режиссера уберет перекрытия и перегородки то два случайных актера смогут увидеть друг друга, но даже тогда они лишь улыбнулись бы и приветливо кивнув друг другу через секунду занялись бы своим делом. Одна часть меня собирает головоломку, другая торопится подняться по лестнице и лишь третья закатывается хохотом над абсурдностью картинки…. Авторская вольность или «всё равно никто не поверит»?.... Улица – серая, размытыми гранями и стертыми пространствами. Я – только черный, ветер рвет полы длинного плаща, наушники прячутся в капюшоне и тяжелая книга в рюкзаке почти не оттягивает плечи. Черный и только ботинки вносят диссонанс в гармонию диссонанса. Розовый, если сделать его глубоким, а потом пропустить через получившийся серо-серебрянный. Не красный, не малиновый, не кирпичный. Нечто не понятное и смазанное, вполне в духе октябрьского неба. Чуть больше изящества, чем положено по идее и намного больше удобства. Походка сама находит композиции на диске – печатая шаг, разрезая северный ветер, отделяясь от улицы невидимой плотной стеной. Я иду и вижу лишь носы ботинок, загребающие волны желтых листьев неожиданно ярких, для серого сумрака в который превратилась смазанная улица. В голове только ритм и картинка в такт: серый коридор из картонных домов, двумерный, лишенный объема и неожиданно плотные волны листьев, словно в черно-белую фотографию сунули живой желтый кленовый лист…. «К нам приехал, к нам приехал, Сергей Сергеечь даааарааагой…». Цыганский хор и белая шляпа Михалкова. Стакан водки и небрежно брошенное в грязь белое пальто. Небрежность жеста – в этом ответ, почему именно белое пальто, а не серая шинель. Само собой, легко и не задумавшись. Не для пафоса, ничего не доказывая, не пытаясь произвести впечатление и даже если для образа, то образа общего, образа возникшего в голове легко и свободно – вот эта секунда будет совершенной если добавить в нее небрежный жест. Само собой – эта та разница которая отличает необходимое от натужного…. Невовлечение – в события, ситуации, выборы. Не столько равнодушно, сколько видя иллюзию. Реален всегда только ты сам, а всё остальное лишь альбом с картинками…. Сегодня была зла, очень зла. От злости голова начинала гудеть, а глаза закрываться. Я ненавижу залатывать дыры и дважды не люблю когда они пробиты не мной….. В четверг мне казалось, что сваи на которых держится моя игрушечная реальность упадут утром в пятницу, но в пятницу я слишком рано легла спать, чтобы успеть увидеть конец мира, а в субботу напилась и апокалипсис растворился в тумане с привкусом рома. Воскресеньем же я заправским богом сотворила новый мир, сшив его из лоскутов старого, и сваи стали черенками будущих баобабов…. Оправдание – это когда пытаешься объяснить почему поступил плохо, объяснения – это когда пытаешься объяснить почему сделал вообще. Разница лишь в одном – как сам оцениваешь свой поступок и оцениваешь ли… Ветер по определению должен быть асексуальным. К нему нельзя испытывать вожделение. Он лишен эротизма и романтики именно потому что по определению состоит из обезумевших потоков воздуха, которые спряли в одно полотно с вереницей пылинок. Его ткань аморфна и иллюзорна изначально. Любая попытка понять натыкается на скудность данных и обрывочность взглядов. Любая попытка объяснить с самого начала искажена внутренней структурой. Ветер двумерен, а взгляд видит лишь трехмерное. Или наоборот, но собственно какая разница если глаз всё равно не замечает разницу?... Любая теория должна быть стройной и охватывать как можно большую группу фактов. Непротиворечивость не входит в число ее атрибутов. Еще Поппер определенно показал, что теория, которую нельзя опровергнуть, не способная быть фальсифицированной, не может считаться теорией как таковая. А Фейерабенд добавил – это идеология, способная порождать лишь слепое упрямство, не уместное для поисков. Любая теория – это лишь начало, но никак не конец… Ветер может вызывать лишь страсть и трепет. Боготворить его легче, чем любить или знать. Понимание может появится лишь если потерять свой внутренний стержень, полностью отдавшись власти хаоса отдельных деталей лишенных связности. Но каждый новый приверженец стремится заточить лишенное формы движение в стеклянную бутылку, даже зная что это разрушит существующее. Запертое движение всегда оказывается горстью мусора на дне стеклянной колбы – можно точно просчитать каждую деталь, взвесить целое, но так и не узнаешь тайну кем оно было при жизни. И лишь поймав дыханием легкость, уловив интонацию «само собой» можно ощутить понимание. Не понять, не овладеть пониманием, но ощутить изнутри внутренний смысл…. Ветер всегда не то чем кажется и не то чем его рисуешь. А слова часто именуют вовсе не то, что хочешь в них прочитать….Он сказал бы: она подобна вихрю или снежному бурану, в её сознании умещаются противоположные горизонты и воюющие смыслы и только она одна видит между ними связь. Никакой определенности, никакой однозначности, всегда варианты и выборы. На каждый вопрос может дать не меньше шести ответов, а седьмой не дает потому что быстро теряет интерес, но на самом деле все ее ответы скрывают в своей нелепице новые вопросы и эта чехарда вопросов ответами на вопрос может продолжаться до бесконечности. Она подобна мешанине красок на черновом рисунке, где художник примеряет оттенки без цели и смысла, лишь желая увидеть как они будут смотреться на холсте. Её сознание – это калейдоскоп, танец цветных стекол через которые смотрят на солнце в затмение. Она лишена четкости для себя также как и для других. Шляпа фокусника, из которой достаются кролики, шелковые ленты и записки разными почерками. И никогда не знаешь наверняка кто она сегодня – рука фокусника или сама шляпа. Она сказала бы: он всегда точно знает… Знает точно и четко. Само его «я» представляет стальной стержень, уже не только внутренний, но скорее общий. Прочность взглядов и принципов нерушима и выверена, тщательно взвешена на весах фактов. Его мысли всегда идут в одну, прозрачную цепочками выводов, линию. Его сознание подобно лезвию – столь же не склонно к компромиссам и сомнениям, как не способно на предвзятость или субъективизм. Лезвие разрезает без исключений, лишь по касательным, лишь по принципу прикосновений, исключая саму возможность спора также однозначно как и возможность двойного решения. И именно потому что он так определен, в нём всегда прячется двойное дно – то пространство где он хранит важные факты, способные открыть ключ к пониманию. Зеркало – двумерность стекла вправленного в деревянную раму. Никогда не знаешь кто он сегодня – стекло, отражающее тебя через изломы, или рама, всегда однозначно решенная…. Поиск вопросов или ответов – два принципиально разных пути, стоит определится с самого начала какой из них твой… А в понедельник у меня должна исполнится мечта. Впрочем, это уже не имеет значения, потому что важна сама возможность исполнения, а никак не результат…. И самое ценное – это состояние медитативности, состояние в котором сознание не цепляется за костыли вторичных пространств. Звук рождается, но отсутствие удерживающих стен не создает эхо. Волна уходит в бесконечность и пропадает сама по себе.

№2 вычеркнуто за колличество повторений "мне поебать" - больше десяти раз в одном посте, это уже перебор.
Ебтынть. Кто мне там вчера говорил, что слушает и Скутера и еще чего-то там прямо противоположное? Я вот хочу все альбомы Оргазма Нострадамуса, но эту шлюшку я всё равно люблю… истерика – Бритни Спирс форева. Пристрелите меня за несуразность. Разбираем_с клипы – надо же знать героев в лицо. И Nine Inch Nails выдвинулись в первую десятку, я тут такой клип их нашла. Уууу. От неожиданности был шок на три секунды. В компании смотреть не рекомендуется – на всякий случай, чтобы конфуза не вышло-) Показушники есественно, но как без этого….
И так тройка-десятка лидеров по клипам:
На первом месте без обсуждений Nine Inch Nails за Sin
Второе за Nickelback и Korn – за просто так, в силу при_страстного отношения
Третье – Muse, особенно за In Your World. И выбор этот подтверждает, что мне глубоко плевать как на тексты, так и на картинки, всё равно выбираю за мелодию.
Cradle Of Filth будут вне категорий за шедевральные кадры приложенные к идеальному звуку.
Slayer – Bloodline на четвертом.
Accept будет на пятом, потому что единственный имеющийся в наличии клип с идиотской песней. Ну или не идиотской, но всё равно – не то.
Stratovarius - Hunting High And Low вне категорий, но с оговоркой сегодня.
Therion и Tristania будут просто отмечены – гыыыы, а у меня они есть однако…
И Marilyn Manson всё равно – фуууууу. Как бы ни был хорош видеоряд. Голос у него противнейший.
А самый красивый клип был у Gods Tower – Eery. Черно-белое совершенство. И никаких лишних деталей. Но в силу невнятности мелодии место не присуждается.

Я сделала то что собиралась сделать месяц назад. Я сделала то, что нужно было сделать вчера. Я сделала то, что собиралась сделать неделю назад. Я сделала то, что стоило сделать позавчера. Я собралась сделать то, что нужно было сделать полгода назад и то что ждало уже четыре дня. И, блядь (горжусь собой до неприличного) я помыла посуду.
Убедившись, что мне не удалось приобрести ни химического ожога, ни механических масштабных повреждений кожи, с грустью к потерянному облику, я начала собираться. За помытую посуду я присудила себе Лонг Айленд. Я конечно и так собиралась его принять, но теперь он был еще и заслуженным. Попытка одеться по среднему принципу (не из смятой кучи на полу, а из шкафа, но не слишком выбирая – солдатом на парад) - мрачно прониклась мыслью о том, что в Германии судя по всему живут слоны, потому что не может быть так чтобы мне был жутко велик самый маленький взрослый размер. Этого просто не может быть – меньше уже не делают, причем заметим верх от костюма на два размера больше низа. Или я чего-то не понимаю в этом мире, или это какой-то хитрый трюк немцев. Побочно пришла к выводу, что я не умею покупать вещи – выбираю то идеально, только вот не понятно куда потом их надеть можно. В итоге мысль как-то вот хуй его знает как, но так чтобы вот идейно одеться не получится, и таки выдернула из кучи черные штаны. Следующими были туфли. Не. Я даже надела одну, но постояв в ней пять секунд решила – на хуй это надо. В гробу я видела таскаться по асфальту на каблуках, даже если они идеально подходят по настроению. И я вернулась к мысли, которая меня долбила уже неделю – ботинки. Мечта размытого цвета. Порнография чистой воды. Именно их я и надела. Правда выяснилось, что у меня нет одинаковых носков. Чистых и парных нет. Да и чтобы два черных – тоже нет. Так что я надела два разных. Правда потом я найду парный, тоже грязный, но это будет в процессе так что не считается. Сумка – новый ланком в пару к ботинкам, телефон, платки, переложить плеер... Мысль о детском тщеславии – ценность ботинок не только в том какие они, но и в том что они стоят катастрофически дорого. И не важно за сколько я их на самом деле купила, важно что вот стоили же. Кошелек. Я снова вспомнила, что мне не оставили денег. Точнее оставили. Но разве это деньги? И тут я почти со стыдом нахожу в доме деньги и радуюсь, что не думала гадости вчера – так, просто сокрушалась. Но о кошельке. Укладывая розовые бумажки (почти в тон ботинкам – концептуально, пиздец как концептуально) понимаю что мой кошелек набит презервативами, при чем судя по всему давно просроченными – кто его знает сколько они там лежат. А все почему, потому что это не кошелек, это сумка с тысячью отделений, которые я до сих пор продолжаю находить. Чудом увидела звонок по телефону – и это после двухчасовых мыслей о том, что мне никто не звонит, и тот единственный человек которого я хочу услышать мне не позвонит точно. Звонок именно тот, которого хотела ждать. Кот – над ним я млела всё утро. И пусть не говорят, что животные остро слышат. Ни хера они не слышат – Еверэва орала все утро так, что я не слышала ни телефона (мне уже звонили как оказалось), ни себя, ни вообще ничего кроме. А он спал совершенно умилительно, и до сих пор спит, при чем от колонок в полутора метрах. Так что – животина с пониманием. Гы – впрочем может быть это целительная сила любви, чтобы быть рядом с любимой женщиной мужчина готов на жертвы… На данный момент осталось две проблемы – одеть верх и вспомнить зачем я вообще из дома хотела выйти. Ну кофе – это понятно, коктейль тоже, а так? И носок надо переодеть – пусть хоть одинаковые будут для начала.

«…«Нет – это не для меня. Я точно не буду рассылать, ответить – еще да, но рассылать – нет.» – Именно это я подумала, как только бросила взгляд на начало. Но, тем не менее именно в тот момент я решила ответить – тебе лично и косвенно Буке. Не в виде исключения. Лишь в качестве реабилитации. Маленький штрих отношения, крохотная деталь участия. Потом, что вполне предсказуемо, я стала любить мысль о том, что подразумевала под «реабилитацией», но бросила это дело когда натолкнулась на вопрос – кто не ответит. Это меня отрезвило – я увидела линию в которой моя (гипотетически предполагаемая мной лично) не предсказуемость была во-первых весьма предсказуема, а во-вторых теперь это уже не может считаться абсолютно независящим – взгляд был. Не важно. Сейчас опять увлекусь объяснениями на 15 листов не нужными ни тебе, ни мне. Отвечать буду-)))…» Именно это я хотела написать в начале ответа. Но там было 38 вопросов, кажется. Или около того. И все это время я слушала Северное сияние… Рубиновая заря растекалась по льду, осколками разбитого кулаком стекла навылет прошивала очередью, стальной леской тянуло по лестнице вверх и хотелось заплакать, как когда то давно – легко и светло, но внутри было мрачно и холодно и лишь где-то в затылке ты видел холодный свет перламутра, там где свет преломлялся в снегу и где-то рядом кто-то, не ты, рассказывал легенду о Бессмертном, проклятом жизнью и его записях, которые он оставил на каменных стенах тюрьмы. Совсем рядом другой голос насмешливо рыдал, рассказывая о двух китайских халатах, красном и черном, с золотым драконом-змеей на спине, который переступал кривыми короткими лапами каждый раз когда рождался вздох и широких рукавах, струящихся по рукам водопадом шелка призванных скрыть запястья от настойчивости глаз. Этот голос срывался истерическим смехом когда рассказывал о стопке белых листов исписанных неровным почерком и одним единственным вопросом: «а тебе то это зачем?» на который всегда следовал лишь один ответ: «по другому я не могу». Где-то за спиной кто-то настойчиво говорил, одновременно, перебивая друг друга – о том, что сначала бывает усталость и лишь в самом конце приходит бессонница, о том что иногда приготовленный ужин страшнее закрытой двери, о том что ни один ответ не может найти свой вопрос если потеряна память и о том, что парадокс таланта писать лишь кровью не разрешим, даже если зритель готов положить на алтарь безумца, влюбленного в свое безумие, свой шанс на судьбу. А Слезы горя вечностью впивались иглами в и без того расколотое на двое сознание и вспоминалось что самые проникающие звуки – это низкие частоты, и гитара кристальной чистотой рыданий вторила хрустальному куполу клавиш. «Кто я такой, чтобы простить тебя?... И сейчас, свыкнувшись с мыслью о боли (она – единственное, что сейчас реально) я скрыл истинную правду под тайной маски, искажающей ее…Они рождаются под темнейшим солнцем, когда луна теряет свой облик, и я вновь здесь – увидеть ночной танец огней… Наедине с горькими мыслями, клянусь именем моей ярости… Я крепко запечатаю раны кровью во имя ненависти… Я в ожидании рассвета, которому суждено стать началом последней войны… И да взовьется пламя и покроет пеплом прошлое твое! Да упадет на землю дождь, дождь, смывающие обломки твоей жизни… Когда дует ветер, он иссушает пески времен… В минуту молчания чувствую я себя единственным, тем кто был избран выжить и понять, как все началось… Огонь, он сжигает меня…» Слова пусты если они несут смысл, и в них же скрыто величие если они возносят голос. Так ли уж важно, что означает символика букв, если даже ноты это всего лишь дверца к россыпи звезд на сумрачном ночном небе? Вереница вопросов не может скрыть всего лишь одного ответа, на который уже не нужен вопрос. Снег вместо эмоций и лёд вместо мыслей, обжигающий холод хрипов в легких. Вечером случайной неловкостью родилась мысль – а что если это не результат поспешности, но спазмы дыхания, может быть это и есть предвестник того как? Рожденному умереть от отверженного воздуха не страшны пролеты и веревки. «Когда-нибудь ты задохнешься у меня на глазах. Дыши… - Человек может не дышать одну минуту. Точнее я могу минуту, а другие еще дольше.» Это не страшно… не бойся, это не так страшно как кажется. Хочешь, я покажу тебе вечность? Она похожа на ледяную равнину, лишенную красок и там всегда падает снег. Мягкими, тихими хлопьями, ровной стеной через звезды на черном бархате неба. Это не страшно, просто всегда не во время…. И я закрою глаза, и задержу дыхание, и тогда пружина царапающая трахею распрямится. Я закрою глаза и только тогда почувствую пальцами соленые брызги на ресницах. Я закрою глаза и только тогда открыв их почувствую что радужка покрыта сетью трещин, словно старая фреска дрогнувшая вечностью перед светом. Я закрою глаза, чтобы открыв их истерика жалости вылилась шестью каплями не оставив после себя ничего. И зрачки будут впитывать темноту, в которой сокращения уже остановившегося сердца, сокращения по инерции, на последней секунде перед сном, рисуют по прозрачному ветру, который может жить лишь под куполом собора, что всегда устремлен в недосягаемую высоту неба. Возьми чистоту голоса под нефами и смешай с густым ритмом крови и ты получишь то, что я слышу… Там было 38 вопросов, но после дня сведения итогов за месяц мне сложно сосредоточится на чем-то одном, даже пытаясь побудить себя на связность. Вот и вышел бред.
P.S. Ответы прилагаю.
Как тебя зовут?
Чайкой, допускаются переводы на все мыслимые и немыслимые языки, лишь бы это означало строго определенный класс птиц, преимущественно морских и не слишком крупных. Я не считаю, это именем и себя не называю никак. Это только порядковый номер – возможность окликнуть меня в толпе, так чтобы я оглянулась на звук родного голоса. А теперь имени нет еще больше чем раньше. Но зовут – Ларисой.
Какого цвета брюки сейчас на тебе?
Черные\нет\бежевые.
Что ты прямо сейчас слушаешь?
Eternal Tears Of Sorrow – Blood Of Hatred
Что ты делал вчера вечером?
Была в Аркануме, говорила с лучшим из всех придуманных псов, млела Оргазмом Нострадамуса, думала над абсурдностью складывающихся обстоятельств.
Что ты последний раз ел?
Арахисовую халву.
Как сейчас погода за окном?
Первый ответ – я ебу? Второй – если предположить исходя из того какой она была в начале седьмого скорее всего средняя, промежуточная – будет весьма точным определением. Третий – не знаю и знать не хочу. Четвертый – ночь через грязные окна. Пятый – хотелось бы холода. Шестой – важно не какая погода, а то что окна дома. Седьмой - Fall Of Man звучит, о какой погоде может идти речь, если меня накрывает волной черного звука?
Последний человек, с которым ты говорил по телефону?
Матушка
Первое, что ты замечаешь у противоположного пола?
Детали
Нравится ли тебе человек, который послал тебе это письмо?
Да
Как ты себя сегодня чувствуешь?
Хреново. Устало, опустошенно, безразлично, наплевательски, насмешливо, параноидальным бредом завтрашних шести утра, с ало-черной шляпой на башке, при бубенчиках, с глазами в разводах нефти, с желанием Апокалипсиса… Ну я же сказала – хреново.
Твой любимый напиток
Свежевыжатый апельсиновый сок, черный чай, Кока Кола
Твой любимый алкогольный напиток?
Лонг Айленд, Бифитер, истинное шампанское (газировку алкогольную не предлагать-))
Любимый вид спорта?
Бои без правил, баскетбол, еще какая-то японская борьба, там где болевые приемы приветствуются – не помню уже как называется…
Цвет волос?
Родной
Цвет глаз?
Стальной
Восход солнца или закат солнца?
Без солнца
Братья и сёстры, их возраст?
Бессмысленный вопрос
Любимый месяц?
Октябрь
Любимая еда?
Острый перец – начиная от молотого чили и заканчивая крохотными солеными
Последний фильм, который смотрел?
Кажется Ночной дозор, но была весьма пьяна – плохо помню посмотрела его, или лишь просматривала.
Любимый день недели?
Понедельник
Любимое хобби?
Самоубийство
Ты стесняешься кого-нибудь пригласить куда-нибудь сходить?
Не корректно поставленный вопрос, требует пояснения – кого, куда и когда.
Любимая песня?
Одну назвать не могу. Все те которые открывают лестницу к безумию.
Лето или зима?
Мне пох
Обнимать или целовать?
Ни то, ни другое. Настоятельно рекомендую без предупреждения не применять ко мне.
Отношения или на одну ночь?
Когда как. Есть ночи длиннее жизни и отношения короче смысла. Есть время любить, есть время жить, есть время умирать и есть время предавать. У каждого времени свой цвет и свой смысл, я люблю делать всё наоборот – на одну ночь, когда нужно на жизнь и на жизнь, когда нужно на одну ночь. Какое значение имеет длительность, если всегда есть только здесь и сейчас? В эту ночь есть я, а завтра меня уже не будет. Нет разницы между отношениями или одной ночью, если был момент ради которого хотелось жить. Завтра мне одинаково будет всё равно. Ночью я Христос, утром я Иуда – названия не изменят меня и не смогут научить меня времени. Глупый вопрос. Детский и пустой. Словно можно близость измерить количеством прожитых совместно дней, а надежду количеством сказанных слов. Словно можно на одну чашу весов положить миг, когда готов отказаться от себя и обещания, которые никто никогда не может сдержать.
Шоколадное или ванильное?
Шоколадное.
Ты хочешь, чтобы твои друзья ответили?
Я не задаю вопросов.
Кто с большей вероятностью ответит \не ответит?
См. выше.
Как ты живешь и с кем?
С собой я живу, если по существу. Всегда только с собой, как – там где-то уже было – хреново. А если нужны биографические подробности – мама, кот, компьютер. Подробности технические сведутся – к «я», и это тоже «я»?, это точно не «я».
Какие книги ты читаешь?
Те, которые мне интересны
Как выглядит твой коврик для мыши?
Хуета, а не вопрос – лень описывать стандартный гелевый коврик.
Любимая коллективная игра?
Я не люблю коллективы, в играх тем более.
Ты можешь достать нос языком?
А ты можешь не лгать себе один день?
Ты бы мог сказать, что ты счастлив?
Сказать могу, сказать вообще можно всё что угодно. Вопрос в другом – зачем.