Ветер по определению должен быть асексуальным. Лишенным эротизма и очертаний. Именно это делает его столь волнительным. «А», а не «анти». Не противоположное, но лишь аморфное, без выраженных черт, словно потенциальное или не сказанное, как тень или мираж. Лишение данности плоти… Ветер по определению должен быть асексуальным, иначе это не ветер, но лишь иллюзия желания. Лишенный эротизма, без отпечатка определенности, вечная смазанность линий. Именно поэтому он так возбуждает. Его горячие губы скользят по коже, но в них слишком много насмешки, слишком показательно, слишком случайно. Никогда не знаешь ласка эта или очередная шутка. Он всегда немного безлик и безымянен. Никогда не знаешь как правильно окликнуть его, когда он увлеченно строит очередные замки на песке. Впрочем ты даже не знаешь увлеченно или играя. То ли перед тобой рисуется, то ли показывает новый путь, а может на самом деле увлекся музыкой песка – кто знает?... Магия чадры – видишь отдельные детали, но не видишь что стоит за ними в целом. Случайный порыв ветра обнажает запястья и ты видишь чарующий изгиб чьих-то рук. Ткань случайно (случайно ли?) обнажает линии и ты видишь намек на силуэт – очертания волнуют, но ты не можешь с определенностью сказать кому они принадлежат. Взгляд натыкается на отдельные детали, но не может соединить их в единую картинку. Всегда приходится дорисовывать, додумывать, дописывать, и в результате каждый новый порыв ветра превращает выдуманную реальность в груду осколков и ты снова рисуешь, снова додумываешь образ, тогда как есть лишь детали, совершенные и разрозненные. Глаза – в обрамлении длинных ресниц, которые вырванные из контекста лица так похожи на крылья тропических бабочек; зрачки, слишком глубокие, чтобы принадлежать реальности, слишком напоминающие окна в бесконечность; радужка, не статичная, движением, так что разноцветные искры переливаются друг в друга и ты никак не можешь нащупать ощущение цвета – всё это иллюзии отдельных деталей. Просто глаза, просто изгиб губ, просто линия носа, но лицо не складывается, не получается. Магия чадры – всегда на расстоянии, слишком близко, чтобы не заметить совершенства, но слишком далеко, чтобы разглядеть содержание. Ветер слишком похож на фигуру закутанную в тонкую ткань чадры, никогда не можешь понять то ли юноша под ней прячется, то ли девушка. Кто-то узнаваемый, почти узнанный, но всё же слишком далёкий и не познанный, прячется под чадрой, а тебя охватывает жгучее желание. То ли узнать, то ли увидеть, то ли обладать. Ветер по определению должен быть лишен эротизма, быть асексуальным и бесформенным. Всегда четкость деталей, но отсутствие целого. Именно непонимание и рождает внутреннее волнение….. «Моя жизненная философия – мне на все насрать.» Пуля пронзает левый глаз и превращает затылок в кровавую кашу. Тело аккуратно скользит в пространство горизонтального, а брызги сгустков и осколков разлетаются по комнате рождественским снегом. «Моя жизненная философия – да к черту всё.» Именно поэтому посетив могильщика стоит уточнить цвет и своего гроба. А моя жизненная философия состоит из двух равно заменяемых частей. Их можно перекладывать с места на место выводя новые формулы решения проблем и конфликтов: мне на все насрать, потому что к черту или к черту, потому что мне на всё насрать. Вариантов на самом деле может быть очень много и при желании можно добавлять концептуальные подробности, а можно и не добавлять… «Почему люди не летают как птицы?» - потому что смотрят на небо сверху вниз. Чтобы летать нужно быть с небом на одной высоте… Одна часть меня стонет от оргазма, а другая спокойно перебирает случайные фразы которые всплывают на поверхности пыльного зеркала. Больше всего это похоже на фильм в котором кадры склеены – одна половина экрана показывает квартиру с шестого этажа, другая открывает разрез девятого и зритель видит одновременные события двух разных квартир. В одной квартире занимаются любовью, в другой пишут книгу. Если прихоть режиссера уберет перекрытия и перегородки то два случайных актера смогут увидеть друг друга, но даже тогда они лишь улыбнулись бы и приветливо кивнув друг другу через секунду занялись бы своим делом. Одна часть меня собирает головоломку, другая торопится подняться по лестнице и лишь третья закатывается хохотом над абсурдностью картинки…. Авторская вольность или «всё равно никто не поверит»?.... Улица – серая, размытыми гранями и стертыми пространствами. Я – только черный, ветер рвет полы длинного плаща, наушники прячутся в капюшоне и тяжелая книга в рюкзаке почти не оттягивает плечи. Черный и только ботинки вносят диссонанс в гармонию диссонанса. Розовый, если сделать его глубоким, а потом пропустить через получившийся серо-серебрянный. Не красный, не малиновый, не кирпичный. Нечто не понятное и смазанное, вполне в духе октябрьского неба. Чуть больше изящества, чем положено по идее и намного больше удобства. Походка сама находит композиции на диске – печатая шаг, разрезая северный ветер, отделяясь от улицы невидимой плотной стеной. Я иду и вижу лишь носы ботинок, загребающие волны желтых листьев неожиданно ярких, для серого сумрака в который превратилась смазанная улица. В голове только ритм и картинка в такт: серый коридор из картонных домов, двумерный, лишенный объема и неожиданно плотные волны листьев, словно в черно-белую фотографию сунули живой желтый кленовый лист…. «К нам приехал, к нам приехал, Сергей Сергеечь даааарааагой…». Цыганский хор и белая шляпа Михалкова. Стакан водки и небрежно брошенное в грязь белое пальто. Небрежность жеста – в этом ответ, почему именно белое пальто, а не серая шинель. Само собой, легко и не задумавшись. Не для пафоса, ничего не доказывая, не пытаясь произвести впечатление и даже если для образа, то образа общего, образа возникшего в голове легко и свободно – вот эта секунда будет совершенной если добавить в нее небрежный жест. Само собой – эта та разница которая отличает необходимое от натужного…. Невовлечение – в события, ситуации, выборы. Не столько равнодушно, сколько видя иллюзию. Реален всегда только ты сам, а всё остальное лишь альбом с картинками…. Сегодня была зла, очень зла. От злости голова начинала гудеть, а глаза закрываться. Я ненавижу залатывать дыры и дважды не люблю когда они пробиты не мной….. В четверг мне казалось, что сваи на которых держится моя игрушечная реальность упадут утром в пятницу, но в пятницу я слишком рано легла спать, чтобы успеть увидеть конец мира, а в субботу напилась и апокалипсис растворился в тумане с привкусом рома. Воскресеньем же я заправским богом сотворила новый мир, сшив его из лоскутов старого, и сваи стали черенками будущих баобабов…. Оправдание – это когда пытаешься объяснить почему поступил плохо, объяснения – это когда пытаешься объяснить почему сделал вообще. Разница лишь в одном – как сам оцениваешь свой поступок и оцениваешь ли… Ветер по определению должен быть асексуальным. К нему нельзя испытывать вожделение. Он лишен эротизма и романтики именно потому что по определению состоит из обезумевших потоков воздуха, которые спряли в одно полотно с вереницей пылинок. Его ткань аморфна и иллюзорна изначально. Любая попытка понять натыкается на скудность данных и обрывочность взглядов. Любая попытка объяснить с самого начала искажена внутренней структурой. Ветер двумерен, а взгляд видит лишь трехмерное. Или наоборот, но собственно какая разница если глаз всё равно не замечает разницу?... Любая теория должна быть стройной и охватывать как можно большую группу фактов. Непротиворечивость не входит в число ее атрибутов. Еще Поппер определенно показал, что теория, которую нельзя опровергнуть, не способная быть фальсифицированной, не может считаться теорией как таковая. А Фейерабенд добавил – это идеология, способная порождать лишь слепое упрямство, не уместное для поисков. Любая теория – это лишь начало, но никак не конец… Ветер может вызывать лишь страсть и трепет. Боготворить его легче, чем любить или знать. Понимание может появится лишь если потерять свой внутренний стержень, полностью отдавшись власти хаоса отдельных деталей лишенных связности. Но каждый новый приверженец стремится заточить лишенное формы движение в стеклянную бутылку, даже зная что это разрушит существующее. Запертое движение всегда оказывается горстью мусора на дне стеклянной колбы – можно точно просчитать каждую деталь, взвесить целое, но так и не узнаешь тайну кем оно было при жизни. И лишь поймав дыханием легкость, уловив интонацию «само собой» можно ощутить понимание. Не понять, не овладеть пониманием, но ощутить изнутри внутренний смысл…. Ветер всегда не то чем кажется и не то чем его рисуешь. А слова часто именуют вовсе не то, что хочешь в них прочитать….Он сказал бы: она подобна вихрю или снежному бурану, в её сознании умещаются противоположные горизонты и воюющие смыслы и только она одна видит между ними связь. Никакой определенности, никакой однозначности, всегда варианты и выборы. На каждый вопрос может дать не меньше шести ответов, а седьмой не дает потому что быстро теряет интерес, но на самом деле все ее ответы скрывают в своей нелепице новые вопросы и эта чехарда вопросов ответами на вопрос может продолжаться до бесконечности. Она подобна мешанине красок на черновом рисунке, где художник примеряет оттенки без цели и смысла, лишь желая увидеть как они будут смотреться на холсте. Её сознание – это калейдоскоп, танец цветных стекол через которые смотрят на солнце в затмение. Она лишена четкости для себя также как и для других. Шляпа фокусника, из которой достаются кролики, шелковые ленты и записки разными почерками. И никогда не знаешь наверняка кто она сегодня – рука фокусника или сама шляпа. Она сказала бы: он всегда точно знает… Знает точно и четко. Само его «я» представляет стальной стержень, уже не только внутренний, но скорее общий. Прочность взглядов и принципов нерушима и выверена, тщательно взвешена на весах фактов. Его мысли всегда идут в одну, прозрачную цепочками выводов, линию. Его сознание подобно лезвию – столь же не склонно к компромиссам и сомнениям, как не способно на предвзятость или субъективизм. Лезвие разрезает без исключений, лишь по касательным, лишь по принципу прикосновений, исключая саму возможность спора также однозначно как и возможность двойного решения. И именно потому что он так определен, в нём всегда прячется двойное дно – то пространство где он хранит важные факты, способные открыть ключ к пониманию. Зеркало – двумерность стекла вправленного в деревянную раму. Никогда не знаешь кто он сегодня – стекло, отражающее тебя через изломы, или рама, всегда однозначно решенная…. Поиск вопросов или ответов – два принципиально разных пути, стоит определится с самого начала какой из них твой… А в понедельник у меня должна исполнится мечта. Впрочем, это уже не имеет значения, потому что важна сама возможность исполнения, а никак не результат…. И самое ценное – это состояние медитативности, состояние в котором сознание не цепляется за костыли вторичных пространств. Звук рождается, но отсутствие удерживающих стен не создает эхо. Волна уходит в бесконечность и пропадает сама по себе.