Кошка включила режим усиленного впитывания солнца, развалилась меховой перчаткой на подоконнике, свесила смешно одну лапу и приготовилась к погружению в кошачью нирвану. Меховой ее бок мерно поднимался, и только это вот едва заметное движение было признаком того, что кошка жива. И все же, солнечный кайф был не полным: беззаботно принимать воздушную ванну кошке мешала ее хозяйка. 

Шуня металась по комнате. То подлетала к ноутбуку как фурия и стучала нервно по клавишам, отвлекая кошку от счастливого погружения, то вскакивала из-за стола и нервно пыталась отправить кому-то сообщение в телефоне, а то и просто ходила из угла в угол и громко что-то кричала на своем грубом человеческом языке. Кошку это мельтешение раздражало, и она может даже похлестала бы себя хвостом, выказывая свое неодобрение, но сил на это у нее решительно не было . Поэтому она только щурилась лениво и следила за мечущейся Шуней желтыми глазами. 

- Черт, черт, черт!!! - девица пнула от безвыходности диван. И в самом деле, творилась какая-то чертовщина: вот уже 30 минут Шуня никак не могла вписаться в мероприятие, участие в котором казалось ей ну совершенно, просто жизненно необходимым. Видя только часть и принимая часть за целое, как и все другие люди, Шуня твердо верила в то, что если сейчас ей удастся купить эти чертовы билеты на самолет до Парижа, то жизнь ее изменится кардинально. И в лучшую, заметьте, сторону!

Предпосылки для этой веры у Шуни, конечно же, были. «Женатик», как Шуня называла виновника своих девичьих томлений, наконец, решился на кардинальные изменения в своей жизни......

По этому поводу Шуня была вызвана в ресторан, накормлена изрядно, оттанцована, романтично отцелована, довезена до дома и поставлена в известность: все, уходит он от своей карги, сил его больше нет никаких! Одни лишь шунины глаза видеть бы ему всю оставшуюся жизнь, а не эти вот ненавистные женины зенки! Вот только съездят они в Париж, как он обещал супруге своей давно, вернутся, и он ей все скажет. Отрежет! Робкий шунин вопрос «а зачем же вообще тогда с ней лететь в Па…» был задушен страстным поцелуем, и мощный этот аргумент подавил назревающий бунт. Впрочем, чтобы Шуня не ревновала и глаза ее прекрасные, и левый глазик, чмок, правый глазик, чмок, не наливались слезками («Нууу, глупенькая, что это ты надумала?»), он предложил совместить полезное с приятным. Вот если она сможет купить билет в Париж на эти даты («Виза-то у тебя осталась, которую я тогда за большие деньги тебе сделал, а? Ну вот и хорошо!»), то они смогут с ней там пересечься и провести время, пока жена будет шляться по магазинам и друзьям. Вот и будут у них тоже парижские каникулы, и будут они гулять по набережным, и лопать вафли, и заниматься любовью в номере шуниного отеля! А потом вернутся сюда, и начнется у них совсем другая жизнь, без шифровок и унизительной тайны. И Шуня, убаюканная парижскими мечтами, тихо млела, пока он распускал на прощанье руки, стараясь заполнить свою память этими прикосновениями, единственным, что он мог безнаказанно приносить домой. 

И вот теперь ничего не получалось. Вообще. Билетов на эти даты не было – ни на сайтах, ни в турагентствах, нигде. Ей обещали «что-нибудь подобрать» и перезванивали потом с извинениями, она находила какие-то транзитные варианты, вздыхала с облегчением, но сеть мистическим образом начинала глючить и варианты уходили. Сайты авиакомпаний висли и доводили ее до исступления вежливым «извините, сервис временно недоступен», и последняя надежда – подруга, работающая тревел-менеджером в жирной нефтяной компании – не подходила к телефону. Черт, черт, черт! Парижская история разваливалась на куски, на паззлы, и Шуня ничего не могла с этим сделать. И мысль о том, что там, в Париже, эта женщина, которую она никогда не видела и знала заочно только по его рассказам, вдруг одержит над ней победу, доводила Шуню до исступления. Там, когда ее рядом с ним не будет, жена, напитавшаяся концентрированной киношной парижской романтикой, вдруг заставит его забыть и шунины глаза, и смех, и все, что она готова отдать ему в безвозмездное и безвременное пользование – Шуня знала это совершенно точно. И каждый новый звонок с отказом, и каждое новое «мест нет» усиливали десятикратно градус шуниного горя. 

Кошка лениво подняла голову и внимательно посмотрела на рыдавшую в голос хозяйку. Кошка видела черную тучу ее тоски, которая кружилась над девушкой, становилась плотнее, и засасывала ее глубже, глубже... Если бы кошка умела говорить, и ей было не лень, то она бы положила Шуне лапу на плечо и сказала бы что-нибудь дежурное, вроде «все устаканится!» Но кошка, разумеется, ничего этого не могла, а могла лишь смотреть и впитывать двойную дозу солнечного тепла, чтобы отдать потом часть его своей измученной хозяйке. Конечно же, ни Шуня, ни кошка, не знали о том, что жена шуниного героя беременна, и что Париж этот – подарок «женатика» супруге по случаю этой беременности, и что полная картина, а вовсе не та часть, которая видна была Шуне, выполнена совсем не в приятных песочных парижских тонах. Не видели они и той роли, которая была отведена молодой любовнице в пошлом этом водевиле с затертым от частоты использования сюжетом. Не знали они того, что в те дни, которые Шуня так хотела провести с «женатиком» в Европе, встретит она персонажа из новой главы своей жизни, которая уже началась, просто им, Шуне и кошке, пока этого не было видно. Судьба, ненавидимая за страдания сила, вершилась по своему неизвестному Шуне расписанию, и горе даже самой высокой концентрации не могло ее остановить. 

Кошка спрыгнула, потянулась сладко-сладко, выгнула спину, потом по очереди потянула задние лапки и лениво пошла вон из комнаты, задев мимоходом страдающую Шуню. Кошка хотела пить. Шуня хотела умереть. Кошкино желание исполнилось быстро, Шунино - после пятидесяти лет счастливой жизни.....

Автор: NoName, 28.04.10  Источник