Он гадал по руке, пророчил, и пророчества сбывались. Лишь одного испытания не сумел напророчить самому себе: правды, которую однажды пришлось выговорить жене в глаза...

Летом 1906 года в пансион мадам Йованович – городок Фонтене-о-Роз под Парижем, холм над долиной, розы на каждой изгороди – въехали двое русских. Старший бойко изъяснялся по-французски. Младший – шатен с серыми глазами, бородка, бархатная курточка, фетровая шляпа – больше помалкивал и глядел так, словно прикидывал: а как бы рассадить всех обитателей дома на одном холсте? Хозяйская дочь, двадцатилетняя черноволосая Мара, поначалу посмеивалась над странным жильцом. Напрасно смеялась...

Постояльца звали Кузьмой Сергеевичем Петровым-Водкиным. Родом он был из Хвалынска – уездного городка на Волге, где отец его тачал сапоги, а один из предков, Пётр, носил прозвище Водкин; кличка прилипла к потомству намертво, и над двойной фамилией потешались потом во всех академиях. Был он скуласт, упрям, глядел исподлобья. В пятнадцать лет провалился на экзаменах в самарское железнодорожное училище и подался в ученики к богомазам. А дальше судьба закрутила лихо!

В 1895-м заезжий петербургский архитектор Мельцер увидал рисунки сапожникова сына и обомлел, а хвалынская купчиха Казарина – дама набожная и с размахом – положила самородку содержание, дабы талант не сгинул в глуши, и на её целковые волжский недоучка выучился сперва в столичном училище Штиглица, после в Москве, у самого Серова. В Мюнхен, к тамошним профессорам, добирался на велосипеде – на билет денег не нашлось. Чудачеств за ним водилось с избытком. Пиликал на скрипке, сочинял пьесы и повести, гадал по руке (и лучше бы не гадал!). Первой своей невесте Лене он вычитал по ладони смерть через полгода, и через полгода девушка сгорела от скарлатины, а он до седых волос считал себя виновным... (эту историю сохранило семейное предание) Жил предчувствиями и озарениями, словно подглядывал в чужие судьбы. Таких на Руси либо жалеют, либо побаиваются.

Париж, о котором он грезил с училищных лет, обманул: потолкавшись по музеям и салонам, наш волжанин заскучал и стал подумывать о возвращении. Однако вместо билета домой взял да и съехал в дешёвый пансион под Парижем – и пропал... Не Франция его приворожила – Мара.

Он упросил девушку позировать. На третьем сеансе отложил уголь и объявил без всяких предисловий:

– Мадемуазель Мари, мне видится: вы станете моей женой.

Мара вспыхнула и убежала в сад. Отдышавшись, поинтересовалась – хорошо ли мсье подумал?

– А я не думал вовсе, – отвечал мсье. – Меня озарило! Я видел картинку: Петербург, Исаакиевский собор, вы, я – и наша дочка.

И добавил, что раз отца её звали Теодором, то быть ей в России Марией Фёдоровной. Согласимся, читатель: предложений руки оригинальнее этого мировая история знает немного. Вечером он подошёл к мадам Йованович и попросил руки её дочери – корректно и просто, чем вдову и обезоружил. В ноябре 1906 года их расписали в местной мэрии.

Через полгода художник укатил на этюды в Африку – в Алжир, к пескам Сахары. Молодая жена осталась под Парижем и чуть не ежедневно получала письма, в которых он клялся: она первая заполнила одиночество его жизни, теперь их двое – и им нечего страшиться на всей Земле. А однажды написал по-водкински кратко: мол, засела у Петрова-Водкина в мозгу женщина, и женщина эта – она; скоро, обещал он, они вместе и навсегда поедут в Петербург.

Пророчество сбылось, как сбывались у него почти все. В конце 1908 года супруги прибыли в Россию. Впрочем, прежде столицы он повёз парижанку в Хвалынск – показать матери и обвенчаться. Тут вышла заминка – невеста-то католичка! Батюшка Крестовоздвиженской церкви только руками развёл.

– Не положено, сын мой... Веры она латинской – как венчать стану?

– А коли я вам, отче, церковь распишу? – прищурился художник. – Даром!

Батюшка подумал и уступил. 28 августа 1910 года их обвенчали; роспись Кузьма исполнил честь по чести, а число 28 до конца дней почитал своим счастливым. Так парижанка с монастырским воспитанием сделалась волжской Марией Фёдоровной – с самоваром, с ледоходом по весне, со свекровью из бывших крепостных (мать художника смолоду служила прислугой) и с русскою зимой в придачу. Она не жаловалась, а села учить русский язык. И учила его, забежим вперёд, всю оставшуюся жизнь...

Жилось им в Петербурге туго: картин не покупали, критика грызла. В 1910-м сам Репин обрушился в печати на его «Сон», обозвав автора полуграмотным невеждой; Бенуа и Бакст кинулись защищать. Скандал прогремел на всю Россию, а скандал художнику порой питательнее похвал! Два года спустя явилось «Купание красного коня» – и об упрямом волжанине заговорили уже без насмешек. Полотно отправили на выставку в Швецию, грянула мировая война – и картина застряла на чужбине. Надолго ли? Запомним это – к шведской истории нам ещё возвращаться.

Одного не давала судьба – ребёнка. Шестнадцать лет брака, а детская пуста... Мадонны и младенцы, младенцы и мадонны – ими он год за годом заселял холсты, будто вымаливал у небес то, в чём отказывала жизнь. В 1922 году Мара наконец понесла. Врачи хмурились – под тридцать семь лет, роды могут убить и мать, и дитя. Мара просила об одном: ежели выбирать – спасайте ребёнка... В последнюю ночь ожидания он не спал и писал образ матери с младенцем – странный, сморщенный, некрасивый до правды. Наутро, склонившись над новорождённой дочерью, художник обомлел – на холсте был готовый её портрет, со всеми изъянами! Мара потом говорила профессору, что спасла её именно эта картина. Так осенью 1922 года в семье появилась Лёнушка – та самая девочка от Исаакиевского собора, увиденная отцом за шестнадцать лет до рождения. Отец ликовал и сам сознавался: до рождения дочери он был человеком лишь наполовину!

А теперь – самое горькое. Об этой странице его жизни, признаюсь, я пишу с тяжёлым сердцем. Пока Мара лежала в положении, в доме поселилась её ближайшая подруга – пианистка Наталья Кальвайц, домашняя весёлая Натюня, внёсшая в семейство ребячество и смех. Через пять месяцев после рождения Лёнушки Натюня родила девочку. Дочь. Его дочь...

Лгать он не умел – не тому учился. Художник, всю жизнь глядевший людям в ладони и в души, пришёл к жене и выговорил правду сам – в глаза, без посредников и ничего не скрывая. Что творилось в нём – бог весть; что творилось в ней – страшно и вообразить: она ещё от родов не оправилась...

Много ли жён на свете простили бы такое? Мара выплакала своё молча, по-монастырски, и простила. Не враз, не легко, а простила.

Кальвайц с ребёнком уехала к родне в Польшу, и след её затерялся навсегда... А эти двое остались вдвоём как и обещано было когда-то в письме из Африки: нас двое, и нам нечего страшиться...

В 1928 году художник заболел. Врачи запретили масляные краски – свинцовые белила добивали лёгкие. Он ослушивался, писал урывками, а больше сочинял книги о хвалынском детстве и скитаниях юности – литераторы ахнули: живописец оказался прозаиком первой руки! С чахоткой он протянул одиннадцать лет, и доктора разводили руками – столько не живут, столько выхаживают. Выхаживала она. 15 февраля 1939 года его не стало.

Мара пережила мужа на двадцать один год, и все эти годы служила ему так, как служат ушедшим только очень любившие. Войну пересидела с дочерью в эвакуации – в Хвалынске, в домике свёкра-сапожника. Разыскала в Швеции застрявшие полотна и добилась возвращения – красный конь нынче в Третьяковке, поклонитесь при случае упрямой парижанке! Хвалынску отдала в дар без малого сотню экспонатов – письма, холсты, фотографии... А на склоне лет села за воспоминания – по-французски, ибо русским за полвека в России так и не овладела.

Зато заглавие вышло такое, что нежнее не переведёшь: «Мой великий русский муж»...

Источник