ОТВЕТ: Давайте допустим, что наша Церковь из-за строгости своих взглядов действительно плохо вписывается в нынешний век. В таком случае, нам следует помнить, что спасать Церковь или созидать Церковь — совершенно не наше дело. Это дело Господа. У пастора и прихожан есть только одно дело: быть свидетелями Иисуса Христа. От них требуется только одно — любить своего Господа и быть послушными Его воле. Тогда, по их свидетельству о Его учениях, Бог созиждет и сохранит Церковь. Это совершенно не их дело — думать о том, популярны ли эти учения, и будут ли считать тех, кто следует этим учениям, слепыми фанатиками и узколобыми фарисеями. От них требуется верить, что благой Господь не совершил ошибки, повелев им проповедовать именно то, что Он поручил Своим евангелистам и апостолам, поставленным свыше учителям до судного дня, изложить в Писаниях. Если мы станем слушать эти плотские жалобы на «строгость» и «узость мышления», чем это, по-вашему, закончится? Разве вы не знаете, что мир не видит никакой разницы между учениями Папы и учениями Церкви Реформации? Даже эти различия, которые затрагивают почти каждое учение, проповеданное Иисусом, они называют «спорами по пустякам».

— Theodore Graebner. Pastor and People — Letters to a Young Preacher

И все-таки мы не можем обойтись без этих догматических определений — хотя бы по той причине, что они описывают единственного Спасителя, Который действительно способен спасти нас — единственного Искупителя, Который есть Сам Бог, и Который есть поистине Человек. Да сохранит же Бог Святой Дух, Господь и Податель Жизни, приведший отцов Халкидонского собора к постижению полноты откровенной истины, эту спасительную Веру во всех членах всей Воинствующей Церкви Христовой!

— A.C. Piepkorn, The Sacred Scriptures and the Lutheran Confessions, p. 71.

Только те, в ком есть вера, понимают истинное значение креста. Там, где неверующий не видит ничего, кроме беспомощности и безнадежности всеми оставленного человека, умирающего на кресте, богослов креста (theologus cruces) распознает присутствие и действие «распятого и сокровенного Бога» (Deus crucifixus et absconditus), Который не просто присутствует в человеческих страданиях, но активно действует через них. Именно с таким Богом, и ни с каким иным, должно примириться христианское богословие. Как подчеркивал сам Лютер, вера — единственный ключ, с помощью которого можно открыть сокровенную тайну креста: «Крест — это самое безопасное прибежище. Блажен человек, понимающий это».

Отсюда вы можете видеть, каким образом, с того момента как появилось схоластическое богословие — обманное богословие (ибо таково значение греческого слова), — богословие креста было отвергнуто, и все оказалось полностью перевернуто с ног на голову. Богослов креста (тот, кто говорит о распятом и сокровенном Боге) говорит, что наказания, кресты и смерть — это самая драгоценная сокровищница, что это самые святые реликвии, которые Сам Господь богословия креста освятил и благословил не только прикосновением своей святейшей плоти, но и изъявлением своей наисвятейшей божественной воли, и что Он оставил здесь эти реликвии, чтобы их лобызали, искали и принимали. Поистине счастлив и блажен тот, кого Бог сочтет настолько достойным, чтобы даровать ему эти сокровища Христа; точнее, тот, кто понимает, что они ему даруются. Ибо кому они не были предложены? « С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения» [Иак. 1:2]. Ибо не всем дается благодать и слава обретения этих сокровищ, но только самым избранным из детей Божьих.

Богослов славы не признает, в отличие от апостола, одного лишь распятого и сокровенного Бога [1 Кор. 2:2]. Он видит Божье славное явление среди язычников и говорит о том, как эту невидимую сущность можно познать из того, что видимо [см. Рим. 1:20], и о том, как Бог присутствует и действует повсюду и во всем. Однако этот богослов славы усваивает из учения Аристотеля, что объектом воли является добро, и что добро достойно любви, тогда как зло, напротив, достойно ненависти. Он уясняет, что Бог есть высшее добро, и Его можно любить превыше всего. Не соглашаясь с богословом креста, он определяет сокровищницу Христа как упразднение и устранение наказаний, того, что представляется ему наибольшим злом, достойным ненависти. Напротив, богослов креста определяет сокровищницу Христа как неизбежность и необходимость наказаний, считая их наивысшим добром, достойным любви. Однако при этом богослов славы продолжает брать деньги, чтобы положить в свою сокровищницу, а богослов креста, напротив, предлагает заслуги Христа безвозмездно. И все же люди не считают богослова креста достойным внимания, а в конечном итоге даже гонят его.

— Martin Luther. Explanation of the Disputation Concerning the Value of Indulgences (1518)

…Чем же, спрашивается, еще может быть формула Халкидонского собора — со всей ее четкостью, достигнутой таким трудом, — если не отправной точкой, методологическим и эвристическим принципом, который затем должен быть развит в учение о Христе? А разве не будет справедливо сказать о множестве канонов и определений Церкви, что они сами по себе являются не столько богословием, сколько строгими руководящими указаниями, которые намечают путь для развития богословской мысли, руководящими указаниями, которые закладывают основу для правильного понимания и истолкования божественного откровения?

— Hans Urs von Balthasar. The Glory of the Lord, pg. 77.

Бог через Моисея самым серьезным образом высказался против дерзости изобретения новых форм поклонения — например, такими словами: «Не то должны вы делать для Господа, Бога вашего; но к месту, какое изберет Господь, Бог ваш, из всех колен ваших, чтобы пребывать имени Его там, обращайтесь и туда приходите, и туда приносите всесожжения ваши, и жертвы ваши…» (Втор. 12:4–6). В то время, местом предназначенным для поклонения был храм в Иерусалиме. Там находился ковчег завета, и Бог обещал, что Он будет говорить с крышки ковчега, чтобы привлечь людей от множества разных идолов к единодушному поклонению Богу, вокруг которого Он хотел собрать всех вместе — если не в телесном присутствии и внешних делах, то хотя бы в сердце и молитве, если кто-то находился слишком далеко оттуда.

Однако лжепророки сопротивлялись такой точке зрения и говорили: «Бог повсюду, поэтому Его можно почитать, и Ему можно поклоняться во всяком месте — как в Вефиле, так и на любой другой горе». Они без уважения относились к заповеди Бога. Ибо когда Бог устанавливает определенный способ и назначает определенное место для поклонения Ему, не следует говорить: «Где бы я ни поклонялся Богу, это будет Ему приятно, если только я буду поклоняться благочестиво и преданно», или «Я буду делать приношения Ему везде, где мне удобно». Исаия, к примеру, очень сурово обличает это безумие, называя таких людей «разжигаемыми похотью… под каждым ветвистым деревом» (Ис. 57:5). В наши дни так обычно говорят турки и евреи, утверждающие, что они могут служить Богу вне единства веры и Церкви Христовой. Мухаммед утверждает, что каждый спасается в соответствии со своей религией, если молится, дает милостыню и творит другие добрые дела. Человеку нет необходимости быть христианином или находиться в единстве Христа или Церкви. Также и в папстве все углы были заняты часовнями, монастырями и идолослужением всякого рода.

Поэтому Осия вопиет: «Этот пример Иакова никоим образом не оправдывает вашего идолослужения. Да, он боролся с ангелом, но вы должны были помнить, что Господь Бог Саваоф вывел Израиль из Египта посредством пророка. Но где искать этого Бога? Где Он устроил память имени своему? Где это памятное место? Там, где находится ковчег завета» (см. также Исх. 20:24).

Поистине верно, что Бог не связан границами ни Иерусалима, ни какого-либо другого места, и что Он способен спасать и в других местах. Никто не станет отрицать этого. Но попытайтесь и посмотрите, что получите! Если вы изобретаете формы поклонения по собственному разумению, вам угрожает гнев Божий. Своей безграничной силой Бог мог бы спасти человечество без Христа, без Крещения и без Слова Евангелия. Он мог бы просветить сердца людей изнутри Святым Духом и простить их грехи без служения Слова и проповедников. Однако же Он не захотел сделать так. И Бог строго-настрого запретил любые ошибочные способы почитания и поклонения.

Когда лицемеры говорят: «Все, что делается с добрыми намерениями, угодно Богу», — эти взятые из головы формы богослужения следует осудить, а людям напомнить, что глаза следует обращать туда, где Бог открыл Себя. Мы не должны говорить: «Павел проповедовал в Риме, значит, Христос там. Иаков погребен в испанской Компостеле, значит Богу нужно поклоняться там, призывая святого Иакова». Никоим образом! Там совершается много чудес? Мой ответ таков, что Бог ненавидит и осуждает все ошибочные мысли за пределами одного-единственного откровения, данного в Слове и Таинствах, вокруг которого Он хотел собрать нас, и частью которого Он хотел нас сделать. По этой причине Христос послал Своих учеников, дав им такую заповедь: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам» (Мф. 28:19–20), и «Кто будет веровать и креститься, спасен будет» (Мк. 16:16). Он хочет, чтобы мы объединились вокруг Слова и Крещения как надежного и безошибочного знака, потому что Он хочет спасти нас и помочь нам, так же как Он обещал сынам Израилевым, что будет слушать их с ковчега.

Если вы хотите таким образом получить разрешение от грехов, идите к своему пастору, или к своему брату и ближнему, если пастор не может вас выслушать; ему дана заповедь отпустить вам грехи и утешить вас. Не выдумывайте для себя какого-то особенного отпущения грехов. Если вы хотите участвовать в Вечере Господней, идите в церковное собрание и примите Причастие там. Не выдумывайте для себя какого-то особого способа раздаяния и принятия даров. Бог не хочет, чтобы мы сбились с пути, увлекшись придуманными нами делами и собственными спекуляциями, а потому Он собирает нас вместе и ограничивает нас рамками Слова, чтобы мы не увлекались всяким ветром учения (см. Еф. 4:14).

Это уже было с нами во времена папства, когда мы c пренебрежением относились к Крещению, к Вечере Господней и отпущению грехов, а тем временем совершали паломничества к Святому Иакову и в Иерусалим, словно Бог не присутствовал во всех церквях и собраниях, в которых были Его Слово и Таинства. Наконец, существовало бесконечное множество сект и орденов, у каждого из которых были свои собственные, особые ритуалы, отличающиеся от обрядов и установлений Божьих. Избежать этих бесчисленных разновидностей скверны, как называет их Писание, можно было не иначе, как отбросив наши собственные дела. Итак, Бог хочет, чтобы все это было упразднено, и Он посылает Свое Слово, которое гласит: «Здесь ты должен почитать, поклоняться и приносить дары. В Слове, в Вечере Господней и в Крещении у вас есть отпущение грехов. Если вы хотите спастись, вам придется удовлетвориться этим».

— Luther's Works, Vol. 6: Lectures on Genesis: Chapters 31-37.

mihail_vb Панорама Выборга. Вид с часовни.

Мы возрождены и принимаем Святого Духа как раз для того, чтобы новая жизнь могла производить новые дела, новые наклонности, страх Божий и любовь Божью, ненависть к похотливости и т. п. И в то время как мы ободряемся в страхах и получаем утешение, в нас возрастают и укрепляются иные духовные побуждения: знание Бога, страх Божий, надежда, любовь Божья. И мы «обновляемся, — как говорит Павел в Послании к колоссянам 3:10 и во 2-м Послании к коринфянам 3:18, — в познании по образу Создавшего и, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ», то есть принимаем истинное знание Бога, так, что воистину боимся Его, воистину уповаем на то, что Он заботится о нас, и что Он слышит нас. Это возрождение является, по существу, началом вечной жизни, о чем Павел говорит в Послании к римлянам 8:10: «Если Христос в вас, то тело мертво для греха, но дух жив для праведности». А также во 2-м Послании к коринфянам 5:2-3: «...Желая облечься в небесное наше жилище; только бы нам и одетым не оказаться нагими». Из этих утверждений непредубежденный читатель может рассудить, что мы, конечно же, требуем добрых дел, поскольку мы учим, что эта вера возникает в покаянии и в покаянии же должна непрерывно возрастать; и в этом мы видим христианское и духовное совершенство, если покаяние и вера вместе возрастают в покаянии. Благочестивым людям это понять легче, нежели то, чему учат наши оппоненты относительно созерцания или совершенства. Но, точно так же как оправдание следует за верой, так и жизнь вечная следует за верой. И Петр говорит в 1-м Послании Петра 1:9: «Достигая наконец верою вашею спасения душ».

— Апология Аугсбургского Исповедания, глава V, §§ 228, 230-233

Сегодня, наконец, посмотрел фильм "Письма мертвого человека" — давно хотел, но никак не мог найти диск или кассету. В последний раз, насколько я помню, смотрел его еще будучи неверующим и совсем зеленым школьником. Однако ощущения от фильма помню очень точно. И когда смотрел сейчас, было интересно ощущать некое раздвоение между мной сегодняшним и мной тогдашним. В то время фильм поразил меня своей апокалиптичностью и пронзительным чувством поголовной трагедии, постигшей отдельных людей — не человечество в целом, а именно каждого в отдельности. У каждого своя боль, которая не суммируется, не складывается в некий общий тупой и страшный фон. И от этого еще страшнее.

Помнится, в то время, когда после этого фильма нас водили на экскурсию в небольшое бомбоубежище в соседнем доме (уже в то время жалкое, загаженное и едва ли приспособленное для жизни), я думал о том, что едва ли смог бы провести всю жизнь под землей, за толстыми бетонными стенами... Сегодня эта мысль воспринимается иначе — а как же быть людям, пережившим катастрофу и обреченным на такую жизнь? По сути, трагедия всех людей, изображенных в фильме (за небольшим исключением, о котором ниже), заключается в том, что им "посчастливилось" пережить свой мир, но они не сумели сохранить надежду. И безумно мучительно смотреть на то, как каждый из этих людей сходит с ума, оказавшись перед нечеловеческим решением, как и зачем жить дальше. Взять хотя бы того же главного героя, которому нужно найти всего 11 каких-то таблиц, чтобы высчитать вероятность того, что жизнь на земле не погибла, а он смог найти всего 3, потому что военные справочники из-за толстой обложки и хорошей бумаги пользуются большим спросом как топливо для печей...

Самое поразительное чувство при втором просмотре — что в этом вполне советском фильме необычайным образом разбросаны кусочки христианских мыслей. Наверное, это качество всех одаренных от Бога людей — даже если они сами лишены веры, в их произведениях нет-нет, да и промелькнет отблеск Слова Божия. Большую часть фильма мучительно видеть, как лишенные надежды, отчаявшиеся, обреченные люди, не хотят прибегнуть к той единственной вечной надежде, которая переживет любой катаклизм. Искусствовед-гуманист, произносящий возвышенную речь о трагически-прекрасной судьбе человечества перед лицом холодной и бездушной вселенной, уходит в свою комнату, ложится в выкопанную заранее могилу и пускает себе пулю в лоб, перед эти едва слышно прошептав: "Прости меня, Господи". Его здоровяк-сын, впавший в другую крайность, и говорящий, с нехорошим блеском в глазах, что старая мораль себя не оправдала, и что под землей они построят новое человечество, с новой моралью и новыми заповедями: "Ненавидь ближнего своего, ненавидь дальнего своего, ненавидь самого себя" (на что молчаливый пастор, случайно оказавшийся свидетелем монолога, коротко и печально отвечает: "Представляю себе, что вы там построите"). Сумасшедший библиофил, выискивающий в развалинах городской библиотеки уцелевшие книги, из слов Христа: "Я пришел спасти погибшее", — понимает лишь то, что Сам Бог назвал человечество "погибшим", но даже на секунду не задумывается над первой частью этих слов. Герой фильма, сумасшедший профессор-математик, потерявший жену и сына, устраивает для горстки брошенных, некому не нужных детей — немногих выживших из числа воспитанников католического приюта — праздник Рождества и говорит им о подарках, дружеском общении и обычае выходить на улицу, чтобы встретить первую звезду, но ни словом не говорит о Христе. И когда он выводит детей на улицу, чтобы встречать звезду, звезда не появляется, "ибо на мир спустилась мгла".

И все же в этом беспросветном мраке есть два слабых-слабых лучика надежды. В последний день жизни профессор стоит в развалинах храма, перед разбитым куполом с ликом святого — правда, молитва его обращена не к Богу, а к погибшему сыну... А после его смерти те самые дети, впавшие в каталепсию и не говорящие ни слова, не верящие людям, потому что "все взрослые лгут", но впитавшие от своего христианского наставника дух веры, обмывают лицо умершего профессора и ставят вокруг него поминальные свечи — наверное, те самые, из которых тот устраивал для них "рождественскую елку". Последние слова фильма — слова, записанные старшим из детей в тетрадку. Так им велел поступать пастор. И эти скупые слова, записанные немым ребенком, по своей глубине поразительно контраституют с тем многословным бредом, в который скатываются все остальные герои фильма.

Детей не взяли в спасительное центральное убежище, потому что они больны и без родителей. Их пастор умер, его помощница-монашка не смогла отказаться от призрачного шанса на жизнь под землей и ушла в убежище, оставив детей на попечение профессора. Профессор же, умирая, говорит детям: "Идите, сколько хватит сил. Потому что пока человек идет, у него есть надежда". И дети уходят в промозглую, засыпанную снегом и крошевом погибших городов пустыню. Но, честное слово, их участь более достойна зависти, чем участь тех, кто ушел под землю "строить новое человечество".

Таким образом, превыше всего необходимо учить и приучать молодых людей с почтением относится к этой и другим заповедям, и если они преступают [эти заповеди], их следует тут же одернуть, напомнить им заповедь и постоянно внушать им ее, дабы они были не только воспитуемы при помощи наказаний, но и росли в страхе Божьем и почтении к Нему.