Зарегистрировали меня только в пять лет, ближе к школе. Раньше необходимости не было. На хуторе все на виду: ясно, что меня не нагуляли, не в телеге нашли. Мама на печке рожала, помогал местный ветеринар. Но в школе требовалось свидетельство о рождении.

— Запиши Рая чи Зоя, — напутствовала мама собравшегося в ЗАГС отца.

— Як схочу, так и назву! — проворчал он и отправился в райцентр. Шкандыбать было далековато. Думаю, шел мой бедный папаша и думал о нашей горькой доле, о том, как трудно живется. И так себя разбередил, что захотелось ему хоть самую малость, но что-то с государства поиметь. Ничего другого не сообразил, как записать дочку на три (!) года старше, чтобы когда придет пора, смогла раньше выйти на пенсию.

Еще и месяц рождения изменил: с тринадцатого декабря на тринадцатое января.

«Що ж ты зробыв, паразит?! — возмущалась мама. — Це ж дивчина! Зачем ты ей тры рокы додав?»

А еще отец записал меня Людмилой, может потому, что дома все звали милой: «Мила моя»

Папа был культпросветработником. Позже его перевели в Кривой Рог, назначили завотделом культуры рудоуправления. Оказавшись в городе, по деревне я не тосковала. Напротив, радостно удивлялась признакам цивилизации. Вода льется прямо из крана, для того чтобы подогреть чайник, не нужно дров. Но связь с деревней не прерывалась, от земли я не оторвалась.

Фото: РИА-Новости

Папа каждый год привозил грузовик дынь и арбузов. Морозов особых в Днепропетровской области не бывает, и они хранились до Нового года прямо на балконе. Мы с подружкой любили зарыться в эти арбузы и орать оттуда песни, да так громко, что прохожие оглядывались. Вроде глупость, но сегодня, когда оказываюсь в Кривом Роге, обязательно прихожу посмотреть на наши окна, на балкон, и такое щемящее чувство охватывает. Вообще, все воспоминания, связанные с Украиной, у меня какие-то саднящие. Такой весны, как там, я не знаю. Когда свежестью пахнет не молодая травка, не кора деревьев, а именно воздух, атмосфера.

Новые одноклассники меня не приняли: если подходила — разговоры сразу стихали. Всем своим видом, каждой мелочью — яркими носочками, модными чулочками — демонстрировали, что я из другой касты.

Услышав по радио объявление об экзаменах в Ленинградское музыкальное училище, мы с мамой поехали в Пушкин к двоюродному дяде: «понюхать», что к чему.

Сейчас произнесешь «двоюродный дядя» — кто таков? Вообще не понятно, что за родственник. Но в деревне принято жить кланами и считать родню до десятой фамилии.

Но потом все успокоилось и родилась я.

Зарегистрировали меня только в пять лет, ближе к школе. Раньше необходимости не было. На хуторе все на виду: ясно, что меня не нагуляли, не в телеге нашли. Мама на печке рожала, помогал местный ветеринар. Но в школе требовалось свидетельство о рождении.

— Запиши Рая чи Зоя, — напутствовала мама собравшегося в ЗАГС отца.

— Як схочу, так и назву! — проворчал он и отправился в райцентр. Шкандыбать было далековато. Думаю, шел мой бедный папаша и думал о нашей горькой доле, о том, как трудно живется. И так себя разбередил, что захотелось ему хоть самую малость, но что-то с государства поиметь. Ничего другого не сообразил, как записать дочку на три (!) года старше, чтобы когда придет пора, смогла раньше выйти на пенсию.

Еще и месяц рождения изменил: с тринадцатого декабря на тринадцатое января.

«Що ж ты зробыв, паразит?! — возмущалась мама. — Це ж дивчина! Зачем ты ей тры рокы додав?»

А еще отец записал меня Людмилой, может потому, что дома все звали милой: «Мила моя»

Папа был культпросветработником. Позже его перевели в Кривой Рог, назначили завотделом культуры рудоуправления. Оказавшись в городе, по деревне я не тосковала. Напротив, радостно удивлялась признакам цивилизации. Вода льется прямо из крана, для того чтобы подогреть чайник, не нужно дров. Но связь с деревней не прерывалась, от земли я не оторвалась.
Дирижер Ленинградского концертного оркестра Анатолий Бадхен буквально заставил меня спеть «Золушку» Фото: РИА-Новости

Папа каждый год привозил грузовик дынь и арбузов. Морозов особых в Днепропетровской области не бывает, и они хранились до Нового года прямо на балконе. Мы с подружкой любили зарыться в эти арбузы и орать оттуда песни, да так громко, что прохожие оглядывались. Вроде глупость, но сегодня, когда оказываюсь в Кривом Роге, обязательно прихожу посмотреть на наши окна, на балкон, и такое щемящее чувство охватывает. Вообще, все воспоминания, связанные с Украиной, у меня какие-то саднящие. Такой весны, как там, я не знаю. Когда свежестью пахнет не молодая травка, не кора деревьев, а именно воздух, атмосфера.

Новые одноклассники меня не приняли: если подходила — разговоры сразу стихали. Всем своим видом, каждой мелочью — яркими носочками, модными чулочками — демонстрировали, что я из другой касты.

Чувствовала себя не в своей тарелке, чего больше всего не люблю. Нет, не считала себя хуже, не ощущала неполноценности. Вообще никогда в жизни не испытывала комплексов. Просто понимала, что я, как говорю в таких случаях, из другого санатория. Мама, конечно, осознавала, что девочка подрастает, старалась приодеть. Вот только денег у нас было немного. Помню, пошли в магазин, а там — шикарное капроновое платье с пышной юбкой, как у настоящей принцессы. И так мне его захотелось, аж дух захватило. Но мама купила другое. Миленькое, но скромное. Она правильно рассудила: в таком платье хоть в пир, хоть в мир. А я рыдала — душа уже просила концертных нарядов.

В Ленинграде появилась точь-в-точь как Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра» — уже после того, как экзамены закончились. Но меня попросили что-то спеть и зачислили. И тут же, как фрукты окунают в шоколад, окунули в атмосферу любви и доброжелательности: ах, послушай, как она поет! Другие девочки мучаются, что-то из себя выжимают, а мне стоит лишь рот открыть. Педагог по вокалу практически со мной не занималась, все удивлялась: как это у тебя так хорошо получается? Мне прощали сольфеджио, в котором я ни бум-бум, прощали фортепьяно, на котором могу только три ноты нажать одним пальцем.

Зато ценили за чистоту интонации, природную фразировку, постановку голоса. К счастью, меня все это не разбаловало. Вообще никогда не звездила, не случайно, наверное, меня так любят гримеры с костюмерами. Уверена: едва появляется чувство собственного превосходства, надо немедленно бежать к психологам и выжигать его каленым железом. Оно губительно: старит, убивает, вытравливает из тебя любой интерес к другому человеку и человека к тебе.

Первая публика — это всегда сокурсники. А они бывают ой какие завистливые. Как говорится, «сидят и кушают бойцы товарищей своих». Но когда музыкальные чудеса заканчивались, мы вновь становились Манькой, Танькой, Людкой и все преимущества друг перед другом пропадали. У нас было ощущение настоящего братства, перед которым отступали и учение, и хронический недосып, и катастрофическое безденежье
 

Ленинградцы постоянно таскали какую-то снедь из дома. Да и мама присылала посылки с салом, домашним хреном со свеклой, кексами с изюмом. Однокурсники от них просто с ума сходили. И все знали, что в комнате для занятий актерским мастерством, в углу за занавеской, где мы переодевались, ежедневно накрыта «поляна». Никогда потом я не ела так вкусно, как за той тряпочкой! Очень по этому тоскую. Вроде и ресторанов вокруг полно, и знакомых, с кем можно там посидеть, достаточно, а все равно чувствуешь подмену.

В мое время уже на первый курс приходили редакторы радио и телевидения: старались оценить талант, познакомиться. Одна из редакторов и рассказала обо мне Анатолию Бадхену, руководителю Ленинградского концертного оркестра: «Толя, я тебе такую девочку нарыла!»

Анатолий Семенович меня выцепил, привел в свой оркестр: я стала его мисс Дулиттл, а он моим личным мистером Хиггинсом.

Был Бадхен человеком непростым, оркестр боялся его как огня. Но мне было достаточно вздрогнуть или плечом повести, он сразу шел на попятный. Музыканты говорят: «Людка, Бадхен так тебя любил!» Не в любви дело. Просто понял, что я не как все. И это его купило с потрохами. Мало ли девчонок голосистых, а я просиживала на репетициях в первом ряду по двенадцать часов. Когда оркестр уходил на обед, доставала из сумочки бутерброд, перекусывала и вновь, как губка, каждый звук была готова впитывать.

Опытный и мудрый Бадхен решил, что Сенчина обязательно должна спеть «Золушку». Как же отчаянно я от нее отбрыкивалась! Хотелось петь только лирическое, только о любви. Мне ведь уже перепадали какие-то песни, например от Маши Пахоменко «Не заводите вы, девчоночки, подруженьку-красавицу». Еще пела «Стоят девчонки, стоят в сторонке», «Чайки за кормой». И тут вдруг Анатолий Семенович говорит: надевай передник и — вперед. «Хоть по-о-верьте, хоть про-о-верьте» — какой-то детский сад. Было по барабану, что люди меня хотят видеть девочкой в переднике. Я желала нравиться, выступать в красивом платье, с прической. Но Бадхен был неумолим.

Мы тогда с мамой отправились отдыхать на море — они с отцом на это весь год деньги собирали. Пробыли там месяца полтора. Так Бадхен просто закидал меня письмами.

Фото: Из личного архива Л. Сенчиной

То куплет «Золушки» запишет от руки — обрати, мол, внимание, то строчку какую-нибудь пришлет.

Возвращаюсь в Ленинград загореленькая и окрепшая, прихожу на репетицию. «Деточка, сегодня у нас концерт, — говорит Бадхен, — будешь петь «Золушку». Надо, деточка, надо!»

«Ну его, — думаю, — на фиг, так и быть, спою». Тем более что песня эта все равно в меня уже влезла. Выхожу на сцену Большого концертного зала «Октябрьский», пропеваю все как положено. Миленько, старательно, ничего особенного не ожидая... И тут начинается такое! Меня, слава богу, и сегодня хорошо принимают, но тогда случился просто Ниагарский водопад! Все четыре тысячи зрителей орали и скандировали. Я из кулисы в кулису походила, спела второй раз. Толком не придя в себя, поняла чисто по-спортивному: ленточка уже на груди.

Фото: Kinopoisk

Бесконечные распевки, то-се, даже от павлина что-то в нем было. И жить мы старались красиво. Тогда, во времена жуткого дефицита, в магазины заходили с черного хода. И пока сидели с директором за рюмочкой — кому не приятно побеседовать с актерами? — нашу машину загружали всем необходимым. У нас был открытый дом, большая компания. В гости ходили даже не созваниваясь: Рождество встречали в одной семье, Новый год в другой, на майские уезжали на дачу к третьей. Готовили, что называется, в складчину. У меня и сегодня синдром остался: как праздник, так надо чего-нибудь наготовить. Столько лет живу одна, а так и не научилась готовить маленькими порциями.

Рука набита на большую кастрюлю: в литровой у меня борщ не получается.

Окружающие относились ко мне так, как я сегодня к своему коту: тискали и умилялись. Смотрите, какая у нее ямочка, какие волосики, как смешно она сделала, как спела! Тем более что я неглупая, с хорошим языком. Всем очень нравился мой украинский акцент. Вот Наташа Королева очень миленько гэкает, хотя могла бы, наверное, при желании от говора избавиться. Но понимает, что в этом ее прелесть. Почему-то никто не кайфует от таджикского акцента, а услышат украинскую интонацию — и рот до ушей. Я настолько надышалась любовью, что она меня как какое-то Е220 законсервировала, сохранила по жизни.

Когда решила от Тимошина уйти, все вокруг просто обалдели.

Многие из общих друзей так и не простили: хотя по телефону до сих пор часами разговариваем, былой близости нет. Да и сама, признаться, не ожидала, насколько мой уход окажется для Вячеслава Федоровича болезненным.

Не помню, сколько мы прожили — сын Слава уже ходил в школу, и на меня «накатило». Вдруг осознала, что больше не могу существовать на пятидесятидевятиметровом пространстве с ребенком, мужем и его родителями: когда город выделил мне отдельную квартиру, мы съехались с мамой и папой мужа. Люди были золотые, я их обожала. С моими родителями у меня не было таких доверительных отношений. Но по натуре я «нористка», мне необходимо пусть маленькое (в хоромах не нуждаюсь), но собственное пространство. «Общежитие» просто сбивает меня с ног.

Фото: Из личного архива Л. Сенчиной

Возможно, слишком много времени прожила с родителями в тесных помещениях, где все было на виду и папа невзначай читал мои дневники. А может быть, сыграло роль, что очень молодой замуж вышла — захотелось пожить одной, в самостоятельности.

Никакой другой мужчина тут роли не играл. Хотя однажды действительно показалось, что влюбилась. Этот человек был женат, но у него была великая любовь ко мне. А потом я узнала, что между мной и женой он еще и «третью рюмку пропускает», заводит интрижки. Измену простить можно: вглядись в его лицо — он сам себя убить готов, подыграй, чтобы человек забыл этот морок как страшный сон. В конце концов, в жизни бывает всякое. Но вот такой стиль жизни — с обязательной «третьей рюмкой» — не для меня. Так что тот дурман, туман и обман развеялся сам собой.

И никак на мой уход от мужа не повлиял. Посторонний флер, даже если промелькнул, не может разрушить действительно близкие доверительные отношения. Как говорил Шекспир: «Может ли измена любви безмерной положить конец?»

По счастью, город как раз выделил мне еще одну квартиру — тоже на Петроградской, в пяти минутах ходьбы, и мы с сыном переехали. Это сильно ударило по самолюбию Вячеслава Федоровича. Мои мотивы мужа не слишком интересовали. Оскорбило, что его, такого замечательного донжуана, перед которым стелились все женщины, и вдруг бросили. Какой ужас! Ну разве не все равно, кто от кого ушел? Но Вячеслав Федорович так и не смог перешагнуть через обиду. Я старалась поддерживать отношения, и он вроде поддавался, звал на дни рождения.