"Только на самолете ты можешь встретить закат, а после рассвет
с разницей всего в четыре часа...".

     По дороге в аэропорт мы видели радугу. Огромную. Целую дугу на полнеба. Сначала ее правая половина была самой яркой и ловила на себе счастливые взгляды. А потом туча стала уползать влево и картина отразилась. Пока вся радуга не начала медленно таять, сливаясь с голубеющим небом. Хороший знак. Можно даже загадывать желание. Для тех кто верит конечно.
     Взлетали мы уже почти в темноте. И красивыми видами Москвы могли полюбоваться сидящие по левому борту, как выразился сам командир экипажа. Он кстати был на удивление разговорчив и регулярно нам что-то сообщал. Эх... А я сидела по правому борту... Хотя уже на подлете к Томску я этому порадовалась, солнце в мой иллюминатор не врывалось, давая глазу насладиться небесными пейзажами...
     Конфеты "взлетные" как всегда ободрали мне всё нёбо. Интересно бы посмотреть на человека их придумавшего. Что было у него на уме. М. Хотя может это дополнительное легкое неудобство должно отвлечь вестибулярный аппарат от непривычных для него ощущений? Или просто это у меня одной такое чувствительное нёбо...
     Мои соседи с боку были молодой парой с ребенком года полтора. Малыш был достаточно мил. Хотя начинал кричать когда что-либо было не по евоному. Но в общем-то такие моменты были всего пару раз. А потом он быстро и крепко уснул. Забавно еще было то, что родители разговаривали с ним то по-русски, то по-английски. Мне даже стало немного жаль малыша, потому что он кажется с трудом понимал что-либо. Хотя может у него еще все впереди, освоит и тот, и другой язык.
     Меня некоторое время развлекало, как он рисовал в раскраске, подключая к этому делу то маму, то папу. Дети забавные существа. Хотя бы некоторые из них. Но для меня они никогда не были зрелищем, которым можно любоваться бесконечно. Мне наверное вообще, любое занятие довольно быстро надоедает.
     В середине полета усталость и переизбыток эмоций дня кажется взяли свое. И за окном в ночной небесной темноте были различимы лишь лампочки, мигающие на крыле самолета. Под мерный гул двигателя стали приходит смешанные в кучу мысли.
     "А может быть я в чем-то очень банальна. Например. Томатный сок и рыба. Почти всегда. Одно и то же. Вроде бы просто потому что нравится. Но будто входит в привычку.
     Может быть полет на самолете не такое уж и приключение? Ведь для кого-то это лишь привычная будничная работа.
     Восторг взлета... С какого по счету рейса он исчезает совсем? Или может у некоторых он все же остается навсегда...
     А еще я всегда летаю у окна... Но нет, это совсем другое. По совсем посторонним причинам".
     М... Перед посадкой уже стало светло и я тихонько взялась за фотоаппарат, пополнять коллекцию облаков. Сверху они всегда выглядят даже более чарующе, чем с Земли. И мне безумно нравится момент, когда снижаясь, мы на минутку погружаемся в эту белесую пелену. Всего минута внутри облаков. Между двух миров. Это забавно.
     А в аэропорту меня ждал небольшой сюрприз. Почему-то до последнего не была уверенна. 5.30 утра... Но мой хороший друг все таки стоял в первых рядах встречающих. Он был там и даже с букетом из трех гербер в руках. Неожиданно и мило. Непредсказуемы они, эти друзья мужского пола :)

Однажды погожим апрельским утром на узкой улочке Харадзюку я повстречался со стопроцентной девушкой.
Не сказать, что она была очень красива, да и одета так себе, ничего особенного. Волосы на затылке топорщились — еще не пришли в себя после сна. Возраст — пожалуй, ближе к тридцати. И все равно уже за пятьдесят метров я понял: это девушка для меня, на сто процентов. В тот же миг, как я ее увидел, сердце заколотилось неровными толчками, а во рту стало сухо, как в пустыне.
Возможно, вам нравятся другие девушки — с тонкими лодыжками, большими глазами, сногсшибательно красивыми пальцами. А может, вы западаете на таких, которые медленно жуют, когда едят. У меня тоже, конечно, есть свои предпочтения. К примеру, в ресторане я вполне могу засмотреться на девушку за соседним столиком, если мне вдруг понравится ее нос. Хотя никто не в состоянии определить, какой должна быть идеальная, на все сто процентов, девушка. Как она должна выглядеть. Я даже ничего не могу сказать про нос той, которая шла в то утро мне навстречу. Да что говорить: имелся ли он у нее вообще, и того не помню. Единственное, что могу сейчас сказать: на красавицу она не тянула точно. Странно все это.
Потом я расскажу кому-нибудь, что встретил на улице стопроцентную девушку.
— Серьезно? — скажет он. — Хорошенькую?
— Да не то чтобы…
— Тогда, значит, в твоем вкусе?
— Даже не знаю. Я про нее совсем ничего не помню. Ни какие у нее глаза, ни какая грудь
— большая или маленькая.
— Что-то я тебя не пойму.
— Я сам не понимаю.
— И что ты сделал? — спросит он равнодушно. — Заговорил? Пошел за ней?
— Ничего не сделал, — отвечу я. — Разошлись и все.
Она шла на запад, я — на восток. А утро было просто замечательное.
Надо бы поговорить с ней. Хотя бы полчасика. Расспросить, кто она, о себе рассказать. Поведать о превратностях судьбы, которая свела нас в этом переулке Харадзюку в погожее утро апреля 1981 года. Здесь наверняка таилось множество милых секретов, как в старинном механизме, созданном руками мастера во времена, когда на Земле царил мир.
Поговорив, мы зашли бы куда-нибудь пообедать, посмотрели бы фильм Вуди Аллена, потом заглянули по дороге в отель, чтобы выпить по коктейлю у барной стойки. А пойди все как надо, возможно, закончили бы день в постели.
«Все может быть», — стучало в сердце.
Между нами оставалось метров пятнадцать. Как же с ней заговорить? С чего начать?
— Здравствуйте. Не могли бы вы уделить мне полчаса?
Идиотизм! Прямо-таки страховой агент, честное слово.
— Извините, вы не знаете здесь поблизости круглосуточной прачечной?
Тоже не годится. У меня ведь даже пакета с бельем для стирки с собой нет.
Или взять и рубануть все как есть:
— Привет. Я хотел сказать, что ты подходишь мне на сто процентов.
Нет, вряд ли она моим речам поверит. Да если даже и поверит, захочет ли разговаривать? Скажет: я тебе, может, и подхожу на сто процентов, а ты мне — нет. Что тогда? Для меня это будет удар ниже пояса. Мне уже тридцать два. Значит, старею.
У цветочного магазина мы поравнялись. Я кожей ощущаю слабое теплое дуновение. От мокрого асфальта поднимается запах роз. Почему-то я не могу произнести ни слова. На ней белый свитер, в правой руке — белый конверт, еще без марки. Написала кому-то письмо. Вид у нее такой сонный — не иначе, всю ночь над ним просидела. Быть может, в этом конверте — все ее секреты.
Пройдя несколько шагов, я оборачиваюсь, но она уже потерялась в толпе.

* * *
Теперь-то я, конечно, знаю, что надо было ей сказать тогда. Хотя история получилась бы слишком длинная, и я вряд ли сумел бы изложить ее внятно. Мне всегда приходят голову мысли, которыми бывает трудно воспользоваться. Так или иначе, а начал бы я с «давным-давно» и закончил так: «Грустная история, правда?»

* * *
Давным-давно жили парень и девушка. Ему было восемнадцать, ей — шестнадцать. Он — просто симпатичный, она — тоже не супермодель. Обыкновенные ребята, каких везде можно встретить. Только одинокие. Зато и он, и она твердо знали, что где-то на Земле живут девушка и парень, которые им подходят на сто процентов. И вдруг однажды на улице они встретились.
— Какое чудо! — заговорил он. — Я столько тебя искал. Не поверишь, но ты мой идеал — на сто процентов.
— А ты — мой. Я точно таким тебя представляла. Это как во сне.
Парень и девушка сели на скамейку в парке и долго-долго разговаривали. Они больше не были одиноки. И это замечательно. Однако в их душах все же шевелился маленький, совсем крошечный червячок сомнения: хорошо ли, когда мечты сбываются так просто?
Разговор на минуту прервался, и парень сказал:
— А давай устроим маленькую проверку? Если мы в самом деле любим друг друга на сто процентов, значит, в свое время обязательно еще встретимся где-нибудь. И если мы поймем тогда, что так оно и есть, сразу поженимся. Идет?
— Идет, — отвечала девушка.
И они расстались.
По правде сказать, в этой проверке не было никакой необходимости, потому что между ними была настоящая любовь, на все сто процентов. И судьба сыграла с ними злую шутку. Зимой они оба заболели — в тот год свирепствовал жуткий грипп. Несколько недель между жизнью и смертью кончились тем, что влюбленные начисто забыли о прошлом. И когда пришли в себя и открыли глаза, в головах у них было пусто, как в копилке Д. Г. Лоуренса в его молодые годы.
Но им было не занимать ума и терпения. Парень и девушка не жалели сил, приобрели новые знания, вырастили в себе новые чувства и снова смогли стать полноценными членами общества. Научились переходить в метро с одной линии на другую, отправлять письма и бандероли. И даже познали любовь — на семьдесят пять, а то и на восемьдесят пять процентов.
Время летело с поразительной быстротой: скоро ему было уже тридцать два, а ей — тридцать.
И вот однажды погожим апрельским утром он шагал по Харадзюку с запада на восток, собираясь выпить где-нибудь чашку кофе. Она шла той же улицей с востока на запад — нужно было купить марку, чтобы наклеить на письмо. Они встретились точно посередине улицы, и в двух сердцах на миг мелькнул смутный отблеск утраченных воспоминаний:
«Да ведь это моя девушка, моя на сто процентов!»
«Это же он, мой парень, мой на сто процентов!»
Но отблеск оказался слишком слабым, а их мысли уже не были такими чистыми и ясными, как четырнадцать лет назад. Они разошлись в разные стороны, не сказав друг другу ни слова, и растворились в людской толчее. Навсегда.
Грустная история, правда?

* * *
Вот что надо было ей сказать.