Он всех проводил: жену, сыновей, внучат, и старого пса, что ласково звал Мальвицей… Осталось на старости лет пить горячий чай, да поле пахать, бросая в него пшеницу. И ждать, как встаёт пушистенький колосок тонюсенькой ниткой из чёрной сырой землицы, и если прилечь, целует тебя в висок, и хочется, как водица уйти в песок, чтоб заново в мире бессильным мальцом родиться.

Вот только для древнего боженьки смерти нет. В мешке у него зерно, звезды, лунный свет: сей-засевай, старик, до конца времен, как молитву тверди звуки горьких родных имен. Степаныч, как нынче кличут его, живёт, давно позабыв, что звался когда-то Род.

Почти он не помнит капищные огни, что когда-то горели во славу его и милость. Может не было их – и на старости лет помнилось?.. Колет ноги босые колючая шерсть стерни.

А в глазах волков и оленей - века и сосны. Носят в клювах грачи капели, пролески, весны, дни сменяются днями, и солнца горят как блёсны в северных реках, где прежде щурят удил. Заяц из-под куста ракиты глядит раскосо, паутинка летит, да и липнет на кончик носа, на просвет груши розовы… Ближе и ближе осень, и от этого так тяжело и легко в груди.

Соседский Никитка придёт вечерять теперь. Мышонком тихонько совсем поскребётся в дверь. Притащит молодшую - дома опять гульба, потому и мыкаться детям велит судьба. У Степаныча мирно да сытно - есть молоко. Полинке полезно: тощая, что пруток. Глазищи огромные, будто сливы - аж иссинЯ. Глядишь в них, как будто купаешься в полыньях.

Степаныч хлопочет: успеть наготовить щи. Капуста солёная - хрусткая, как хрящи. Побольше картошки - всё будет посытней. Никитку ведь дома не кормят по много дней. Тем и перебивается, что гостит. И то без гостинца не ходит - несёт в горсти клевер Степанычу - лакоми, мол, козлят. Полинка приносит шишек цветастый плат.

Так и покатится скоро сентябрьский звон: жатва, варенья да лечо варить сезон. С каждою ночкой красней и краснее клён. Пчёлы на пасеке в зиму готовят ульи - чуют, что близится тонкий хрусталь сосулек, и поступь ветров, что к ним явятся на поклон.

А покуда пшеница от солнца тепла в снопах, и пыльца васильков жёлтым духом на детских лбах, и падают звёзд серебринки на плечи пихт, и пыхтит самовар: "Пыхты-пых-пыпыхты-пых", Степаныч лежит на земле, слыша гул корней, что шепчутся сонно на терпком наречьи в ней. Никитка и Поля придут ночевать опять, всю ночь будут слушать о древних богах, не спать.

А утром Никитка скажет: «Мне снилось, деда,
Что ты древний бог, которого больше нету…»

Елена Холодова
28.02.2023 г.

Фотограф: Ольга Папина

В ГОСТЯХ У БАБЫ ЯГИ
«Листай дальше. Я ишшо Билибину позировала. Така солидна там вышла!»

Бумага, акварель
38/56, 2026
Елена Михайлова,
Новосибирск.

Бывают картины, от которых веет холодом, но в то же время они согревают своей искренностью. Перед вами работа советского художника Николая Назарова, написанная в 1987 году.

На дворе 1943 год. Самый разгар войны. Мы видим сцену прощания в глухой русской деревне. Пожилая мать провожает на фронт своего сына. Название — «Последний сын» — бьет в самое сердце. Оно говорит нам о том, что другие сыновья, скорее всего, уже не вернулись. Этот — её последняя опора, её последняя надежда.

В центре композиции — рука матери. Старая, натруженная рука, которая дрожащими пальцами выводит крестное знамение над головой сына.В советское время открыто демонстрировать религиозность было не принято, но перед лицом смерти все условности исчезали. Благословение матери — это самая мощная броня, которую она может дать своему ребенку. Посмотрите в глаза матери. В них нет пафоса, только бездонная тоска и тихая мольба о том, чтобы он выжил.

Сын стоит вполоборота, за плечами тяжелый вещевой мешок. Он уже мыслями там, на фронте, но на мгновение замер, принимая этот последний родительский дар.

Картина была написана спустя десятилетия после войны, в 1987 году. Николай Назаров, сам прошедший через ту эпоху, сумел передать не масштабные сражения, а личную трагедию одной семьи, в которой отразилась судьба всей страны.Это полотно о любви, которая сильнее страха, и о вере, которая дает силы отпустить самое дорогое ради общего спасения.

Николай Петрович Бодаревский (1849–1921). «В лесной чаще. Заблудилась». Около 1895 года. Холст, масло. Размер и местонахождение картины неизвестны.

Бодаревского при жизни не жаловали коллеги. Репин просил убирать его работы с выставок, потому что они «портили впечатление». Но публика его любила, особенно портреты. Эта картина не портрет, и споры вокруг неё до сих пор не утихают.

На картине девочка. Босая, в нарядной одежде: белая рубашка, вышитый фартук, красная юбка, голубая лента в волосах. В руках маленькая корзинка. Она стоит у дерева и смотрит в сторону.

Одни говорят: она заблудилась, испугалась. Скоро стемнеет, а дома её ждут голодные братья и сёстры. Ей страшно, и ей нужна помощь. Другие замечают: лес не тёмный и не страшный. За деревом просвет, поле, дорога. Корзинка у девочки маленькая, почти игрушечная, такие не носят за грибами. Это наряд для праздника, а не для работы. Может, она не потерялась, а просто замерла от восторга? Лес для ребёнка сказка, а не опасность. Крикнет «ау», и кто-нибудь отзовётся.

Бодаревский не объяснил свой замысел. Поэт Владимир Маяковский однажды жёстко прошёлся по его живописи, назвав её «мясом». Но в этой картине нет ни "мяса", ни надрыва. Есть только девочка, лес и вопросы к зрителю.

Художник словно проверяет нас: что мы увидим — страх или радость? Наше детство или наши взрослые тревоги?

Советская привычка гулять после ужина — я думал это просто от скуки

Дед выходил каждый вечер. В любую погоду. Минут на двадцать-тридцать. Один или с соседом.
Я думал — ну делать нечего. Телевизор надоел.
Оказалось он делал ровно то что современная наука называет постпрандиальной прогулкой.
После еды сахар в крови поднимается. Если лечь на диван — инсулин выбрасывается резко. Сосуды получают нагрузку.

Двадцать минут ходьбы после ужина снижают пик глюкозы на 30 процентов. Мышцы забирают сахар из крови без инсулина. Просто потому что работают.
Давление после такой прогулки ровнее. Сон глубже. Вес стабильнее.

Дед дожил до 86. Ни одного инфаркта. Давление держал без таблеток до 75.
Я теперь тоже выхожу после ужина. Смешно — но это работает лучше многого что я пробовал.

Перед нами работа выдающегося мастера советской живописи Николая Соломина. Картина, которая при всей своей простоте заставляет сердце сжаться.

На полотне запечатлен момент, который был жизненной трагедией для тысяч мужчин, возвращавшихся со службы. Молодой солдат на мотоцикле заезжает в родную деревню и первым делом спешит к той, о ком мечтал все эти годы. Но встреча происходит не так, как он себе представлял.

Его поза выдает тяжелое раздумье. Он не бросается в объятия, а застыл у деревянного столба, пристально и с горечью глядя на девушку. В его взгляде — немой вопрос: «Как же так?». Она стоит у колодца, опустив глаза. В её фигуре — растерянность и чувство вины. Обратите внимание на её наряд: легкое цветочное платье и светлый платок подчеркивают её молодость и хрупкость, но между героями уже выросла невидимая стена.

Оригинальное название «Слово не сдержала» (или «Не дождалась») ставит точку во всех догадках. Это история о любви, которая не выдержала испытания временем и разлукой.

Соломин мастерски передает знойный летний день. Солнечные блики на траве и дереве контрастируют с тяжелым эмоциональным фоном сцены. Мотоцикл на переднем плане — символ того, что герой торопился, летел на крыльях любви, чтобы в одно мгновение столкнуться с суровой правдой жизни.
Эта картина — не просто бытовая зарисовка. Это глубокое размышление о верности, человеческих слабостях и о том, как одна встреча может навсегда изменить судьбу.

Фарфоровая марка Веджвуд (Wedgwood) известна в Англии с 1789 года. Компания до сих пор производит посуду на той же фабрике в Барластоне, что и более двух веков назад.

А знаменитая керамическая инновация основателя Джезии Веджвуда, стиль «Jasperware», наверное, самая известная фабричная керамика на сегодняшний день. Эти сделанные из фарфора сосуды, по сути, являются репродукциями греческих ваз, которые так любила европейская аристократия в викторианскую эпоху. И за более чем двести лет интерес к ним не ослабел. Гордясь этим компания, тем не менее, идёт в ногу со временем и создаёт множество современных декоративных моделей, их разрабатывают художники фабрики.

В 14 веках г.Сиена взял первенство по работе с эмалью, в этот период Лимож испытывал период упадка, и несколько веков Италия стала местом создания и развития новой техники.
Работы стали выполняться из золота и серебра эмали предпочитали прозрачные.
В 1970 годах искусствоведческое сообщество Италии, заинтересовалось эмалями и периодом в 70-90 х годах прошел ряд выставок и публикаций по этому периоду.

Но всех прозорливее оказался г-н Морган.
Он еще в 1910-1920 годах приобрел для будущего THE MET прекрасные произведения этого периода.