- Ах, воротились? Ну, я им сейчас покажу! - Это послышался голос Наркисса, и сам он тут же появился с дубинкой в руке. Но, увидевши их, застыл, и яростная гримаса на лице его сменилась изумленным восторгом.

- Ах ты, Ноб, ах ты, дуралей шерстолапый!

- крикнул он.

- Ты что, старых друзей не узнаешь, не называешь?

Всполошил меня без толку, олух, а сам знаешь, какие нынче времена!

Батюшки, ну и ну!

И откуда же вы такие?

Да я уж с вами навсегда распрощался, хорошенькое дело, ушли в пустошь с Бродяжником, ай да ай, а кругом, понимаешь ли, всякие Черные рыщут.

Ну как же я рад вас всех видеть, и Гэндальфа в особицу.

Да заходите же, заходите!

Комнаты что, те же самые?

Свободны ваши комнаты; да и то сказать, все почти комнаты нынче свободны, чего уж там, сами увидите.

Насчет ужина сейчас постараемся, мигом, только вот у меня с прислугой-то нынче...

Эй ты, Ноб-телепень!

Скажи Бобу...

ну да, забыл, Боб теперь со своими ночует на всякий случай.

Одним словом, Ноб, эй ты, чтобы развели лошадей по стойлам: ну да, ты-то, Гэндальф, своего сам отведешь, а то кого он послушается.

Красавец, я тогда еще говорил, что какой красавец, да вы заходите!

Заходите и будьте как дома!

Наркисс вроде бы и сыпал словами по-прежнему, и так же деловито суетился.

Однако же постояльцев у него, может, и совсем не было, тишина несуразная; только из Общей залы доносились немногие приглушенные голоса.

Лавр нес две свечи, и виднелось его лицо - увядшее и угрюмое, не то что прежде.

Они шли за ним по коридору к тем комнатам, что занимали в страшную ночь год с лишним назад.

Им было грустно: старина Лавр недоговаривал, а дела-то у него, видно, шли плоховато.

Но они пока что помалкивали, ждали, что будет дальше.

И дождались: господин Наркисс собственной персоной явился к ним после ужина проверить, все ли хорошо.