В светлый праздник Рождества Христова мы представляем Вашему вниманию воспоминания Веры Ивановны Прохоровой о Рождестве в сталинском ГУЛАГе. Вера Ивановна Прохорова (1918–2013) – прямой потомок представителей промышленных династий России Прохоровых и Гучковых. Она видела и знала едва ли не всех выдающихся людей прошлого века. Вера Ивановна была осуждена на 10 лет по 58-й статье – всего лишь за то, что имела неосторожность сказать: «просто жалко людей». Она провела шесть лет в ГУЛАГе. Это была – по ее собственному выражению – жизнь в Зазеркалье…

Я хочу начать с того, что это невероятно, как нам удавалось год за годом праздновать величайшее событие человечества в этом особом лагере, где все было запрещено, где каждый шаг, предпринимаемый ради празднования Рождества, был чрезвычайно опасен, где постоянно приходилось применять сноровку, хитрость и мужество, чтобы сбить с толку безжалостный конвой.

Чтобы понять эти празднования, чего он нам стоили, нужно сначала описать лагерь и тех, кто там находился. Я попала в лагерь за свое происхождение. Мой дед был промышленник, и это стало обоснованием моего преступления. Но моей собственной ошибкой стало то, что в возрасте 15-16 лет я оказалась под вдохновением идеалов коммунизма, человеческого равенства и братства, несмотря на то, что многие из моих родственников были арестованы. В то время я думала: «Это ошибка, ошибка». Власти, конечно, обратили на меня внимание, но вопрос был отложен вплоть до конца сороковых годов…

Вера Ивановна Прохорова (1918–2013)

Сейчас молодые люди не понимают, что для человека означает все потерять, когда тебя отправляют в сибирский лагерь на всю жизнь. Они восклицают: «О, презренные трусы!», но я бы так не сказала. Эти люди были настолько морально сломлены, что уже не могли сопротивляться. Я думаю, потом они раскаялись, но гораздо ужасней были не люди, а машина советского общества, сокрушающая все на своем пути.

Представьте себе человека, ставшего подозреваемым, потому что его отец или дед священник. «Ваш дед был священником, а вы учитель… мы наверняка знаем, что вы относитесь к нам без уважения». – «Почему же?» «Тогда докажите обратное. Мы знаем, что ваш сосед…» (Этот сосед мог быть даже большевиком, но недостаточно благонадежным). «Я ничего не знаю». – «Не знаете? Сейчас посмотрим… Нам известно, что вы находились в одной компании, когда он сказал…». – «Я этого не слышал…» – «Но другие люди говорят, что вы это слышали и ничего не возразили. Если вы не поможете нам, если вы нам не расскажете про остальных, вы отправитесь в лагеря».

И вот, он думает о своей жене, о детях, что он единственный добытчик в семье. Это был безотказный метод, обычная тактика и многие люди пали ее жертвой.

Среди женщин в наших лагерях были как настоящие преступники – воры и убийцы, так и осужденные за политические преступления «против народа». Среди нас также были иностранки. Вы, наверное, знаете, что после Второй мировой войны был небольшой период ослабления режима, разрядка после войны. Я помню Красную площадь в день Победы: люди всех национальностей обнимались – русские, англичане, французы, американцы, даже американские негры, которые были для нас в диковинку. Солдаты и мирное население свободно общались, и поскольку рядом было американское посольство, американцы принесли оттуда бочки с вином и все его пили. Они танцевали, обнимались, целовались от радости, что война закончилась. Это было собрание всех наций.

Конечно, во время такого празднования произошло много встреч, одна молодая американка, полевая медсестра, которая впоследствии была с нами в лагере, оказалась в России во время окончания войны. Она влюбилась и вышла замуж за русского офицера, во времена этой разрядки, до того как Сталин осознал, что «железный занавес» слегка приоткрылся. Они были очень счастливы, и у них родился ребенок, но через два года их арестовали, ее как шпиона, а его как предателя. Таких историй об английских, американских и французских женщинах было очень много. Они были очень милыми девушками, не проститутками. Их преступление заключалось в том, что они полюбили.

Также в лагере было много русских девушек, у которых были романы с иностранцами, которые состояли или не состояли с ними в браке. Единственным способом спасения для этих русских девушек могло стать, если их мужьям удавалось увезти их из России. Однако зачастую получалось так, что он возвращался в Европу или Америку, рассчитывая, что она последует за ним, но вместо этого ее арестовывали. Дальше было еще хуже. Даже обычное знакомство с иностранцем могло стать основанием для отправки в лагеря. Это были годы огромной жатвы.

Среди нас были немки, эстонки, латышки, которые получили приговор за свою национальность или свое происхождение, китайки и кореянки и даже одна японка. В 1949 году в Корее произошла смена правительства, и Советы выступили на стороне корейского «героя» в качестве нового лидера, человека, который предположительно пострадал в заточении за социалистические идеалы. Но когда человек с корейской внешностью впервые выступил на публике, оказалось, что он с трудом говорит по-корейски, и люди стали смеяться. Он был самозванец, подсадная утка, а один корейский чиновник, который знал настоящего человека, сказал: «Это не он». Полиция не смогла арестовать чиновника, но они арестовали столько из присутствующих, сколько смогли поймать. Этой девушке было семнадцать лет, и она провело много лет в лагерях. То же самое случилось с китаянками. Когда чиновники стали восхвалять Мао Цзе Дуна и Сталина, эти две молодые красивые девушки простодушно спросили: «Почему Сталин? Он очень жестокий!» Их тоже арестовали. С нами была одна русская девушка, которую приговорили за анекдот, который начинался словами: «Сталин умер…»

Мне также запомнилось дело двух пожилых коммунисток: двух сестер, при их аресте одной было семьдесят, а другой шестьдесят лет. Старшая сестра была близкой подругой жены Молотова. Она и ее сестра получили приговор, а у младшей к тому времени уже был рак. Она была обречена, и ее направили в тюремную больницу в другую зону. Когда старшая узнала, что ее сестра находится на смертном одре, она, будучи непреклонной коммунисткой, пошла к начальнику и сказала: «Я коммунистка; я попала в этот лагерь по ошибке. Моя сестра умирает, позвольте мне ее увидеть». Он ей отказал. Они никогда не давали подобных разрешений, и ее сестра умерла, не простившись с ней.

Эта старшая сестра была в своем роде привлекательна, у нее были совершенно седые волосы, и она часто рассказывала о своих «подвигах» во время революции, о том, как она работала с Лениным, и так далее. Я присутствовала при том, как однажды вернувшиеся из больницы арестанты сообщили ей, что ее сестра умерла. Что тут было! Мы увидели, как она поднялась, как будто древняя иудейская пророчица; она стала рвать на себе волосы и что было мочи стала заявлять ужасные обвинения против Партии. «Чтоб они все погибли! Все! Они нас обманывали, мы верили в них, а они нас растлили! Они считали, что мы не понимали, что происходит, но мы все знали! Наши друзья, самые преданные, истинные идеалисты революции были расстреляны, а мы притворялись, что мы не знаем этого. Мы голосовали с теми, кто называл их врагами народа, и опять мы молчали. Чтоб они погибли! Вот тяжкое проклятие от всех тех, кого вы замучили и убили. Эй, вы там наверху, мы знали, что происходит, но мы были трусами. Мы притворялись, что счастливы, мы рукоплескали Сталину, рукоплескали этому чудовищу! Чтоб они все погибли!»

Две украинки, одна латышка и я застыли, слушая, сперва от потрясения, а затем уже из любопытства. В ее словах была мрачная красота и жуткая правда, и я поняла, что получалось, что коммунисты знали, что они делают, но все было построено на жестокости, глупости и лжи. Не знаю, что с ней стало. Думаю, кто-нибудь на нее донес, и она исчезла, возможно, была отправлена в другую зону.

Праздновать величайшее событие человечества в лагере было чрезвычайно опасно

Наши рождественские празднества свидетельствовали, что в людях нельзя уничтожить стремление к чему-то поистине небесному. Им нельзя овладеть, возможно, потому, что оно слишком возвышенно, но мы все ощущали его наличие.

Несмотря на то, что в каждом лагере празднования различались, огромная духовная чистота праздника была одинаковой, чего я не испытывала с раннего детства. Такое возвышенное чувство единства, братства и любви! Когда я восстанавливаю в памяти эти картины, мне кажется, что эти празднования были на самом деле самыми духовными, самыми трогательными и самыми близкими к Богу. Мы чувствовали, что Бог был среди нас.

Но примечательно, как шло приготовления к этим празднествам. Каждое празднование требовало много энергии, терпения, смелости и стойкости, и каждый шаг к празднованию был опасен. Приготовления начинались первого октября, когда в Сибирь приходили первые морозы, а вскоре за ними выпадал снег. Поскольку большинство женщин в лагере было из России или Украины, верующих называли «монашками». Они были не монахини, а просто религиозные женщины из деревень, чье преступление состояло в том, что они протестовали против закрытия церквей. Они вступали в спор с теми, кто приходил закрывать церкви, и их арестовывали. Их забирали от своих мужей, детей и внуков, и они были приговорены как «контрреволюционеры», пытавшиеся разрушить будущее процветание советского общества. Эти женщины были инициаторами праздника, и какая же тесная связь была между ними! Они помогали друг другу в самых трудных обстоятельствах – с едой, с получением продовольствия из домашних посылок, и даже с получением одежды из закрытого «гардероба».

За несколько месяцев до Рождества каждая женщина, получавшая посылку, отдавала часть своей муки, сахар, сухофрукты или вяленую рыбу женщине, ответственной за празднование. Все это было аккуратно отсортировано и спрятано, как правило, в сугробах во дворе, потому что каждый угол в лагере тщательно обыскивался. Ночью, когда вся охрана отправлялась по домам за пределы лагеря, печь продолжала гореть, потому что был ужасный мороз. Так что по ночам за недели наперед эти женщины готовили на печи в бараке множество всяких угощений. Они готовили кутью из пшеницы, сладкое кушанье из зерен с сахаром или медом и сухофруктами, которое мы обычно используем во время поминальных и праздничных дней. Они делали замечательные пирожки со смородиной. Они приготовляли сушеный картофель так, что он казался восхитительным. Но делали они это с осторожностью и благоразумием, а потом все припрятывали. Если охрана случайно обнаруживала эти свертки, их яростно уничтожали, а ответственную женщину наказывали.

Но к великому дню Рождественского Сочельника все было готово. Конечно, нам также нужна была Рождественская елка. Одна из бригад заключенных работала на лесоповале. В назначенный день каждая женщина из этой бригады прятала маленькую елочку под своей арестантской одеждой. В воротах лагеря их тщательно обыскивали, находили елочки в большом количестве и ломали их. Но был жесточайший холод, и для обыска бригады в конвое было всего три охранника, а женщин больше пятидесяти. Пока одну из них обыскивали, две или три проходили позади нее. Так что в Рождественский Сочельник в каждом бараке была елка. Другая бригада трудилась на обработке слюды, прозрачного как стекло минерала, а частички слюды сверкали и блестели. Так вот, из производственного цеха, где они трудились весь день, эти женщины приносили маленькие кусочки слюды для украшения.

Конечно, столы тоже нужно было чем-то покрыть. Но столы были очень длинные, за каждым умещалось восемьдесят человек, и представить себе скатерти такой длины было просто нереально. Но на протяжении месяцев в разные дни женщины умудрялись раздобыть простыню, которую забирали из запертой кладовой, говоря: «Понимаете, моя наволочка вся разодрана, я не могу спать на голом сене». Ладно, ей выдавали простыню.

Таким образом, в Рождественский Сочельник в каждом бараке, во всю длину стола лежали скатерти из белых простыней. На каждом столе была сверкающая елка, которая сияла частичками слюды и красивой звездой из цельной слюды. Почти каждый день на протяжении осени, столовая недосчитывалась столовых приборов, так что к Рождеству был полный комплект мисок, ложек и кружек к банкету. Вы не представляете, как это было трудно, потому что бараки очень часто обыскивали, и если они находили под подушкой всего лишь одну ложку, она немедленно конфисковалась. Лагерные ложки пересчитывались по мере их возвращения, поэтому раздобыть и спрятать столько ложек, мисок и кружек было большим подвигом. Это устраивали семь или восемь женщин.

Во время ежедневной работы эти женщины часто друг с другом ссорились. Представьте себе, в одном месте собрались русские, украинки, немки. Но в тот вечер, я не могла их узнать. Как ловко некоторым из них удавалось раздобыть еще одно платье из каптерки: «Зачем тебе это платье?» — «Это на 9 октября…» — «Это запрещено…» Но так или иначе, дежурная была тоже из заключенных, и она зависела от остальных, поэтому мало помалу она уступала.

В 10 вечера в Сочельник нас запирали в бараках, и тюремное начальство и охрана уезжали из зоны в свои деревянные дома, которые располагались в двух километрах оттуда. Тюрьма была надежной, поэтому они уезжали без опасений. Конечно, на дворе стоял декабрь, был жуткий холод, и они не хотели приезжать ночью для обысков, поэтому мы знали, что находимся в относительной безопасности. В полночь, женщины, которые осуществляли подготовку стола, похожие в своих платьях на ангелов, по одной подходили к каждому в бараке и очень вежливо приглашали нас к столу: «Будьте добры, присоединяйтесь, присаживайтесь за стол». Приглашали даже коммунистов. Некоторые ворчали: «Это в честь Бога, никакого Бога нет», но все равно приходили, они очень хотели придти, и большинство из них принимало участие в пении.

Есть такая украинская традиция, что в Сочельник за столом должно быть тринадцать перемен блюд, и у нас всегда их было тринадцать. Прекрасные, очень вкусные блюда. Сначала маленькие булочки с изюмом, потом кутья с сухофруктами, затем какое-то вкусное блюдо из вяленой рыбы и потом еще и еще до тринадцати. И все это время елка в центре мерцала частичками слюды.

Надо сказать, что весь этот криминальный мир, эти убийцы и воры, становились такими кроткими и благопристойными. Они сидели друг подле друга на скамьях, и им казалось, что они в раю. Когда наступало время службы, так называемые «монашки», верующие деревенские женщины, которые очень хорошо знали Рождественскую службу, начинали петь. Украинки тоже пели, и пели превосходно! Сначала пели православные, потом немки, поляки, украинские католички, а затем протестантки. Все они пели свои службы. А Евангельское чтение! Я уже упоминала, что почти в каждом бараке, как минимум одна женщина прятала экземпляр Евангелия, которое ей удавалось сохранить после обысков. Каждый год, в каждом бараке было Евангелие, которое читалось в этот день. Я помню одну пожилую немку, которая читала отрывки наизусть, и американку, которая читала по-английски. На каждом языке мы слушали Рождественскую историю. И мы все пели, даже ожесточенные убийцы и воры, все женщины, которые верили во Христа и Рождество.

Было чувство, что ты на небесах. Среди нас было абсолютное духовное единство, как будто все мы из разных групп слились в один голос, величающий Иисуса Христа и величайшее на земле событие. Пели латышки, пели немки свое Stille Nacht, а также полячки, китаянки, эстонки, украинки, армянки, француженки, американки. Все они пели колядки своих стран.

Конечно, в этих ужасных лагерях были очень тяжелые условия, и это никак не способствовало формированию добрых чувств между людьми. Была холодность, раздражительность, несправедливость… естественное влечение к семье, которая была так далеко. Люди зачастую были ожесточены, но в тот момент единственный раз в году мы чувствовали, что на земле воцаряется рай. И мы долгое время потом вспоминали это, говоря друг другу: «А помнишь то-то и то-то… Это было так прекрасно!»

За шесть лет только одна женщина отказалась придти. Она была коммунисткой, копия Троцкого, но одна из женщин принесла ей еду к ее кровати, и она съела. Она говорила: «Эти люди просто невежды. У них нет ни ума, ни культуры… но еда вкусная». Она тоже поучаствовала, но в такой мере, в какой смогла. Впоследствии преступники и многие коммунисты говорили: «Это было так прекрасно. Значит, Бог милостив?» — «Да, да, Бог милостив», — говорили мы. «Он нас простит?» — «Простит, если вы верите правдиво и искренне, и если вы раскаиваетесь, Бог вас простит. Он не такой как начальник тюрьмы. Он совершенно другой».- «Да, — говорили они, — мы это чувствуем».

Все, и молодые, и старые, с разным культурным уровнем и разными профессиями, те, кто обычно казались друг другу чужими, кто часто жестоко ссорился, совершенно переменялись в эту ночь. Мы все знали, что с нами Бог, и в эту ночь эту веру не могла разрушить ни одна земная власть. Мы были счастливы, и даже те, кто имел трудный характер, были рады стать частью одной человеческой семьи, славящей Христа и Его рождение. Это был праздник, который я запомню навсегда, и я знаю, что никакая земная власть не нарушит этого единства.

В.И. Прохорова

Источник

Серия сообщений "ГУЛАГ":
Часть 1 - ГУЛАГ. История создания
Часть 2 - Краткая история ГУЛАГа
...
Часть 8 - Гуманный ГУЛАГ Эдуарда Берзина
Часть 9 - Какие открытия делали советские математики, инженеры и биологи в ГУЛАГе
Часть 10 - Рождество в ГУЛАГе. "Бог был среди нас"
Часть 11 - ГУЛАГ-нормы питания, вещевого довольствия, оплата труда заключённых. В документах
Часть 12 - Без заголовка
Часть 13 - 15 апреля 1919 года началась история советских лагерей

На Рождество императрица Александра Федоровна подарила сыну, цесаревичу Алексею, дневник, на обложке которого написала: «Первый дневник моего маленького Алексея. Мама». Наследник весьма серьёзно взялся за его заполнение. Первая запись была сделана 1 января 1916 года, последняя — 30 (12) марта 1918 года…

30 июля (12 августа по н. ст.) 1904 года в семье Романовых родился долгожданный наследник. Цесаревич Алексей стал пятым ребенком Николая II и Александры Федоровны. Цесаревич не дожил до своего 14-летия всего несколько недель, но сохранившиеся письма, воспоминания современников и записи из личного дневника Алексея раскрывают в нем сильную личность и настоящего наследника престола, переживавшего за судьбу своего народа.

Николай II с наследником Алексее

.ще с ранних лет цесаревич искренне беспокоился за простых людей, будь то прислуга, просители, солдаты или крестьяне, работавшие на поле. Анна Вырубова, ближайшая подруга императрицы, в своих мемуарах писала: «Наследник принимал горячее участие, если и у прислуги стрясется какое-нибудь горе. Помню случай с поваренком, которому почему-то отказали в должности. Алексей Николаевич как-то узнал об этом и приставал весь день к родителям, пока не приказали поваренка снова взять обратно. Он защищал и горой стоял за всех своих».

Однажды во время поездки из Ливадии к императору подошел железнодорожный служащий и пожаловался на маленькое жалование, которого его не хватает, чтобы прокормить семью. Николай II благосклонно сказал: «С этого дня Вы будете получать от Меня еще тридцать рублей в месяц». Маленький Алексей, стоявший рядом, прикоснулся к железнодорожнику и произнес: «А от меня будете получать сорок». Цесаревич часто восклицал: «Когда буду царем, не будет бедных и несчастных! Я хочу, чтобы все были счастливы».

Страницы дневника цесаревича Алексея

На Рождество Алексей получил от матери в подарок дневник. На обложке его было написано: «Первый дневник моего маленького Алексея. Мама». Цесаревич всерьез принялся за дело и старательно вписывал в него ежедневный распорядок дня и посещавшие его мысли. Первая запись в дневнике появилась 1 января 1916, а последняя – 30 (12) марта 1918 года.

Страницы дневника цесаревича Алексея

Цесаревич Алексей, ок. 1912 г.

Император Николай II (в центре) с наследником цесаревичем Алексеем

Цесаревич Алексей очень любил все связанное с российской армией. Наследник носил форму рядового, что очень импонировало простым служивым. Любимой едой он считал «щи да кашу и черный хлеб, которые едят все мои солдаты». Каждый день из кухни Сводного полка, отвечавшего за охрану царской семьи, Алексею приносили на пробу обед. Цесаревич съедал все, облизывал ложку и повторял: «Вот это вкусно, не то, что наш обед».

В учебе цесаревич был прилежен, имел способность к иностранным языкам, но предпочитал больше проводить времени с солдатами, обучаясь их говору. Когда во приема сербский генерал Юришич преподнес императору сербский военный крест, Алексею тоже вручили медаль с надписью «За храбрость». «Я ее заслужил в боях с учителями!» – шутил цесаревич.

Татьяна, Ольга, Мария, Анастасия и Алексей Романовы

.Сестры обожали своего младшего брата. Любой его каприз все бросались исполнять тут же. Сам же цесаревич смешил их словами: «Девицы, уйдите, у Наследника будет прием». В дневнике же он писал: «Я ненавижу быть в Царском Селе, где я единственный мужчина среди суетливых женщин!»

Когда царскую семью направляли, как они тогда думали, во временную ссылку в Тобольск, Алексей сказал своей воспитательнице Клавдии Битнер: «Только теперь я начинаю понимать значение слова «правда». В Царском Селе все лгали. Если бы однажды я стал царем, никто бы не осмелился мне врать. Я бы навел порядок в этой стране».

Цесаревич Алексей и император Николай II

Безысходность положения царской семьи также нашла отражение в дневнике цесаревича: «Если будут убивать, то, чтобы недолго мучили…». Последняя запись сделана в Тобольске: «Как тяжело и скучно».

.

После расстрела семьи Романовых, та же участь постигла и других их родственников. Родственников царской семьи зверски убили в уральском городе Алапаевск.

Источник

Страна мечтателей, страна ученых.

Первые «особые конструкторские бюро» и «специальные конструкторские бюро» появились в лагерях ОГПУ еще в конце 1920-х: туда отправляли инженеров, строителей и других специалистов, осужденных по статье «вредительство». В сентябре 1938 года приказом наркома внутренних дел Николая Ежова был создан Отдел особых конструкторских бюро НКВД СССР, которому подчинялись разбросанные по ГУЛАГу конструкторские бюро (КБ) и научно-исследовательские институты (НИИ), где работали ссыльные и заключенные ученые и специалисты. Среди самых знаменитых шараг, как называли тюремные КБ их работники — «Туполевская шарага» и «Тушинская шарага», специализировавшиеся на авиационных двигателях; «Марфинская шарага» (будущий концерн «Автоматика»); лаборатория «Б» в Челябинской области, занимавшаяся ядерными разработками, и ОКБ-172 при ленинградской тюрьме «Кресты», где в 1940-е разработали десятки образцов военной техники.

Николай Кошляков. Математика на куске фанеры

Математика Николая Кошлякова арестовали в конце 1941 года в блокадном Ленинграде по делу «Союза старой русской интеллигенции», также известному как «дело №555». Ученых брали буквально по списку: всех, кого так или иначе упоминали на допросах их репрессированные в 1936-37 годах коллеги. Всего за решеткой оказалось 127 человек, в том числе профессора Андрей Журавский, Николай Розе и другие. Фабула обвинения сводилась к тому, что «реакционно настроенные» ученые и инженеры ждали прихода немецких оккупантов, чтобы восстановить в стране капитализм.

Кошлякова приговорили к расстрелу, но заменили высшую меру наказания десятью годами лагерей и отправили по этапу на Урал, в лагерь вблизи Соликамска. Тем временем его семья эвакуировалась в Новосибирскую область, и сын, уезжая, забрал с собой некоторые работы отца, а также второй том «Курса современного анализа» Уиттекера и Ватсона, и при первой же возможности отправил все это в лагерь (в 1943 году Кошлякову разрешили переписку).

Позже со ссылкой на собственные воспоминания и рассказы математика его коллеги писали, что вместо бумаги, которой в лагере не хватало, Кошляков использовал фанеру, соскребая ранее написанное куском стекла. Расчеты он делал в бараке для доходяг: ученого не посылали на общие работы, так как он был истощен и страдал пеллагрой. В 1943-44 годах Кошляков написал две важных работы: «Исследование некоторых вопросов аналитической теории рационального и квадратичного поля» и «Исследование одного класса трансцендентных функций, определяемых обобщенным уравнением Римана». Последнюю работу ему, находясь в ГУЛАГе, удалось опубликовать.

Закончив труд, ученый показал его лагерной администрации и объяснил, что записи представляют ценность для науки. Начальство переслало исследование на Лубянку, оттуда оно попало на экспертизу в Математический институт имени Стеклова Академии наук СССР и легло на стол академику Ивану Виноградову. Тот дал прочитать его академику Сергею Бернштейну, и ученые поспешили отправить в НКВД положительный ответ. Бернштейн написал и самому Кошлякову в Соликамск: «Надеюсь, что здоровье и силы помогут Вам продолжить Ваши прекрасные исследования». Прочитав открытку от академика, лагерное руководство выдало заключенному Кошлякову бумагу и увеличило паек. В конце 1944 года математика этапировали в Москву: он стал работать в так называемой шараге — теоретическом отделе конструкторского бюро СБ-1 (впоследствии из этой шарашки выросло НПО «Алмаз» имени Расплетина).

Исследование ученого увидело свет в 1949 году, когда он еще отбывал срок. Разрешение на публикацию органы НКВД дали, но запретили упоминать фамилию математика-заключенного, поэтому работу издали под псевдонимом Н.С. Сергеев.

Освободился Сергей Кошляков в 1951 году, в 1953 году ему дали Госпремию СССР, орден Ленина и квартиру в Москве, а в 1955 году математик и другие ленинградские ученые, арестованные по «делу №555», были реабилитированы. Многие — посмертно.

Юрий Кондратюк. Гигантское зернохранилище и полет на Луну

Настоящее имя инженера Юрия Кондратюка — Александр Шаргей. Он родился в Полтаве, рос в Петербурге, жил в Киеве. Закончил школу прапорщиков и после Октябрьской революции оказался мобилизован в Белую армию, дезертировал и пытался уйти пешком за границу, но был задержан. Ареста Шаргею удалось избежать: с помощью мачехи молодой человек получил поддельные документы на имя уроженца Луцка Юрия Васильевича Кондратюка. Под этим именем он и жил до конца своих дней.

Опасаясь репрессий как бывший офицер царской армии, Кондратюк уехал сначала на Кубань, затем на Урал и, наконец, в Сибирь. В 1927 году, работая на Алтае механиком на зернохранилищах, он предложил построить огромный элеватор на 13 тысяч тонн зерна. Проект был осуществлен и получил название «Мастодонт»: гигантская деревянная постройка в городе Камень-на-Оби была возведена без единого гвоздя и без чертежей — Кондратюк строил ее как русскую избу, только высотой эта изба была с семиэтажный дом.

Сначала на строительство гиганта дали добро, но летом 1930 года Кондратюка и еще нескольких сотрудников предприятия «Хлебопродукт» арестовали и обвинили во вредительстве: инженеру вменяли намерение уничтожить 10 тысяч тонн зерна и приговорили к трем годам лагерей, которые позже заменили ссылкой.

В ссылке Кондратюк работал в одной из первых шараг — специализированном бюро для инженеров-заключенных №14 в Новосибирске, которое занималось проектированием угольных предприятий. Вместе с другим ссыльным инженером, Горчаковым, они подали заявку на объявленный Наркоматом тяжелой промышленности конкурс по проектированию Крымской ветроэлектростанции (ВЭС) и победили. Об их освобождении из ссылки просил лично нарком Григорий Орджоникидзе, и с 1933 года Кондратюк работал над проектом на свободе. В 1937 году на горе Ай-Петри началось строительство его ветроэлектростанции.

Инженер запатентовал множество изобретений и написал несколько важных теоретических работ в области космонавтики, самая известная — «Завоевание межпланетных пространств». Кондратюк рассчитал оптимальную траекторию полета к Луне, которую NASA применило в своей программе «Апполон» в 1961 году. Когда началась Великая Отечественная война, изобретатель ушел добровольцем на фронт. В феврале 1942 года он погиб.

Обвинения с Кондратюка сняли в 1970 году, реабилитировав его за отсутствием состава преступления. Построенное им зернохранилище «Мастодонт» простояло до 1997 года, когда сгорело во время пожара.

.

Лев Термен. Музыка сфер и шпионаж

Лев Термен родился в конце XIX века в Санкт-Петербурге в дворянской семье с французскими корнями. Одновременно закончил консерваторию и физико-математический факультет университета и поступил на работу в институт академика Абрама Иоффе. В 1920 году, в возрасте 24 лет, Термен изобрел электромузыкальный инструмент, которому дал имя терменвокс. Изобретение прославило его на весь мир. Играя на терменвоксе, не нужно нажимать клавиши или касаться струн — движения руки в воздухе воздействуют на чувствительную антенну, а на выходе формируется сигнал с разной частотой. Именно терменвокс считается «дедушкой» всех современных электронных музыкальных инструментов.

Изобретение Термена имело успех в СССР (акустик лично демонстировал его Ленину), а также в Европе и США. В 1920-е годы изобретатель поучаствовал в нескольких крупных выставках, получал множество приглашений и часто ездил за границу. В 1926 году Термен изобрел «дальновидение» — смог передать изображение на расстоянии.

В 1928 году он на десять лет переезжает в США. Как говорила спустя много лет его дочь Наталья Термен, «с 1928 по 1938 год Термен осуществлял интернациональную, культурную и научную миссию в США». Другие источники, впрочем, сообщали, что в Соединенных Штатах Термен работал не только как ученый, но и как советский разведчик: якобы он был командирован в Америку начальником 4-го армейского управления РККА (внешней разведки) Яном Берзиным.

В США Термен вращался в кругах политической и деловой элиты, арендовал целый шестиэтажный дом, в котором устроил студии и мастерские, запатентовал терменвокс и еще несколько изобретений, связанных с акустикой. Среди немузыкальных работ Термена — система сигнализации для тюрем Синг-Синг и Алькатрас.

В 1938 году он вновь оказался в СССР: в своих поздних интервью, уже в конце 1980-х, изобретатель утверждал, что сам просился на родину, но его американская супруга Лавиния Вильямс настаивала, что отъезд мужа не был похож на добровольный. Так или иначе, органы НКВД обещали Термену, что его жене будет позволено приехать к нему в Советский Союз, но этого не произошло. А в 1939 году всемирно известный создатель терменвокса оказался под арестом. Термена объявилипричастным к покушению на Кирова: согласно обвинению, в 1934 году Киров собирался посетить Пулковскую обсерваторию, а работавшие там астрономы якобы заложили фугас в маятник Фуко. Роль Термена — который в 1934 году жил в США — была такова: в тот момент, когда Киров подойдет к маятнику, он с помощью радиосигнала прямо из Америки должен был привести фугас в действие.

Изобретателю дали восемь лет лагерей и отправили на Колыму, но там он изобрел самоходную тачку, которая позволяла сократить нагрузку на заключенных, и Термена перевели в «туполевскую шарагу» — авиационное конструкторское бюро в Омске. На новом месте инженер работал над прототипами современных беспилотников, а также устройствами для прослушки. За одно из них, под названием «Буран», заключенный Термен получил Сталинскую премию первой степени — и сам факт награждения, и разработка были засекречены.

Другое устройство, получившее название «Златоуст», в 1945 году было установлено в здании посольства США. Разработанный Терменом «жучок» не требовал элементов питания и проводов, а действовал на основе высокочастотного резонанса. Устройство подарили американскому послу Авереллу Гарриману пионеры в «Артеке» — они преподнесли дипломату огромное деревянное панно в форме большой печати США, а внутри массива дерева был спрятан «жучок». Гарриман повесил подарок в своем кабинете, и прослушка исправно работала восемь лет. Обнаружили устройство случайно (в переписке американских спецслужб, а затем в литературе оно получило названиеThe Thing — «эта штука») и еще несколько лет не могли разобраться, как оно работает.

Термен вышел на свободу вскоре после получения премии в 1947 году и был реабилитирован еще до смерти Сталина. Женился в третий раз — на молодой сотруднице госбезопасности. До 1960-х годов в Европе и США считали, что он умер в 1940-е годы в Советском Союзе; о том, что Термен жив и здравствует, случайно узнал журналист The New York Times. После публикаций в западной прессе Термена уволили из Московской консерватории. Работать ему пришлось на должности механика при физическом факультете МГУ, а лабораторию (изобретатель продолжал заниматься акустикой и совершенствовать терменвокс) он организовал в своей комнате в коммуналке.

Незадолго до того, как КПСС прекратила свое существование, Термен вступил в партию — как, по его словам, и «обещал Ленину». Умер Лев Термен в 1993 году.

Николай Тимофеев-Ресовский. Нобелевский комитет не дозвонился

Генетик Николай Тимофеев-Ресовский происходил из дворянской семьи, но в годы Гражданской войны воевал в рядах Красной армии. С 1922 года молодой ученый работал с основателем русской школы экспериментальной биологии Николаем Кольцовым. В 1925 году по рекомендации Кольцова и приглашению немецкого Общества кайзера Вильгельма Тимофеев-Ресовский поехал работать в Берлин — в лабораторию исследования мозга Оскара Фогта.

Весной 1937 года биологу и его жене отказались продлить паспорта в советском консульстве, вынуждая их вернуться на родину. Но учитель и коллега Кольцов предупреждал Тимофеева-Ресовского, что ехать в Советский Союз не стоит: в Москве уже были арестованы трое из четырех его братьев. Так ученый стал невозвращенцем и остался в гитлеровской Германии.

В 1945 году он по-прежнему жил в Берлине, работая в институте мозга. Когда город заняли советские войска, военная администрация сначала назначила Тимофеева-Ресовского директором Института исследования мозга в Бухе, а затем задержала его и этапировала в Москву. Ученого проверяли на причастность к нацистским преступлениям, никаких свидетельств его участия в военных разработках не обнаружили, однако признали виновным в измене родине и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей.

Сначала Тимофеев-Ресовский оказался в Карлаге, где чуть не умер от голода, но в 1947 году его отправили на Урал в так называемую лабораторию «Б» — изучать воздействие радиации на живые организмы. Местом работы Тимофеева-Ресовского стал «Объект 0211» — закрытая лаборатория за колючей проволокой в глухой тайге. Правда, жил ученый уже не в бараке, а в отдельном доме вместе с женой, которая также была биологом и работала в той же секретной лаборатории. Тимофеев-Ресовский был одним из пионеров дозиметрии, его исследования положили начало ядерной медицине.

В начале 1950-х ученого выдвинули на Нобелевскую премию исследования мутации, но советские власти не ответили на запрос Швеции о том, жив ли он.

За колючей проволокой Тимофеев-Ресовский работал до 1951 года, затем его освободили из заключения, а в 1955 году сняли судимость, но вернуться в Москву не позволили. Генетик работал сначала в Свердловске, потом в Обнинске, в конце 1960-х снова оказался в Москве. Умер он в 1981 году, а реабилитирован был только через 11 лет.

ЮНЕСКО объявило 2000 год годом Николая Тимофеева-Ресовского.

 Лев Зильбер. Патент на имя НКВД

Будущий вирусолог и иммунолог Лев Зильбер рос в большой семье, у его родителей было шестеро детей. Известность получил не только Лев: брат Давид Зильбер стал военным врачом, Александр прославился как композитор и режиссер (по совету певицы Лидии Руслановой он сменил фамилию Зильбер на Ручьев), а Вениамин — как писатель (он работал под псевдонимом Каверин).

Закончив Псковскую гимназию (там Лев подружился с будущим писателем Юрием Тыняновым) и Петербургский университет, Зильбер поработал в Москве, Франции и Германии, а в 1929 году стал директором Азербайджанского института микробиологии в Баку.

В 1930 году ученый победил вспышку легочной чумы в городе Гадрут в Нагорном Карабахе. В Баку его встречали, как героя, представили к ордену — но буквально через несколько недель обвинили в диверсии. Якобы микробиолог сам организовал эпидемию, а затем привез с собой чумные бактерии из Гадрута, чтобы заразить все население Азербайджана. Зильбер четыре месяца провел в изоляторе, был этапирован в Москву на Лубянку — но к маю вышел: как полагал он сам и его близкие, благодаря заступничеству Максима Горького, к которому обратился младший брат Вениамин.

В 1930-е Зильбер боролся с эпидемией оспы в Казахстане, создал в Институте микробиологии Академии наук отделение вирусологии и Центральную вирусную лабораторию Наркомздрава, которую и возглавил. Он разработал эффективную противочумную вакцину и выдвинул гипотезу о вирусном происхождении злокачественных опухолей. В 1937 году отправился в экспедицию на Дальний Восток, где открыл вирус клещевого энцефалита, изучил эпидемиологию заболевания и его переносчика — таежного клеща, а также выделил 29 штаммов вируса. По возвращении Зильбер оказался в Сухановской тюрьме по обвинению в шпионаже, измене родине и диверсиях.

Как выяснилось позже, донос на него написал директор института, у которого возник производственный конфликт с ученым. Директор заявил, что на Дальнем Востоке вирусолог с коллегами специально заражали колодцы, чтобы распространять энцефалит, а не бороться с ним. В Москве, согласно обвинительному заключению, Зильбер собирался отравить водопровод. Ученому дали десять лет исправительно-трудовых лагерей и отправили в Печорский лагерь, где он сначала работал на лесоповале, а затем стал лагерным врачом.

В заключении Зильбер разработал лекарство от пеллагры — смертельной в лагерных условиях болезни, вызванной истощением и авитаминозом. При пеллагре у человека начинается сильнейший понос и сходит лоскутами кожа. «Я узнал, что олений мох — ягель — содержит много углеводов, и организовал довольно значительное производство дрожжей, используя обработанный соответствующим образом олений мох в качестве среды для их размножения. Дрожжи были очень важным продуктом в наших условиях, главным образом, как источник витаминов. При подкожном введении они оказывали весьма благоприятное действие на тяжелые авитаминозы и дистрофии, в которых не было недостатка», — вспоминал впоследствии сам ученый.

В 1944 году антипеллагрин даже удалось запатентовать — правда, авторское свидетельство было выписано не на имя Зильбера, а на Народный комиссариат внутренних дел (НКВД). Создателя лекарства перевели с Крайнего Севера в подмосковную шарагу — Загорский тюремный институт. По воспоминаниям ученого, около двух недель ему пришлось провести в тюрьме с уголовниками — так Зильбера «уговаривали» присоединиться к работе бактериологической лаборатории. Но ему удалось отказаться, и вирусолога перевели в другую шарашку, где он смог работать над своей теорией вирусного происхождения рака, которая имела и имеет огромное значение для последующих исследований.

В том же 1944 году Зильбер вышел из лагеря, а в 1946 году ему дали Сталинскую премию за монографию об энцефалите, над которой он работал, когда был арестован — то есть фактически наградили за те исследования, которые в 1939 году были истолкованы как «диверсия». В 1949 году судимость сняли, в 1955 году ученый был реабилитирован. В 1966 году Лев Зильбер умер, работая в своей лаборатории.

Елена Шмараева

Иллюстрации: Влад Милушкин

Источник

Серия сообщений "ГУЛАГ":
Часть 1 - ГУЛАГ. История создания
Часть 2 - Краткая история ГУЛАГа
...
Часть 7 - Женщины в ГУЛАГе
Часть 8 - Гуманный ГУЛАГ Эдуарда Берзина
Часть 9 - Какие открытия делали советские математики, инженеры и биологи в ГУЛАГе
Часть 10 - Рождество в ГУЛАГе. "Бог был среди нас"
Часть 11 - ГУЛАГ-нормы питания, вещевого довольствия, оплата труда заключённых. В документах
Часть 12 - Без заголовка
Часть 13 - 15 апреля 1919 года началась история советских лагерей

В начале 1930-х в СССР был поставлен эксперимент по «перековке» зеков: УДО, большие зарплаты и образцовый быт в обмен на ударный труд.

В 1920-е годы СССР поставил большой (и первый в мире) эксперимент по «перековке» заключенных. Прежняя система — лишь наказания за преступления — была признана недостаточной, советская власть хотела видеть в зеках «новых людей». Заключенным предлагалось делом доказать, что они готовы к новой жизни, благо появилась такая возможность — сталинская индустриализация. Руководить «перековкой» был назначен Эдуард Петрович Берзин.

Прибытие партии заключенных в Соловецкий лагерь особого назначения

Чекист-художник

После окончания Гражданской войны советская юстиция считала подавляющее число переступивших закон людей «невольными жертвами царской системы». Максимальным сроком наказания тогда было 10 лет, при небольших сроках (до 5 лет) при надлежащем поведении заключенных отпускали по выходным домой и на пару недель в год — в отпуск. Условно-досрочное освобождение можно было заслужить, отсидев половину срока.

В конце 1920-х советская власть решила еще больше гуманизировать тюремную систему — но в обмен на трудовой подвиг. В эти годы в СССР разворачивалась индустриализация, и на строительство больших строек были брошены заключенные. Во главе «системы» перековки был поставлен Эдуард Берзин.

Эдуард Берзин

Эдуард Петрович Берзин родился в 1894 году в Латвии, в 16 лет он уезжает в Берлин, где оканчивает училище живописи. В 1913-м он возвращается в Россию, вступает в партию эсеров. В Первую мировую — прапорщик, имел Георгиевский крест за храбрость и несколько тяжелых ранений. С 1918 года — большевик, командир отряда латышских стрелков.

С февраля 1921-го Берзин сотрудник ВЧК-ОГПУ. Дзержинский называл его «наш художник», но ценил его не за умение рисовать, а за деловую хватку. Берзин окончил экономические курсы, в середине 1920-х вскрыл несколько крупных махинаций в трестах и считался «грозой мошенников». Никто в ОГПУ не сомневался, что именно ему под силу руководить экономическим блоком карательной системы.

Исправление СЛОНом

В 1927 году Берзина отправляют на Северный Урал, в Вишеру, — заведовать стройкой большого химзавода. На 80% контингент его предприятия состоял из заключенных. Именно здесь Берзину предстояло проводить эксперимент по «перековке» заключенных.

Тут надо сделать отступление и кратко объяснить, как тогда была устроена карательная система. Во второй половине 1920-х в ведении НКВД были тюрьмы и колонии, ОГПУ — концлагеря (тогда этого слова не стеснялись, название исправительно-трудовой лагерь появилось в начале 1930-х). В системе НКВД в 1926 году числилось 210 тысяч заключенных, ОГПУ же с 1922 года имел только один концлагерь — Соловецкий (СЛОН). Сюда в основном люди попадали не по решениям судов, а по приговорам, вынесенным «тройками» и особым совещанием ОГПУ.

В 1926 году в СЛОНе содержалось 10 700 заключенных. В этом же году началось его расширение — лагеря ОГПУ стали появляться на материке: сначала в Карелии, затем на Печоре в Коми и Зырянка — в Пермской области. Все они продолжали называться СЛОН и считались его филиалами. В конце 1928 года в них сидело 22 200 человек.

Дорога на Вишерлаг

Порядки в СЛОНе тогда были относительно либеральными. О пребывании в нем оставили записки множество зеков. Типична, к примеру, судьба такого сидельца Соловецкого лагеря, как Дмитрия Лихачева — будущего заслуженного филолога СССР и «совести нации». За участие в «анархистско-фашистском» кружке «Космическая академия наук» он в 1928 году получил 5 лет концлагеря. Партию зеков, в которой был и Лихачев, на вокзале провожали родственники с тортами и цветами. Близкие могли приезжать на свидания. Лихачев отсидел чуть меньше 4 лет, выйдя по УДО в 1932 году (лагерное ограничение вообще длилось 3 года — в 1931-м его переводят с Соловков на полувольное содержание бухгалтером в Беломоро-балтийский лагерь). В лагере он пишет научные работы по воровской жизни, которые по выходе на свободу были напечатаны — «Картежные игры уголовников», «Черты первобытного примитивизма воровской речи» и «Арготические слова профессиональной речи».

Интересно, что Лихачева поразило большое количество бывших царских офицеров в руководстве СЛОНа. Так, его начальником был белый офицер Курилка, а главным делопроизводителем администрации — бывший флаг-офицер Керенского, Мельников. В бригадиры и надзиратели администрация также старалась подбирать царских офицеров, так как они «были маньяками порядка».

Лагерь в Вишерах также был частью СЛОНа. В 1929 году он становится самостоятельным подразделением ОГПУ, получив название Вишерлаг. Если в этом году заключенных в нем было 6 тысяч, то в 1930 году — уже 30 тысяч. Всем им предстояло за два года построить огромный химкомбинат.

Труд освобождает

Начальник Вишерлага предпочитал его называть «социалистический городок». «В концлагере сидят, а в соцгородке перековываются», — объяснял он. Подробные воспоминания о Вишерлаге оставил писатель Варлам Шаламов, попавший туда в 1929 году (он получил 3 года за троцкистскую деятельность):

«Работа (до начала стройки. — РП) вовсе не спрашивалась, спрашивался только выход, и вот за этот-то выход заключенные и получали свою пайку. Кормили тогда по-особому. Каждый имел право на 800 граммов хлеба, на приварок — каши, винегреты, супы с мясом, с рыбой… В лагере никто не голодал. Тяжелых работ не было. На работе никто не понукал. Дневальные приносили к обеду в бачках суп и второе, хлеборез раздавал суп и кашу черпаком. Мясо было порезано на кусочки и выдавалось с весу. За работу не платили никаких денег. Но ежемесячно составляли списки на „премию“ — по усмотрению начальников — и по этим спискам давали два, три, редко пять рублей в месяц. Эти два рубля выдавались лагерными бонами. Эти лагерные боны стоили гораздо выше, чем вольные деньги. В лагере был магазин, где можно было купить все, что угодно. Была в лагере и столовая „ресторанного типа“, только для заключенных, где принимали деньги-боны. И где, например, порция антрекота стоила пятнадцать копеек.

В двадцать девятом году вокруг был голод на рабочую силу… Двенадцать арестантов-грузчиков могли выйти сверхурочно на полчаса-час и заработать по рублю. Словом, работяги (заключенные) были богатыми людьми, учитывая курс червонца и нэповские цены».

Но обильная еда и деньги были не главным методом перевоспитания. За ударный труд Берзин предложил премировать досрочным освобождением. Так, за выполнение плана предполагалось засчитывать два дня срока за три, за «ударный труд» два дня шли четыре; наконец, за «героический труд» начальник лагеря мог выписать досрочное освобождение при отбытии 25% срока (к примеру при стандартных для того времени 5 лет заключения люди освобождались после года с небольшим пребывания в лагере).

Строительство Беломорско-Балтийского канала

Но едой, зарплатой и УДО все блага Вишерлага не исчерпывались. Берзин выстроил отличную инфраструктуру, которой тогда не могли похвастаться даже города на воле. Варлам Шаламов вспоминал:

«Принимать новый лагерь летом 1930 года прибыл из ОГПУ Берман. Лагерная зона, новенькая, „с иголочки“, блистела. Каждая проволока колючая на солнце блестела, сияла, слепила глаза. Сорок бараков — соловецкий стандарт двадцатых годов, по двести пятьдесят мест в каждом на сплошных нарах в два этажа. Баня с асфальтовым полом на 600 шаек с горячей и холодной водой. Клуб с кинобудкой и большой сценой. Превосходная новенькая дезкамера. Конюшня на 300 лошадей».

Затем там появились отдельный сангородок, парк с беседками, открытой сценой, фонтаном и даже собственным зверинцем, радиоузел и павильон-каток, свыше 20 производственных помещений, в числе которых были типография, часовая мастерская, мыловарня и колбасный цех. Всего в лагере было свыше 200 построек. В лагере разбили цветники.

Но и этого мало. В это же время — 1929—30-е годы — Берзин настоял на служебном расследовании деятельности работников Соловецкого лагеря и его отделений. Сам он объяснял это тем, что в ОГПУ скопились сотни заявлений заключенных о превышении лагерными работниками полномочий.

«С первым пароходом в навигацию 1930 года (в СЛОН. — РП) прибыла особая следственная комиссия ОГПУ. Следователи объехали все острова, выезжали на отдаленные командировки, беседовали с заключенными, после чего, по особому приказу с Лубянки было расстреляно несколько десятков человек, обвиненных в „перегибе“ карательной политики», — писал один из инспекторов-чекистов. — «Аналогичные проверки и расстрелы весной 1930 года были и в СЕВЛОНе (лагеря в Пермской области — РП). Они настолько деморализовали тамошнее начальство, что, по свидетельству одного из заключенных, «…за какую-нибудь неделю внешний вид СЕВЛОНа. заметно изменился. Наконец-то заключенные могли перевести дух. Севлаговцы целыми группами толпились в пивных, пили водку и перебранивались с горожанами-зырянами».

С 1930 года концлагеря превратились в тресты. ГПУ заказало и получило для зеков валенки, ботинки, сапоги, бушлаты, фуфайки, ватные брюки, гимнастерки, шапки, рукавицы и даже накомарники. «Вольная столовая была хуже лагерной, — вспоминал Варлам Шаламов. — Лагерников и одевали лучше. Ведь на работу не выпускали раздетых и разутых. Это привело к конфликту, зависти, жалобам. Я много встречал потом ссыльных, а то и просто вербованных работяг, бежавших из Березников из-за плохих условий быта. Все они вспоминали одно и то же: «раскормленные рожи лагерных работяг. (Заключенные. — РП) живут в гораздо лучших условиях (чем на воле. — РП), а сам лагерь блестит чистотой, там не было ни вони, ни даже намека на вошь».

Такая «перестройка» лагерной системы ОГПУ не замедлила сказаться на результатах строительства. Химкомбинат на Вишере трудом зеков был сдан за полтора года вместо двух (и два года, как казалось ранее, было мало — первоначальный срок стройки был определен в три года). «Я обеспечил вам нормальную жизнь, вы должны обеспечить мне план», — говорил заключенным Берзин. Подсчеты экономиста Михайлова, входившего в команду Берзина, показали, что производительность труда заключенных была на 70% выше, чем у вольных; в бригадах зеков в два раза было меньше производственного травматизма, а аварийных ситуаций — меньше в два раза.

«Система Берзина» доказала свою эффективность, и Сталин распространил ее на все лагеря, которые были созданы при больших стройках. Вождю СССР во что бы то ни стало нужно было провести индустриализацию в рекордно короткие сроки, и раз для этого нужно обеспечить зеку нормальные условия — пусть будет так.

Так, строительство Беломоро-Балтийского и канала имени Москвы также было проведено в рекордные сроки (их сдали на год раньше запланированного). В этих двух случаях зекам еще и начали платить за труд не бонами, а обычными советскими деньгами. Как это ни прозвучит сегодня странным, многие «каналармейцы» (так их тогда называли) содержали свои семьи на воле на зарплату зека.

К примеру, отец будущего первого президента России Николай Ельцин за антисоветскую деятельность в 1934 году получил три года лагеря и отбыл на строительство канала имени Москвы. Там он познакомился с таким же заключенным, врачом Василием Петровичем Петровым. По его рассказам, Петров получал зарплату 500 рублей в месяц (при средней зарплате в СССР в 200 рублей), из которых 350 рублей отправлял семье в Казань. Ударники труда получали по 600—650 рублей. Николай Ельцин, по его признанию, «принципиально не перерабатывал советскую власть, так как осужден ни за что», но все равно вышел из лагеря на год раньше, ему выдали выходное пособие в 300 рублей.

«Пряники» на Колыме

В 1932 году Берзин и его команда были отправлены на Колыму, где они основали Магадан. Страна остро нуждалась в валюте на индустриализацию — золоте, которого много было на Дальнем Севере. Сталин здраво рассудил, что только «система Берзина» способна в экстремальных условиях Колымы дать быстрый результат. С 1933-го по 1937 год численность зеков там выросла с 27 тысяч до 80 тысяч.

Писатель Варлам Шаламов, прибывший по второму приговору (5 лет за троцкистскую деятельность) на Колыму в августе 1937 года, успел застать несколько месяцев «системы Берзина». Он вспоминал:

«Заключенные стали первыми героями легендарной в истории Колымы зимней тракторной переброски грузов через перевалы в 1934 году при морозе свыше 55 градусов. Оказалось, обиженный горемыка-мужик тоже способен на подвиг. Директор Дальстроя моментально выписывал им освобождение за этот подвиг, несмотря на то, сколько им оставалось еще сидеть.

То же самое — мгновенное освобождение — распространялось на заключенных, выполнявших в сезон норму на 200 %. Система Берзина была гуманной, системой „пряника“ — без „кнута“.

Вольнонаемные на Колыме закреплялись с большим трудом, не выдержав тяжелых условий, уезжали. Способен работать был только зек. Берзин понимал это, и старался, как мог, поощрять „колымармейцев“ (как он их называл). По зарплате они приравнивались к вольнонаемным, и получали по 800-1500 рублей, отправляя большую часть денег на материк (средняя зарплата в стране была 250-300 рублей). Система зачетов, когда можно было значительно скостить свой срок, сохранялась, и это было мощнейшим стимулом. При этом рабочий день летом был 10 часов в день, в декабре — 6 часов, в январе-феврале — 4 часа».

В 1937 году на Колыме было добыто 51,4 тонны золота — на 80 тысяч заключенных. Пик золотодобычи там был достигнут в 1940 году — 80 тонн. В этот год на Колыме содержались 190 тысяч зеков. Несложно подсчитать, что в 1937 году на одного заключенного пришлось 640 граммов золота в год, в 1940 году — 420 граммов. Падение производительности труда в 1,5 раза. При этом себестоимость тонны золота от мировой цены в 1937 году составляла 42 %, а в 1940 году — 71 % (падение эффективности более, чем в 1,5 раза).

К этому времени, 1940 году «система Берзина» ушла в небытие не только на Колыме, но и во всем СССР. Официальной датой ее отмены можно считать декабрь 1937 года, когда Эдуард Петрович Берзин был арестован как враг народа (расстрелян в августе 1938 года). Вместе с ним были арестованы и расстреляны все члены его управленческой и экономической команды — И. Г. Филиппов, А. С. Майсурадзе, А. А. Тамарин-Мирецкий, Л. М. Эпштейн и другие. Тогда же отменили «зачеты» (УДО), зарплату зекам, магазины в лагерях и прочие «вольности».

Наступила новая эпоха — большого террора, когда заключенных снова надо было карать, но не исправлять. «Враг народа исправиться не может», — говорил тогда прокурор Вышинский. Ушла даже не на второй, а на последний план и эффективность труда зека — их можно было нещадно эксплуатировать до могилы, а потом заменять другими. Видя, что себестоимость добычи золота даже при бесплатном трудовом ресурсе растет, руководство ГУЛАГа, к примеру, в 1938 году сократило пайку хлеба с 800 граммов в день до 300 граммов, рабочий день с 10 часов был увеличен до 14, а в 1940-м — и до 16 часов в день. Все равно не помогло. А после 1940 года на Колыме каждый год стала падать золотодобыча: в 1944 году добыли 70 тонн, в 1946-м — 52 тонны, в 1950 году — 49 тонн золота.

О «перековке» в СССР, а позднее и России больше не вспоминали.

Источник: http://klin-demianovo.ru

Серия сообщений "ГУЛАГ":
Часть 1 - ГУЛАГ. История создания
Часть 2 - Краткая история ГУЛАГа
...
Часть 6 - "Детский ГУЛАГ" в контексте политики государственного террора (1937-1939 гг.)
Часть 7 - Женщины в ГУЛАГе
Часть 8 - Гуманный ГУЛАГ Эдуарда Берзина
Часть 9 - Какие открытия делали советские математики, инженеры и биологи в ГУЛАГе
Часть 10 - Рождество в ГУЛАГе. "Бог был среди нас"
Часть 11 - ГУЛАГ-нормы питания, вещевого довольствия, оплата труда заключённых. В документах
Часть 12 - Без заголовка
Часть 13 - 15 апреля 1919 года началась история советских лагерей

Надежда Кожанова 26.11.2016 - 15:00 <?XML:NAMESPACE PREFIX = [default] http://www.w3.org/2000/svg NS = "http://www.w3.org/2000/svg" />0 0 2 970

Дневник немецкого врача Иоганна Пауля Кремера – единственный аутентичный документ, описывающий будни концлагеря СС «онлайн» (все остальные – это воспоминания, сделанные после войны). Академический ученый, он покинул университет, чтобы ставить опыты над заключенными. А после – также легко снова вернулся к науке.

За время 3-месячной службы в Освенциме Кремер послал в газовые камеры 12291 человека. Это не считая тех, кого по его приказу умертвили в «индивидуальном порядке» уколом фенола в сердце.

Но самым отвратительным фактом во время службы в концлагере было то, что он использовал «сложившиеся обстоятельства» для научных целей – к примеру, вырезая печень, поджелудочную железу или селезёнку ещё из живого человека. Эти органы были материалом для изучения биологических изменений, происшедших в человеческом организме под воздействием голода.

В свой дневник Кремер записывал события и ощущения от прожитого дня. Мы приводим часть записей Кремера, относящиеся ко времени его службы в концлагере Освенцим.

«2 сентября 1942

В 3 часа утра я в первый раз лично участвовал в специальной операции. По сравнению с ней ад Данте показался мне почти комедией (в этот день в Освенцим из концлагеря Дранси во Франции были привезены 957 евреев, из которых только 39 были оставлены в лагере, остальные погибли в газовых камерах в тот же день – прим. автора).

4 сентября 1942

Против поноса: один день отвар и чай с мятой, а потом недельная диета; а между – абсорбирующий уголь и танальбин. Видно заметное улучшение.

5 сентября 1942

Сегодня в полдень на специальной операции в женском лагере мусульманки (мусульманки – на жаргоне лагеря сверхистощенные люди – прим. автора): ужас из ужасов (в этот день в женском лагере Бжезинка в газовые камеры были отправлены 800 узниц – прим. автора). Гауптшарфюрер Тило, гарнизонный врач, был прав сегодня, говоря мне, что мы здесь находимся при анус мунди (анальное отверстие мира).

Вечером около 8 часов снова на специальной операции, транспорт из Голландии (в этот день из концлагеря Вестерборк в Голландии в Освенцим было привезено 714 евреев, из них в лагере были оставлены только 53 женщины, остальные в тот же день были умерщвлены в газовых камерах – прим. автора). Участвующие в этом получают спецпаёк: 200 гр. водки, 100 гр. колбасы, 5 папирос и хлеб. Поэтому люди стремятся участвовать в таких операциях. Сегодня и завтра (воскресенье) служба.

6 сентября 1942

Сегодня великолепный обед: томатный суп, половина курицы с картофелем и красной капустой (20 г. жиров), сладкий мусс и очень вкусное ванильное мороженое. После еды первая встреча с новым гарнизонным врачом оберштурмфюрером Виртсом из города Вальдбрёль.

Положительное впечатление на меня произвёл тот факт, что над кабинетом коменданта лагеря я прочитал написанный огромными буквами лозунг: «Велосипедисты, слезать!». В канцелярии нашего госпиталя СС висит такой плакат: «Когда в жизни тебе везет, все видят это, кивают головам и проходят мимо; но не забудет никто,  если ты хоть раз промахнешься!»

Вечером около 8-ми на специальной операции (в этот день в Освенцим из концлагеря Дранси во Франции были привезены 981 еврей, 54 человека оставлены в лагере, остальные в тот же день умерщвлены в газовых камерах – прим. автора).

7 сентября 1942

Сегодня дождливая, прохладная погода.

9 сентября 1942

Сегодня утром я узнал от моего адвоката в Мюнстере проф., д-ра Галлермана о чрезвычайно радостном событии: 1 сентября я получил развод со своей женой. Потом, как врач, присутствовал при наказании плетью 8 узников, а также при расстреле узников из малокалиберного оружия. Получил мыльные хлопья и два куска мыла. В полдень перед госпиталем СС к моему велосипеду бежит какой-то тип в гражданском и просит сказать ему, не являюсь ли я государственным советником Гейнером из Вроцлава, на которого я необыкновенно похож. Этот человек был с ним в армии во время Первой мировой. Вечером снова на специальной операции (в этот день из концлагеря Вестерборк из Голландии прибыли эшелон с 893 евреями, 107 человек были оставлены в лагере, остальные умерщвлены в газовых камерах – прим. автора).

10 сентября 1942

Вечером был на специальной операции (эшелон с евреями из концлагеря Малин в Бельгии – прим. автора).

17 сентября 1942

Заказал в Берлине универсальный плащ. К заказу приложил ордер на защитный плащ. Вместе с доктором Мейером был сегодня в женском лагере.

20 сентября 1942

Сегодня после обеда с 3 до 6 часов слушал концерт капеллы узников, была великолепная солнечная погода; капельмейстер является дирижером государственной варшавской оперы. 80 музыкантов. На обед была свинина, вечером жареный линь.

23 сентября 1942

Сегодня ночью принимал участие в дух специальных операциях (эшелоны с евреями, прибывшие из Словакии и Франции; как обычно, большая часть узников погибла в этот же день в газовых камерах – прим. автора). Вечером в 8 часов ужин вместе с обергруппенфюрером Полем в офицерском казино, праздничное меню. Был подана жареная щука, кофе, хорошее пиво и бутерброды.

27 сентября 1942

Сегодня после обеда, с 16 до 20 часов товарищеская встреча в клубе с ужином, бесплатным пивом и курением. Речь коменданта Гесса, музыкальные и театральные выступления.

30 сентября 1942

Сегодня ночью присутствовал при специальной операции. Узнал, что при лагере находится 6720 га полевых культур и 112 га занято прудами рыбного хозяйства.

3 октября 1942

Сегодня закрепил абсолютно свежий материал из человеческой печени, селезенки и поджелудочной железы, к тому же заспиртовал вшей, взятых у больных сыпным тифом».

«Возлюби ближнего своего», — говорит нам Библия. Некоторые воспринимают эти слова буквально и начинают усиленно любить своих близких… на обед и на ужин. Кэтрин Найт — первая женщина в истории Австралии, которой вынесли страшный приговор: пожизненное заключение без права освобождения. HistoryTime не рекомендует эту статью к просмотру беременным женщинам, детям и впечатлительным людям.

Если вы решительно нажали «читать далее», милости просим к нашему столу. Кстати, если вы вдруг сейчас что-то едите, лучше отложите в сторону свою «вкусняшку». Нет, серьезно. И не говорите потом, что мы вас не предупреждали!

Кэтрин с сожителем

В октябре 2001-го года миролюбивая Австралия буквально взорвалась сенсационной новостью: в пылу ссоры женщина 37 раз ударила ножом своего сожителя. Мало того, убедившись, что мужчина мертв, убийца еще и особым образом надругалась над телом бывшего возлюбленного. Она расчленила тело и… впрочем, не будем раскрывать все карты сразу.

Эту женщину звали Кэтрин Найт. Она принадлежала к крепкому среднему классу: работала на скотобойне, воспитывала детей своего сожителя, Джона. Женственность и мягкость явно не были фишкой Кэтрин: своей брутальностью она поражала даже видавших виды мужчин. К примеру, на глазах бывшего бойфренда Найт перерезала горло восьмимесячному щенку. Еще одному своему мужчине Кэтрин выбила зубы за то, что тот позволил себе скабрезную шутку.

Вернемся к тому злополучному октябрю. За несколько дней до убийства Джон заявил Кэтрин, что больше не любит ее, а потому предлагает ей расстаться мирно, без ссор. Мужчина попросил бывшую возлюбленную как можно скорее найти себе отдельное жилье (пара жила в доме Джона и его детей). Найт была возмущена: живешь с человеком шесть лет, воспитываешь его отпрысков, ведешь хозяйство — и тут такое! Она мило улыбнулась и решила отомстить…

Вечером женщина…

Любовь может толкнуть человека на совершение самых безумных поступков. Кто-то прыгает с парашютом, чтобы доказать второй половинке свои чувства, кто-то взбирается по водосточной трубе с букетом в зубах. А кто-то не хочет отпускать объект своей любви настолько, что… убивает его. О деле самой жестокой женщины Австралии сегодня расскажет HistoryTime.

Вернемся к тому злополучному октябрю. За несколько дней до убийства Джон заявил Кэтрин, что больше не любит ее, а потому предлагает ей расстаться мирно, без ссор. Мужчина попросил бывшую возлюбленную как можно скорее найти себе отдельное жилье (пара жила в доме Джона и его детей). Найт была возмущена: живешь с человеком шесть лет, воспитываешь его отпрысков, ведешь хозяйство — и тут такое! Она мило улыбнулась и решила отомстить.

Вечером следующего дня женщина решила соблазнить бывшего любовника. Ей это удалось, пара занялась «прощальным» сексом. Когда все закончилось, Джон повернулся к Найт спиной и потянулся за сигаретами. Тут-то маньячка и напала на него. Она выхватила припасенный под подушкой нож поразительных размеров и нанесла любовнику сразу 37 ножевых ранений.

На этом Кэтрин не успокоилась. Она профессионально освежевала и разделала труп сожителя. После убийца отнесла его останки на кухню и принялась за готовку. Детей убитого ждал шикарный ужин. Голова любимого папочки, тушенная с овощами, «аппетитно» устроилась в огромном котле на подушке из риса, а довершала композицию гора великолепно прожаренных бифштексов из, пардон, филейной части бывшего сожителя. Все это мясное великолепие Кэтрин «приправила» циничными записками. На украшенной вензелями бумажке женщина написала послание детям, мол, отведайте-ка жаркое из своего папаши, маленькие уродцы. Кожу убитого преступница повесила на крючок на двери… Это и обнаружили шокированные следователи, прибывшие на место преступления.

Полиция поймала убийцу с поличным. Когда стражи порядка ворвались в дом, Кэтрин мирно похрапывала в спальне, прямо на окровавленных простынях. Рядом с ней на полу лежала тарелка с недоеденным блюдом из мяса Джона.

Женщина даже не сопротивлялась, когда полицейские заковали ее в наручники и увезли в участок. После, на суде, она призналась, что не успела приготовить главное блюдо. Кэтрин уточнила, что мечтала скормить запеченный пенис Джона его сыну-подростку…

В настоящий момент Кэтрин Найт содержится в одной из тюрьм Австралии в камере-«одиночке». Она — первая женщина континента, которой назначили пожизненное заключение без права досрочного освобождения. На ее деле стоит пометка «особо опасна».

Секс и ислам — вещи, казалось бы, почти несовместимые. Странно представлять себе бесчинства, происходящие за дверями мусульманской спальни. HistoryTime предлагает вам отбросить стеснение и хотя бы одним глазком взглянуть на интимную жизнь сторонников ислама.

Шариат четко очерчивает границы, за которые ни в коем случае не должны заходить помыслы каждого истинного муслима. Этот свод правил в целом строго регулирует жизнь последователей ислама, но самое большое количество запретов приходится именно на сексуальную сторону. Даже мелкие прегрешения в этой сфере могут караться крайне сурово: от изгнания из общества до смертной казни.

Просто так «поматросить» кого-нибудь вам не удастся, за это последует страшное наказание. Сексуальные отношения запрещены вне брака. Интересно то, насколько могут разниться наказания для мужчин: если до этого грехопадения вы никогда не были в браке, максимум, что вас ждет – наказание на глазах толпы или изгнание. А вот если супружество было, можете не рассчитывать на помилование. Вам вполне могут отрубить голову.

Первая брачная ночь тоже имеет свой колорит. Оставшись наедине с женой, новоиспеченный муж должен накормить ее сладостями (медом) и напоить разрешенными напитками (молоком). Непосредственно перед соитием он обязан положить своей жене руку на лоб и произнести молитву:

О Аллах! Воистину, я прошу у Тебя от неё добра и всего доброго, чем Ты её одарил! И прибегаю к Тебе от её зла и от всего злого, чем Ты её наделил.

После секса муж и жена обязаны совершить намаз.

Первая брачная ночь у мусульман

Шариат предписывает мужу заниматься сексом со своей женой минимум раз в четыре месяца (хорошо, что не максимум!). Иначе – грех и неминуемое наказание. Приятным бонусом для всех женщин станет новость о том, что традиции ислама настаивают на том, что удовольствие должны получить оба партнера, а не только мужчина. Считается, что если женщина не получила оргазм, то вскоре она может остыть к своему супругу – за это ислам по головке тоже не гладит.

Ну, в общем, вы поняли: в любой непонятной ситуации – «голову с пле-е-еч!».

Полностью запрещены все виды секса, кроме традиционного и орального. Если с первым все понятно, то разрешение на оральный секс вызывает вопрос: как так консервативные муслимы, которым даже во время испражнения запрещено касаться своих срамных мест, не высказывают ничего против такого «богомерзкого дела»? А дело все в человеческой хитрости: в Коране попросту не сказано ни слова об оральном сексе – ни о его запрете, ни о разрешении на него.  Принцип «что не запрещено, то разрешено» здесь показывает себя во всей красе.

Ислам не против любых поз для сношения, главное, чтобы она не была предназначена для анального секса. «Заднеприводность» муслимы не терпят в любом проявлении – и в гомо-, и в гетеросексуальном. Анальный секс считается до такой степени запретным, что в случае, если муж потребует его у жены, она имеет право подать на развод сама.

В целом, ислам достаточно… обыденно воспринимает секс:

Ваши жёны являются пашней для вас. Приходите на вашу пашню когда и как пожелаете.

Мусульмане воспринимают эту фразу по-своему. В ней они видят разрешение «засевать поле» зерном с любой стороны — и орально, и анально.

Ислам очень двусмысленно относится к мастурбации. Считается, что если мужчине нужно просто сбросить сексуальное напряжение – то это нормально, а если ему, пардон, попросту нечем руки занять, то это, однозначно, грех. Очень удобно, всегда можно сослаться.

По мнению исламских богословов, соблюдение следующих рекомендаций позволит прекратить мастурбировать. Если проблема стоит крайне остро, записывайте:

• соблюдение поста
• умеренность в еде и питье
• сторонение от всего возбуждающего
• дружба с хорошими и праведными людьми
• уделение большего количества времени молитвам и другим актам поклонения
• занятие каким-нибудь делом, которое будет отвлекать от мыслей о сексе

Как видно, и в сексе исламисты являются достаточно аскетичными. Правильно это или нет — решать каждому.

Сексуальных ритуалов на нашей планете огромное множество, и у всех народов они разные. Для кого-то это считается нормой жизни, а кого-то эти ритуалы шокируют.

1. Жители Тромбианских островов во время сексуальных игр обгрызают друг у друга ресницы.

2. Корейцы, чтобы усилить возбуждение мужчины, колют иголкой в корень его полового члена.

3. В племени Панапе, которое находится в Микронезии, женщин стимулируют при помощи большого жалящего муравья. Этих муравьев предварительно собирают в банку и во время сексуальных ласк высаживают женщине на клитор. В некоторых африканских племенах таких же жалящих муравьев во время прелюдии высаживают на ягодицы, которые после укусов превращаются в одну сплошную эрогенную зону.

4. В племени Сиронио, которое находится в Восточной Боливии, перед сексом мужчина и женщина очищают друг друга от вшей, блох и клещей. А чтобы сильнее возбудиться, влюбленные их съедают. Считалось, что эти навыки остались от обезьян. Но после проведения исследования выяснилось, что вши, которые обитают в той местности, обладают ярко выраженным возбуждающим эффектом, благодаря чему жители этого племени могут заниматься сексом более 6 часов ежедневно.

5. Жители Зимбабве обожают очень сухой секс. Женщины перед сексом натирают свои половые органы специальными травами, создающими сухость.

Дефлорация в разных странах мира:

1. В исламских странах (Саудовская Аравия, Египет, Кувейт) существует ритуал дефлорации, по которому девственную плеву невесты разрывают пальцем правой руки, обмотанным белой тканью. Окрашенную в красный цвет ткань показывают всем гостям свадебного торжества. В тот же момент невеста последний раз показывает свое лицо, а после надевает паранджу.

2. Девственниц племени экваториальной Африки направляют в джунгли, чтобы девственности ее лишил самец гориллы. Если девушка не сможет привлечь гориллу, то ее никто не захочет взять в жены, считая, что даже горилле она не понравилась. А вот если самец гориллы изнасиловал и нанес большое количество увечий девушке, то это считается хорошим знаком, и она без труда найдет себе мужа.

3. В племени Закаев, на острове Суматра, дефлорацией невесты занимается отец, которому помогают дяди невесты, все братья матери и отца, независимо от их возраста.

4. Маленьким девочкам некоторых племен Африки зашивали влагалище, а раскрывали только перед свадьбой на совете старейшин.

5. В Папуа-Новой Гвинее девственности девушки лишаются верховным жрецом. Делает он это деревянным ножом, после ее тестируют двое мужчин. Только после такого ритуала она потом может выйти замуж.

Люди – удивительные создания. Стоит только раздвинуть шторки своих представлений о привычной нам цивилизации и, хотя бы украдкой, заглянуть в жизнь других народностей, абсолютно на нас непохожих, как челюсть стремительно падает вниз. Когда мы наткнулись на материалы о племени мурси, то наши челюсти еще долго болтались где-то примерно в области щиколоток. Но мы взяли себя в руки, подобрали свою нижнюю часть лица и быстренько засели за написание статьи.

Местная красотка

Племя мурси, в общем-то, очень похоже и на другие африканские племена, но их главной гордостью является оригинальность их женщин. Конечно, для них это стало уже обыденностью, однако для нас это что-то трудно понимаемое. В то время как у нас падает челюсть, у женщин из племени мурси падает губа, причем почти что в самом прямом смысле.

Когда девочка достигает 12-13 летнего возраста, в ее жизни появляется новый верный товарищ – небольшой колышек, который вставляют в нижнюю губу. Затем колышек заменяется пробкой, и, в конце концов, в губу вставляется деревянная тарелка. Чтобы было возможно таскать в нижней губе такую тяжелую махину, приходилось лишать невесту двух передних зубов на нижней челюсти. Конечно, процесс приема пищи заметно усложнялся. Но, как говорится, то, что не убивает, делает нас сильнее. Человек привыкает ко всему.

Несмотря на все неудобства, болезненные ощущения и прочие сюрпризы, которые может преподнести столь необычная традиция, мало кто из женщин отказываются от этой процедуры, хотя это в их воли. Замужество – вот где собака зарыта. Появление деревянного диска в губе – намек на то, что девушка готова к замужеству. Без этого знака ее и за женщину-то считать не станут. Женщина с нормальными губами обрекает себя на участь старой девы.

Чем больше окружность диска, тем более желанна и красива невеста,  а это значит, что она становится лакомым кусочком для самых богатых представителей этого племени. После того, как девушка удачно (или неудачно) выходит замуж, деревянный драндулет заменяется глиняным.

Женщины из племени мурси не всегда ходят с огромным глиняным диском, свисающим из кожаной петли, в которую превращается их нижняя губа. Они должны это делать в том случае, если уже находятся замужем и, выходя в люди, показывают таким образом, что они — женщины серьезные, занятые и при муже. А вот если замужняя дама оказывается не слишком довольна семейной жизнью, то, разорвав брачные узы с мужем, она со спокойной душой вынимает глиняную тарелку из своей губы и вольна выходить в таком виде и в пир, и в мир, и в добрые люди. Болтающаяся огромная растянутая губа обозначает, что женщина вновь стала завидной невестой.

Человеческие губы, отнюдь, не резиновые. При таких манипуляциях нередки бывают разрывы, трещины и прочие физические неприятности. Тогда больные места смазывают специальными лечебными мазями, которые ускоряют заживление. На месте бывшей производственной травмы вырастают еще более прочные волокна и соединительная ткань.

Если современные русские и американские девушки желают найти себе мужа при деньгах, то они часто ищут путь к такому мужчине через медицинский кабинет, в котором им могут временно увеличить губы или же вставить туда импланты навечно. Видимо, мурсианские женщины следуют той же логике и стараются привлечь к себе мужа побогаче не менее неестественными способами. Но здесь все гораздо масштабнее. Эти смелые дамы не останавливаются на украшении нижней губы и добираются до верхней. И вот, с двумя гигантскими дисками в обеих губах они теперь имеют право претендовать на звание мисс Мурси.

В настоящее время такой обычай считается главным элементом женской красоты и верхушкой эстетического идеала. Но так было не всегда. Есть гипотеза о том, что такой обычай изначально был придуман, как настоятельно рекомендуемый способ уродства женщины для того, чтобы их не превратили в рабынь.

Ношение такого украшения ко многому обязывает. Например, кардинально меняется мимика женщины (еще бы). Она не может нормально есть, улыбаться и вообще свободно шевелить мышцами лица. Говорить ей становится тоже достаточно проблематично, хотя, возможно, мурсианским мужчинам только этого и надо.

Китай издавна славится мастерами кунг-фу. Различные стили боевых искусств, развиваясь, породили множество видов оружия разных форм и размеров. И пока современные мастера яростно пытаются выяснить, чье кунг-фу круче, наша редакция немного расширит ваши представления об удивительном оружии древнего Китая.

Злой дворник-император

Многие слышали про нунчаки. Но далеко не все знают, что их прародителем был любимый  посох основателя династии Сун. Император очень расстроился, что его боевой товарищ сломался и приказал местному умельцу его починить. Тот, не долго думая, соединил посох железной цепью. Так и появился первый боевой цеп, который император назвал метлой, тонко намекая на участь врагов династии. Позднее другие оружейники решили соединить железной цепью две короткие палки одинаковой длины, создав привычные и известные нам по фильмам Брюса Ли нунчаки.

Made in china

В Китае ножом называют любой однолезвийный клинок. Отсюда вытекают забавные для европейца курьезы. Возьмем, к примеру, «гуань-дао». Это нож величайшего полководца времен Троецарствия. Командующий так искусно владел этим оружием, что этого человека сравнивали, ни много ни мало, с богом войны. Собственно «гуань-дао» и переводится как «нож Гуаня». Вот только есть одно но. В то время, как клинок этого «ножа» составляет всего 40 см, рукоять имеет все метра полтора. Такой себе ножичек-копьецо. В китайской классификации оружия гуань-дао и ему подобные, проходят в разряде больших ножей.

Говоря об оружии Китая, нельзя не упомянуть самые интересные стереотипы, связанные с этой страной. Всем известен педантичный и последовательный нрав китайцев. Вот и некоторое их оружие тоже переняло эти черты. Направленное лишь на убийство, оно прошло сквозь горнило времени, представ перед нами во всем своем великолепии.

Швейцарский нож по-китайски

Различные стили боевых искусств в древнем Китае зарождались один за другим. Они поглощали друг друга, создавая что-то совершенно новое, более совершенное, чем прежде. Помните, что главный вопрос большинства мастеров звучал как «чье кунг-фу сильнее»? Мастера-оружейники тоже заразились идеей создать лучшее оружие. Так и появился шуангоу. Это необычный и даже странный клинок, который поистине заслужил

звание универсального. Более того, владение этим мечом до сих пор изучают во многих школах ушу.

В чем же особенность данного оружия? Во-первых, это крюк на конце клинка.
Во-вторых, к рукояти присоединен серповидный клинок кастетного типа. И в-третьих, навершие рукояти украшено лезвием кинжала.

Заточка этого оружия также сильно отличалась от заточки его собратьев. Затачивалась передняя часть клинка, вогнутая часть «гарды», навершие рукояти и внешняя сторона крюка. Когда внутренняя сторона крюка не была заточена, можно было взять меч за эту часть и наносить удары гардой, словно топором.

Рука помощи

Чжуа. Странное слово, не правда ли? Особенно для русскоговорящего народа. Но сколько страха и боли испытывал тот, кто видел, как к телу несется этот загадочный предмет! В переводе слово «чжуа» — «раздирать когтями». Достаточно прозаично. Особенно учитывая то, что это оружие выглядит как человеческая рука с большими когтями, прикрученная к длинному древку.
Мастеров этого оружия в древнем Китае многие недолюбливали, ведь его главным предназначением было терзать врагов. Не даровать священную смерть, а издеваться и пытать. Вырывать куски плоти, дробить кости…Это идеальный инструмент убийства, приводящий в ужас любого противника и конного и пешего.

Серия сообщений "ЭТО ИНТЕРЕСНО":
Часть 1 - «Спасите наши души!»
Часть 2 - Тайна Декларации независимости
...
Часть 24 - Кем на самом деле была Мурка, героиня "блатной" песни?
Часть 25 - Жен продавали на аукционе
Часть 26 - Необычное оружие мира: Китай
Часть 27 - Откуда взялась Вифлеемская звезда?
Часть 28 - История трубки в России
...
Часть 37 - Изменение представлений о Тайной вечере
Часть 38 - КТО ПРИДУМАЛ ПАЗЛЫ?
Часть 39 - Укрощение огня: история шведской спички

Теодора Банди всегда слыл отличным парнем. Интеллигентный и обходительный сосед, улыбчивый скромняга с высоким IQ, надежный коллега — девушки отрывают таких с руками и ногами! Страшная правда повергла в шок знакомых и друзей Теда: на самом деле мужчина был изощренным убийцей. На его счету более сотни жертв, а их головы он коллекционировал как сувениры…

Теодор Банди родился 24-го ноября 1946-го года в крохотном городке Бирлингстоне, в штате Вермонт. Его матери, Луизе Коуэлл, тогда было всего 19 лет. Она была вынуждена воспитывать сына одна, ведь нерадивый папаша перестал отвечать на звонки сразу же после новости о беременности. До четырех лет малыш ютился с мамой в маленькой комнатке самого дешевого района города. Вскоре Луиза решила начать жизнь заново. Она собрала все свое нехитрое имущество и отправилась в Сиэтл. Там женщина познакомилась с Джоном Банди и по уши влюбилась. Чувство оказалось взаимным: Банди предложил девушке выйти за него замуж и усыновил ребенка.

«Выпускная» фотография Теда Банди

Тед рос совершенно обычным американским мальчиком. Никаких ужасов, которыми часто сопровождается детство маньяков, не было. Он хорошо учился в школе, отдыхал в лагерях для бойскаутов. В 16 лет обзавелся девушкой и вообще слыл отличным парнем.

Закончив школу, молодой человек решил стать юристом. Он поступил в университет Сиэтла, но вскоре перевелся в Вашингтон, чтобы получить больше знаний. Там Тед учился до 1967-го года, но потом разочаровался в профессии. Бросив обучение, юноша решил посещать курсы китайского языка в Стэнфордском университете. Однако и здесь Теодор не проучился долго. В 1969 году он без видимой причины бросил учебу и уехал в Филадельфию.

В Филадельфии Банди снова решил взяться за юриспруденцию, но вдобавок начал посещать курсы по психологии. Преподаватели отмечали, что молодой человек имеет чрезвычайные способности в этой области. Получив диплом, Тед вернулся в Сиэтл и устроился в центр помощи жертвам насилия.

Банди производил впечатление надежного человека. Он был обходительным, обаятельным, умным. Кроме того, Тед отлично шутил и умело пародировал коллег и друзей. Эти свои качества он и использовал для совершения преступлений.

Коллеги называли Теда Банди отличным парнем, на которого можно положиться. Но никто и подумать не мог, что в голове этого «отличного парня» засела одна мысль: никто никогда не узнает о твоих преступлениях, ведь в США так легко затеряться…

Газеты Сиэтла взорвались сенсационной новостью 31-го января 1974-го года. В общежитии местного университета была зверски убита 21-летняя студентка Линда Энн Хилли. Ее истерзанное тело обнаружила соседка.

Теодора Банди обожали родственники и друзья. Однако внешняя привлекательность оказалась лишь иллюзией. Доброжелательный компанейский парень оказался одним из самых жестоких маньяков за всю историю США.

Газеты Сиэтла взорвались сенсационной новостью 31-го января 1974-го года. В общежитии местного университета была зверски убита 21-летняя студентка Линда Энн Хилли. Ее истерзанное тело обнаружила соседка. Несчастную девушку изнасиловали и зарезали в собственной постели, подушка была буквально пропитана кровью.

Через полтора месяца была убита еще одна студентка, Дина Менсон. Девушка отправилась на концерт и не вернулась. Еще через месяц исчезла восемнадцатилетняя Сьюзен Ренкорт. После были признаны пропавшими без вести еще трое студенток.

Седьмой жертвой маньяка стала Джанис Орр. 14-го июля девушка загорала на пляже. Очевидцы рассказывали, что к эффектной Джанис подошел юноша с перевязанной рукой и попросил помочь. Студентка не смогла отказать пострадавшему. Больше ее никто не видел. В этот же день пропала Денайс Несланд. Тела девушек обнаружили только спустя два месяца. Обе были жестоко изнасилованы…

В городе заговорили об опасном серийном убийце, который насилует молодых студенток. Пытаясь избежать преследования, Банди уволился с работы, собрал вещи и экстренно переехал в штат Юта. Однако и там маньяк не смог отказать себе в «удовольствии» убивать красавиц.

Доказанные жертвы Теодора Банди

Банди замучил трех девушек: каждую из них убийца жестоко избил, изнасиловал и в итоге… отрезал головы. Удалось спастись только одной студентке, ее звали Кэрол Смит. Она смогла выпрыгнуть из машины, в которую ее затащил Теодор, представившийся полицейским.

И снова Банди пришлось менять место жительства. Теперь маньяк «посетил» штат Колорадо. Там он обзавелся невестой, но убийства все равно не бросил. Девушка не раз сообщала в полицию, что ее жених может быть замешан в убийствах, но полицейские не обратили внимание на эти слова.

Вскоре девушка поняла, что ждать помощи ей неоткуда, а потому в один день собрала вещи и переехала, не сказав ничего жениху. После такого предательства у Банди буквально «сорвало крышу». Он начал «гастролировать» по стране и убивать красивых девушек в разных штатах. Убийцу ловила полиция, но он сбегал — и вот уже в следующем штате обнаруживали труп искалеченной девушки…

15 января 1977-го года стало самым кровавым днем в «карьере» маньяка. Вооружившись дубинкой, Банди пробрался в женское общежитие города Таллахаси. Изверг бродил по комнатам и оглушал девушек, насиловал каждую, а потом расчленял. Однако даже не это преступление стало самым жестоким… 9-го февраля Банди похитил десятилетнюю Кимберли Лич. Убийца надругался над ней: искусал, изнасиловал, изрезал тело ножом, а потом бросил его свиньям.

Справедливость все-таки восторжествовала: Банди вскоре поймали. Следствие выяснило, что отпечатки зубов, найденные на теле девочки, полностью совпадают со слепком подозреваемого. На допросе мужчина признался, что убил больше сотни красавиц по всей стране. Банди так и не ответил, зачем он это делал.

24-го января 1989-го года, в 7:16, Теодор Банди был казнен на электрическом стуле.

С момента гибели Виктора Цоя прошло уже почти тридцать лет, но его фанаты до сих пор не могут пережить утрату. Певца девяностых принято почти канонизировать, но мало кто знает, что у Цоя было немало своеобразных привычек и слабостей… О них сегодня и расскажет HistoryTime.

Многие современные певцы пытаются копировать мимику и характерные движения Виктора Цоя. Но мало кто знает, что певец был далеко не «первоисточником» подобного поведения на сцене. Все дело в том, что Цой безумно фанател по Брюсу Ли. Он мог сутками пересматривать фильмы с участием этого актера, постоянно цитировал своего кумира и… подражал движениям, позам и выражениям лица Брюса. Так что сурово насупленные брови и поджатые губы — не авторский знак Цоя.

Слева — Виктор Цой, справа — Брюс Ли

Еще одним интересным фактом о певце является то, что легенда 90-х… боялся крови. Причем панически. Увидев капельку крови, Цой сначала бледнел, потом краснел, затем снова бледнел и едва ли не лишался сознания. Кстати, по этой же причине он пытался избегать красного цвета, который ассоциативно напоминал певцу о его фобии.

Все знают, что если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. Эта фраза Цоя — не просто образ, созданный специально для песни. Более того — можно было бы назвать ее жизненной философией артиста. Все дело в том, что Виктор был заядлым курильщиком. В интервью он признавался, что баловаться с сигаретами начал в 18 лет, но друзья певца говорили, что гораздо раньше.

СМИ, кстати, частенько приписывали певцу пристрастие к алкоголю и наркотикам, но на самом деле ничего такого в реальности не было.

Даже относительно недавняя история продолжает пестреть белыми пятнами. О некоторых вещах историки узнают лишь спустя десятилетия, собирая информацию буквально по крупицам.

Оказалось, что среди жертв нацизма до сих пор есть категория людей, которую не восстановили в правах! Речь идет о работницах так называемых специальных учреждений — борделей при концлагерях.

Выяснилось, что публичные дома времен Второй мировой войны обслуживали не только солдатов вермахта, но также и узников концлагерей. Таким образом нацисты поощряли заключенных за примерное поведение и хорошую работу.

Как «обслуживали» заключенных?

Этот вид стимулирования был введен в конце 1942 года указом рейхсфюрера СС Гиммлера. Поскольку узники концлагерей привлекались к различным работам, а среди них попадались настоящие мастера своего дела, руководство концлагерей старалось уберечь их и даже платило некоторым небольшое денежное жалование.

Заключенные могли потратить деньги на еду, сигареты или на посещение борделя. 15 минут со жрицей любви стоили 2 марки (для сравнения: пачка сигарет стоила 3 марки). Правда, эти привилегии не распространялись на евреев.

В бордель нельзя было прийти, когда вздумается. Сперва нужно было написать прошение, и лишь затем руководство концлагеря могло дать разрешение на посещение специального учреждения в строго отведенное время.

Разводящий выкрикивал номер заключенного и номер комнаты, которую тот должен был занять. На всё про всё отводилось не более четверти часа, а само посещение борделя было возможно лишь с 19 до 22 часов. Дверь каждой комнаты была оборудована глазком, а сам процесс разрешали проводить только в миссионерской позе.

Кто «обслуживал» заключенных?

Что касается женщин, то их в общей сложности было около двухсот на десять специальных учреждений, обслуживающих лагеря Бухенвальд, Дахау, Заксенхаузен и Аушвиц.

Если для работы в военных борделях были мобилизованы настоящие проститутки, то для обслуживания заключенных выбирались женщины из концлагерей Равенсбрюка и Аушвиц-Биркенау.

Для этой цели отбирались женщины 17–35 лет. Многие из них были арестованы за антисоциальное поведение и за уклонение от рабочей повинности, но были и те, кто добровольно согласился на это неприличное занятие. Дело в том, что для узниц лагерей это был едва ли не единственный способ выжить! Перед тем как отправить женщин «на работу» их даже откармливали в течение 10 дней.

Руководство концлагерей боялось вспышки венерических заболеваний, поэтому все работницы борделей проходили регулярное медицинское обследование. А вот с беременностью дело обстояло гораздо проще. Большинство женщин были настолько измождены, что у них угасала детородная функция. А если же какая-та жрица любви всё же беременела, ее отправляли обратно в концлагерь, где делали аборт.

После свержения нацизма, о работницах специальных учреждений попросту забыли, ведь формально они не считались заключенными концлагерей. Из-за стыда большинство женщин молчало о своем прошлом, так что ни одна из секс-рабынь не получила возмещения ущерба….

Лишь теперь изучением темного прошлого занялся историк Роберт Зоммер, благодаря которому эта информация выплыла на свет. Если тебя возмутили события тех лет, раздели свои чувства с друзьями.

Сексуальные запреты и разрешения – одна из любимейших тем всех времен. Во все периоды истории человечества священнослужители и мыслители извели тонны глины, километры бумаги, чтобы объяснить неразумному люду, как, где и с кем. А в темные Средние века лейтмотив половых запретов был чуть ли не главным. Хотите просвещения по-средневековски? Тогда читайте дальше.

Церковь предписывала жене во время полового акта с супругом вести себя тихо и спокойно, не издавать никаких звуков, даже лишний раз не шевелиться. Стоит ли говорить о том, что ночные рубашки снимать во время сего «постыдного процесса» было запрещено?

До сих пор гуляет легенда о том, что однажды муж, вернувшийся ночью с охоты домой, отправился в спальню жены, исполнять, так сказать, супружеский свой долг. Он не заметил ничего необычного: благоверная была спокойна и тиха, как обычно. И лишь наутро обнаружилось, что супруга мертва, причем умерла она еще до прихода мужа. Эта история дошла до ушей самого Папы Римского, после чего понтифик все-таки издал указ, разрешающий женщинам изредка подавать признаки жизни во время соития.

Церковь вообще очень жестко контролировала все «нижепоясные» действия народа. Все виды секса, кроме самого традиционного, обзывались блудом. А блуд, как нам известно, из старых учебников истории, наказывался весьма строго – отлучением от церкви и даже смертной казнью.

Но Средневековье не было бы таким двусмысленным, если те же самые контролеры-священники не интересовались в крайней степени интимной стороной жизни человека. Подзуживаемые интересом к постельной жизни мирян, они исписали километры бумаги, в мельчайших подробностях описывая сексуальные опыты народа.

Так, например, именно из этих трудов мы узнали обо всех таинствах куртуазной любви. Церковь утверждала, что любовь и секс – вещи, не пересекающиеся ни в одной плоскости. Разделяя эти два понятия, она разрешала демонстрировать любовную заинтересованность, при этом совершенно табуировала заинтересованность сексуальную. Куртуазная любовь – это взаимная заинтересованность между рыцарем (конечно, весьма благородным) и прекрасной дамой (конечно, недоступной). Причем даме не возбранялось быть замужем за кем-то иным, самое главное – открыто не демонстрировать ответных чувств к рыцарю. Но вот легкие намеки делать было можно. Какая, однако, целомудренность.

Но слишком утопической кажется мысль о том, что лишь истинная вера удерживала мужчин «в рамках» собственных штанов. Конечно, нельзя отрицать и примесь корыстного. Верность супругов друг другу была единственным гарантом того, что дети дворянина действительно от него. История знает случай, связанный с французским королем Филиппом. Истово следящий за чистотой крови, король уличил трех своих дочерей в связях с собственными же вассалами. Несмотря на отцовские чувства, он хладнокровно заточил двоих из них в монастыри, а третью собственноручно убил. Придворных, которые совратили дочерей, казнили прилюдно.

Забавна градация «грешности» сексуальных поз в Средневековье. Так, теологи того времени полагали, что по греховности позы выстраиваются в таком порядке:

1. Миссионерская
2. На боку
3. Сидя
4. Стоя
5. Сзади

Официальная церковь не отрицала лишь первую, миссионерскую, позу. И то, думается нам, дай им волю, запретили бы и эту. Но заниматься сексом надо было хоть как-то, поэтому, видимо, богоугодной признали только бы ее. Все остальные позиции считались «морально сомнительными», но религией осуждались достаточно мягко. Скорее всего, причина подобной терпимости скрывается в том, что знать, с каждым днем все сильнее и сильнее жиревшая на беспрерывных пирах, просто физически не могла заниматься сексом в позе, угодной богу.

А вот с гомосексуализмом ответ был один: содомии – бой! Ну да, а как же тогда выживали монахи в монастырях? Видимо, и тогда действовал вечный принцип «не пойман – не вор». Ведь в XII-XIII-м веках педерасты массово жглись на святых кострах.  Нетерпимая церковь пачками вешала одну половину содомитов, а вторую морила голодом и пытала самыми изощренными способами. Все эти действия совершались под предлогом изгнания демонов и искупления грехов. Интересно, никто не думал, что с точки зрения христианства то, что совершала церковь было еще большим грехом, чем мужеложство?

Ричард Львиное сердце

В «голубизне» уличили знаменитого короля Ричарда I, которого мы знаем под звучным прозвищем «Львиное сердце». Причем не просто в содомии, а еще и в инцесте – поговаривали, что на момент встречи с будущей женой он предавался весьма недвусмысленным удовольствиям с собственным братом. А во время визитов во Францию «ел с одной тарелки» с королем Филиппом II, с которым «спал в одной постели и имел страстную любовь».

Как это иронично: простому люду нельзя, а королю, получается, можно?

Удивительно, что время «чистой и непорочной Европы» — это время процветания… проституции. Да-да, первая древнейшая широко развернулась именно во времена Средневековья. Господа священнослужители совсем не запрещали жриц любви. Более того – проституция была честной профессией. За нее не казнили, не упекали в монастырь – ничего. По сути, своим молчанием церковь одобряла проституток.

Сексуальные товарно-денежные отношения были не просто приемлемыми, их считали путем предотвращения супружеской неверности. Кроме того, это был законный способ избавить жену от «грязи» половых отношений. Фома Аквинский писал в одном из своих трудов:

Если мы запретим женщинам торговать своим телом, похоть выплеснется в наши города и разрушит общество.

При допустимости проституции церковь не давала официального разрешения на контрацепцию. Считалось, что «защищенный секс» — это неестественный процесс, ведь половые отношения задуманы богом для зачатия и рождения детей.

Двусмысленность понятий, неопределенность и даже противоречивость действий – вот она, средневековая Европа. Хотя, возможно, время было такое темное, а оттого и люди не могли определиться в собственных предпочтениях.

Все мы читали произведения Ганса Христиана Андерсена, но много ли мы знаем о нем самом? Биография самого известного в мире сказочника окутана тайнами и легендами, но с ними знакомы весьма немногие. Между тем, привычки, слабости и в особенности страхи писателя крайне интересны и заслуживают самого пристального внимания. HistoryTime восполняет пробелы и знакомит читателей с необычной историей жизни датского сказочника.

Будущий всемирно известный литератор появился на свет на маленьком островке, принадлежащем Дании. Дедушка Ганса был известен всему городу: он вырезал из разных пород дерева необычные статуэтки в виде мифических существ, поэтому в некоторой степени деда писателя тоже можно было назвать сказочником. Правда, слава талантливого резчика была весьма своеобразной. Горожане называли его ненормальным и обходили стороной. Однако увлечение дедушки оказало существенное влияние на мировоззрение внука. Ганс с раннего детства был окружен атмосферой волшебной сказки и, возможно, именно поэтому увлекся литературным трудом. Впрочем не стоит считать, что Андерсен днями и ночами корпел над книгами. В школе он учился из рук вон плохо, и это дало свои плоды: даже в поздних произведениях сказочника можно встретить массу орфографических и пунктуационных ошибок.

Многие датчане искренне верят, что их почитаемый сказочник был потомков древних скандинавских королей. Их даже не смущает, что фамилии, оканчивающиеся на «-сен», свидетельствуют об отнюдь не благородном происхождении семьи. Почему же возникла такая легенда? Дело в том, что широко известно, будто лучшим другом юного Ганса был датский принц Фритс — будущий король Фредерик VII. Сам Андерсен признавался, что наследник престола был его главным товарищем по играм и беседам: с мальчиками из бедных семей Ганс не общался вовсе. Более того, Андерсен был единственным человеком, не принадлежащим к королевской семье, кому разрешили попрощаться с Фредериком VII после его кончины.

Наверняка вы заметили, что хоть Андерсена и считают одним из главных детских писателей, он отнюдь не был добрым сказочником. Практически в каждом произведении великого датчанина герои страдают, теряют близких или и вовсе погибают сами, как несчастная Русалочка. Причины создания столь мрачных сказок таятся в психическом состоянии автора: в течение всей жизни Андерсен был подвержен многочисленным фобиям.

Памятник Русалочке в Копенгагене

У писателя было столько страхов, что, наверное, проще было бы перечислить, чего Андерсен не боялся. Его страшили мысли об ограблении. Он переживал, что кто-то может нанять киллера, дабы избавиться от него. Логических объяснений этому не было: на жизнь Андерсена некому было покушаться. Однако фобия на то и фобия, чтобы мучить человека без ведомой на то причины. Также сказочник пугался при виде собак, страдал от страха грядущего сумасшествия, боялся потерять документы. Литератор обязательно имел при себе веревку: вдруг дом возгорится, и придется покидать здание через окно? На прикроватное тумбочке Андерсен всегда оставлял клочок бумаги с надписью: «На самом деле я не умер». Излишняя бережливость терзала писателя не меньше фобий: Ганс всегда впадал в уныние, если ему казалось, что какая-то вещь обошлась ему слишком дорого.

Еще одним страхом Андерсена — на сей раз вполне обоснованным — была зубная боль. Стоматологические проблемы донимали сказочника в течение всей жизни, и он даже решил, что количество зубов напрямую связано с литературным творчеством: чем больше зубов, тем лучше пишешь. Эта гипотеза кажется невероятной, но писатель настолько убедил себя в собственной странной идее, что действительно перестал творить, когда лишился последнего зуба. Врачи исправили положение и подобрали Андерсену подходящую вставную челюсть. Однако этому человеку невозможно было угодить: вскоре он начал жаловаться на боль и в искусственных зубах.

На этом список страхов великого сказочника не заканчивается. Также Андерсен боялся, что его могут отравить. Ситуация, в которой эта фобия дала о себе знать, была довольно комичной. Юные поклонники творчества писателя решили отблагодарить любимого автора и заказали для него огромную коробку потрясающих шоколадных конфет. Андерсен не принял подарок, так как испугался, что сладости приправлены ядом. Поэтому Ганс решил отправить их… своим маленьким племянницам. Конечно же, никто не пострадал: дети и не думали избавляться от любимого сказочника, а лишь хотели порадовать его.

Ганс Христиан Андерсен читает сказку детям

Личная жизнь Андерсена не была насыщенной и богатой на интимные приключения. Исследователи жизни сказочника полагают, что он был влюблен всего однажды. Его избранницей стала очаровательная девушка Дженни Лид, которая была на 14 лет младше сорокалетнего прозаика. В 1843 году в записной книжке Андерсена появилась строчка: «Я люблю». Однако отношения между ними так и не перешли грань дружеских: в письмах Дженни называла Ганса исключительно «братцем», а спустя 10 лет после начала их общения вышла замуж за начинающего пианиста. Андерсен же никогда не женился. Говорят, в пожилом возрасте он частенько захаживал в публичный дом, однако девушки, работавшие там, привлекали его исключительно как собеседницы

Говорят, что если долго всматриваться в темноту, темнота начнет всматриваться в тебя. Такой судьбой «наградил» себя поэт Серебряного века Валерий Брюсов. Вечная «пляска» с Дьяволом в конце концов свела Брюсова с ума. О разгульной жизни и сатанистских наклонностях поэта расскажет HistoryTime.

Современники находили огромное количество странностей у поэта Брюсова. К примеру, он ненавидел людей, считая себя выше недостойного плебса. Ходасевич писал:

Он не любил людей, потому что, прежде всего, не уважал их. Это, во всяком случае, было так в его зрелые годы. В юности, кажется, он любил Коневского. Неплохо относился к З.Н. Гиппиус. Больше назвать некого. Его неоднократно подчеркнутая любовь к Бальмонту вряд ли может быть названа любовью. В лучшем случае это было удивление Сальери перед Моцартом. Он любил называть Бальмонта братом. М. Волошин однажды сказал, что традиция этих братских чувств восходит к глубокой древности к самому Каину…

Однако излюбленной привычной Брюсова было наблюдение за жизнью обычных людей. Он смотрел на них так, как ученый смотрит на клетку с подопытными крысами: внимательно, но с небольшим презрением. Валерий Яковлевич частенько посещал «Кафе Грека» на Тверском бульваре. Современники вспоминали, что поэт «с полуулыбкой вслушивался в разговоры, медленно смакуя маленькими глоточками ликер, и что-то записывал на листочках».

Брюсов был исправным посетителем масонских лож. Поклонение псевдорелигии не могло не отложить отпечаток на его личность. Российские масоны Серебряного века в то время увлекались оккультизмом. На официальных и неофициальных собраниях они собирались для того, чтобы побеседовать с духами. Самым интересным собеседником был, конечно, Сатана. Современники считали, что увлечение спиритическими сеансами сильнее всего повлияли на творчество поэта. Общение с потусторонним миром загоняло Брюсова в особенное рабочее состояние. Казалось, сам Дьявол диктовал ему стихи. О чем были эти произведения? О любви к смерти. Гиппиус писала:

Прославление так называемой любовной страсти, эротика, годится во все времена. Мертвенный холод Брюсова в этой области достаточно ощутим и в стихах. Но в прозе, где труднее спрятаться, он без меры, с отчаяньем, подчеркивая «любовные» сцены, делает их почти… некрофильскими. Кстати сказать, ни у кого нет такого количества «некрофильских» стихов, как у Брюсова!

Часто поэт пытался искусственно достичь состояния потустороннего блаженства: Брюсов приучился колоть себе морфий. Летом 1911-го он на время отвлекся от этого своего «увлечения», но вскоре пристрастился к морфию с еще большей силой.

К концу жизни Брюсов стал очень подозрителен и сомневался в каждом, кто к нему приближался. В забытье он обращался к Дьяволу, призывал его и молился ему. Поэт прожил чуть более 50-ти лет и мучительно умер от воспаления легких в полном одиночестве.

Шестьсот лет назад Франция была на грани захвата. Кто бы мог подумать, что хрупкая тринадцатилетняя девочка сможет повлиять не только на ее будущее, но и переписать историю всей Европы. HistoryTime сегодня вас приглашает во Францию XV века, чтобы познакомиться с великой Жанной Д’Арк. Но так ли она велика?

6-го января 1412-го года в простой крестьянской семье случилось чудо: в канун Рождества на свет появилась девочка. Новорожденную назвали Жанной. В тринадцать лет девочке начались видения: святые Катерина и Маргарита говорили, что именно ей уготована участь стать спасительницей Франции. Они утверждали, что только ей удастся установить долгожданный мир во Франции при помощи наследника престола дофина Карла.

В то время большая часть Франции была захвачена бургундцами, могущественной группой дворян, объединившейся с англичанами, чтобы полностью захватить власть во Франции. Франция был на грани краха и единственным серьезным очагом сопротивления оставался осажденный город – Орлеан.

Кажется совершенно невообразимым, что тринадцатилетняя девочка смогла найти себе в силы, чтобы пробиться на встречу с Карлом. За собой эта хрупкая барышня смогла привести целую толпу простого люда, который поверил в ее пламенные речи. Карл не смог устоять перед непоколебимостью суждений юной француженки. Монарх дал добро на то, чтобы армию возглавила Жанна.

Услыхав новость о том, что армией матерых солдат теперь командует девочка, французы почувствовали горький стыд. Десятки тысяч добровольцев последовали в армию мадемуазель Д’Арк.

Орлеан, пребывающий в осаде 7 месяцев, воспрял духом, уверовал в свою спасительницу, и за 4 дня был освобожден от англичан. Жанну Д’Арк стали называть Орлеанской Девой.

Звучит, как отлично написанная сказка, не так ли? Кажется, что все слишком сладко? Некоторые историки считают, что Орлеанская дева Жанна д’Арк навеки стала негласным символом французской непоколебимости. Ее признали святой, но в XX веке ученые сделали удивительное открытие… Так ли оказалась свята Орлеанская дева? Об этом сегодня расскажет HistoryTime.

Конечно, все мы знаем историю о том, как Жанна д’Арк в итоге была пленена бургундцами, которые передали ее англичанам. Суд обвинил воительницу в ереси и колдовстве, и в 1431-м году Орлеанская дева была сожжена на костре.

Лишь спустя пять столетий деву-воительницу официально причислили к лику святых. В 1920-м году начали появляться ученые, которые всерьез заинтересовались правдивой историей жизни великомученицы.

Одна из теорий, выдвинутых исследователями, гласит, что на самом деле Жанна д’Aрк вовсе не была сожжена на костре, а скрылась и счастливо дожила до 57-ми лет.

К такому выводу пришел украинский антрополог Сергей Горбенко. Пытаясь проверить свою догадку, ученый исследовал черепа семьи французского короля Людовика XI в базилике храма Нотр Дам де Клери вблизи Орлеана. Открытие поразило мужчину: череп, который считали черепом короля, на самом деле оказался женским. Однако и голова короля вскоре была обнаружена. Ею оказался череп, который прежде приписывали Шарлотте Савойской, жене Людовика.

Удивительное открытие подтолкнуло Горбенко исследовать переписки между членами королевской семьи, а также гравюры того времени и, конечно, хроники. Сергей заключил:

…женщина, чей череп почти 100 лет считали черепом короля Людовика XI, 600 лет тому назад была известна как Орлеанская дева — Жанна д’Арк.

Ученый добавил, что считает настоящей Жанной д’Арк внебрачную дочь короля Карла VI и его фаворитки Одетты де Шампдивер. На самом деле Орлеанскую деву звали… Маргаритой.

Положение в королевской семье тогда было незавидным. Герцог Луи Орлеанский, пытаясь занять место в очереди на трон, убил обоих сыновей Карла VI. Поэтому королю ничего не оставалось, как воспитывать свою дочь в спартанских условиях, то есть делать из нее настоящего воина.

Считается, что сожжена была не Маргарита (то есть, «Жанна д’Арк»), а женщина, которая подменила ее. В пользу этого есть один неоспоримый факт. Во время восхождения на костер лицо осужденной было закрыто. Кроме того, была найдена надмогильная плита, на которой четко видно герб Орлеанской девы.

 "Историческая правда" публикует воспоминания нескольких узниц сталинского ГУЛАГа, собранные в архиве Центра А.Д. Сахарова.

Валентина Яснопольская: «Девчонка, и вздумала бороться с ГПУ!»

Валентина Яснопольская. Родилась в 1904 г. Работала в Ленинграде на должности экономиста в Главном управлении телеграфа. Арестована в 1930 году по делу «антисоветского монархического центра Истинно-православная церковь». Приговор коллегии ОГПУ: 3 года лагерей.

...Меня доставили в «Кресты», но выяснилось, что это только мужская тюрьма и женских камер в ней нет. Опять — «черный ворон» и внутренняя тюрьма при ГПУ на Шпалерной улице. Там принимала меня казавшаяся очень сердитой и крикливой надзирательница, прозванная «бабкой». Когда она дежурила, ее крик раздавался во всех коридорах. Последовал обычный при приеме тщательный обыск, во время которого раздевают догола. «Снимай крест», — скомандовала она. Я взмолилась: «Оставьте мне крест». «Снимать, не разговаривать», — сердито закричала она. Кончив записи, бабка повела меня, как будто забыв про крест, и я вошла в ворота тюрьмы, ликуя, что крест остался на мне.

Привели меня в общую камеру, рассчитанную на 15-17 человек, в которой находилось 45 арестантов. В камере была своя староста, и соблюдалась строгая очередность при размещении людей. Новички укладывались на небольшом свободном участке возле унитаза и потом, по мере освобождения мест, продвигались дальше; старожилы достигали кровати. Я добралась до кровати, вернее, доски, положенной на выступы между двумя кроватями, через два с половиной месяца, перед переводом в одиночку. Но не это было страшным. Страшным было горе и страдание невинных людей, матерей, оставивших дома грудных детей, людей, виновных только в том, что они родились у неподходящих родителей. Сидели в камере и уголовницы, но их было меньшинство, а в основном там томилась петроградская интеллигенция, люди большой культуры духа, в присутствии которых, несмотря на их обычную сдержанность и непритязательность, уголовники и малокультурные обитатели не смели ни выругаться, ни хамить, чувствуя их духовное превосходство и невольно подчиняясь ему.

После перевода в эту камеру начались допросы всегда ночью. У меня не было страха перед следователями, а только ожесточение, вызванное страданиями невинных людей. Я думала, что однажды и меня уведут на казнь, но я погибну не молча, а скажу все, что думаю о палачах. «Вы были, как звереныш», – говорил мне впоследствии следователь.

Первым следователем был Макаров. Он предъявил мне обвинение по статье 58, пункты 10 и 11, что означало «контрреволюционная организация и агитация». «Где же я агитировала?» – спросила я. «Ну, могли в трамваях», — деловито ответил тот. После каждого моего ответа на последующие аналогичные вопросы, он утыкался носом в свои бумаги и бормотал: «Да, подкованы вы хорошо». Вскоре его сменил второй следователь, Медведев. Этот дал понять, что Макаров — выдвиженец из рабочих, а он — с высшим образованием. Но ума у него было не больше. Шла речь о какой-то крупной контрреволюционной организации, в которой я, по словам следователя, играла заметную роль, и от меня требовалось подробно рассказать о ней и назвать всех участников. Из высказываний Медведева мне запомнилось утверждение, что лет через 10-15 у нас не останется верующих людей и все забудут о религии.

В одну из последующих ночей меня привели в громадный кабинет № 16, на двери которого висела табличка «Начальник особого отдела Ленинградского ГПУ». Меня встретил высокий, интеллигентного вида человек, Рудковский, который сразу же па-чал на меня орать: «Девчонка, и вздумала бороться с ГПУ. Мы нас штурмом возьмем». Впоследствии он рассказал мне, что два предыдущих следователя отказались работать со мной, «а я взялся за вас, так как у меня слишком прочная репутация». (По-видимому, это надо было понимать так, что возможная неудача в «работе» со мной не поколебала бы его репутации.)

9 ноября 1931 года, поздно вечером, нас, окруженных плотным кольцом конвоя, повели на Финляндский вокзал. Шел дождь, под ногами хлюпала грязь. Когда подошли к Неве, кто-то из заключенных вырвался и бросился в реку. Нам скомандовали: «Ложись лицом к земле». Мы упали в грязь и воду. Говорили, что этого несчастного зарубили в реке шашками. На вокзале опять началась паника. Не досчитались одного заключенного. И вдруг оказалось, что речь идет обо мне. Среди шума и крика я услышала свою фамилию, которая не имеет родового окончания, и только с трудом в этой панике мне удалось доказать, что это я, женщина, а не мужчина. Наконец нас посадили в вагоны, так называемые столыпинские. Это вагоны типа купейных, но только двери из купе в коридор забраны решеткой, так же как и окна в коридоре. Через плотную оконную решетку свет еще проходит, но увидеть, что делается за окном снаружи, нельзя. В купе же окна в виде небольших щелей.

В первое купе поместили меня и еще двух пожилых женщин — членов церковной двадцатки. В остальные — повели мужчин. Их было так много, что, вероятно, и сидеть им приходилось по очереди. Это были лица духовного звания. Все в священнических одеждах. Это была Петроградская Церковь. Вероятно, никто из них не вернулся. По крайней мере из тех, кого я знала, не вернулся никто.
Когда поезд тронулся, они запели Великое славословие. Но их быстро заставили замолчать.

Утром один из конвоиров сдвинул решетку и открыл окно в коридор напротив моего купе, и я увидела Сосны (сознательно пишу с большой буквы). После почти года, проведенного в тюрьме, я сильно стосковалась по природе. Еще несколько раз я просила открывать окно и наслаждалась видом леса: видимо, меня продуло, и я заболела. «Вот все на сосны глядела», — слышала я разговор конвоиров. Их купе было рядом с моим. Очень многогранна русская душа. Эти конвоиры были еще и расстрельщиками, и когда я их спрашивала, как они могут стрелять в беззащитных людей, они отвечали: «Раз их приговорили, значит, они заслужили». И в то же время эти самые люди столько заботы и даже нежности проявили по отношению ко мне, особенно когда я заболела. «И за что она?» — все выспрашивали у моих соседок.

Мне становилось все хуже. Высокая температура. Сильный кашель. Было явное воспаление легких. Конечно, ни о какой постели или одеяле не могло быть и речи. Конвоиры подняли тревогу, доложили начальству. В ближайшем городе, кажется Вологде, вызвали врача, чтобы установить, могу ли я следовать дальше. Врач констатировал воспаление легких и сказал: «Конечно, в таких условиях вам следовать нельзя, но если вас снимут, то вы попадете в пересыльную тюрьму, где все больные, в том числе и тифозные, валяются на полу в соломе, и там вас ожидает верная смерть, а здесь ваш молодой организм, может быть, и выдержит. Я доложу вашему начальству так, как вы захотите». И я попросила, чтобы он сказал, что я могу следовать дальше. Точно такой разговор произошел с врачом и в следующем большом городе.

Одной из тягот этапа было отсутствие воды. На дорогу выдали селедку, на которую после надоевших тюремных щей все накинулись. Я, как ни велик был соблазн, к счастью, отказалась от нее. Люди мучились от жажды, выпили всю воду в туалетах, в поисках воды приходили к нам из других вагонов... А на столе у конвоиров стоял графин с водой, но они не пили ее сами и на все просьбы отвечали: «Ни, то вода для нашей голубки».
На промежуточных станциях запрещали брать сырую воду и обещали кипяченую только в Перми. Наконец через щелку из своего купе я вижу мост через Каму и вокзал большого города. Конвоиры бегут с ведрами, но вскоре возвращаются без воды. «То ще не Перма, то станция Реям», — слышу я. Через свою щелку я увидела, что название станции написано латинскими буквами — «PERM» (тогда Пермь была столицей Зырянской республики). Я поскорее подозвала конвоиров и объяснила им, что это и есть Пермь. «А мы дывымся, чому-то "Я" ножкой не в ту сторону», — и побежали за водой.

(...) Усольский лагерь создали для обеспечения рабочей силой строительства ряда заводов Урала, в первую очередь крупного содового завода (вот это и было «строительством социализма», как говорил мой следователь). Наш этап попал туда в благоприятный момент, вскоре после ревизии, в результате которой сняли страшно жестокого лагерного начальника Стуколова. Он приказывал вешать не угодивших ему заключенных прямо у входа в бараки, и трупы несчастных по много дней болтались у дверей. Другим любимым его развлечением была «жердочка». Несчастного зимой, в тридцатиградусный мороз, раздетого усаживали на жердь, закрепленную между стенками в холодном сарае, на всю ночь. Стража следила, чтобы он не соскочил или не упал. Человек, конечно, погибал. Так, еще все помнили о гибели интеллигентной москвички, наказанной за то, что во время спектакля в лагерном театре она, будучи суфлером, так неудачно села, что из суфлерской будки виднелся кусочек ее белой косынки. Много еще рассказывали о жестокости Стуколова. В конце концов, была назначена комиссия для расследования, и его сняли.

По прибытии в лагерь у нас сразу отобрали все вещи для дезинфекции, а нас отправили в баню. Взамен нашей одежды выдали какие-то рубашки и юбки в виде мешков, которые надо было придерживать руками, чтобы они не свалились.
Не забыть скорбного лица узнавшего меня и подошедшего ко мне священника из Бобруйска, где жили тогда мои родители, о. Симеона Бирюковича. Он с тоской показывал на своп обритые лицо и голову. Больше я его не видела. Я сразу попала и больницу, а он, по-видимому, с другими заключенными ушел в Вишерский лагерь: зимой в сильный мороз надо было проделать 60 километром пешком. Там он и погиб.
Женщины, спутницы мои по вагону, рассказали потом, что эти несколько дней до отправки этапа он все спрашивал обо мне, но они избегали его, так как в лагерях общение мужчин с женщинами запрещено.

После бани меня втолкнули в какое-то помещение, где стоял стол и перед ним табуретка. Я села на нее, положила голову на стол и тут же уснула. Когда я проснулась, то обнаружила на голове платок; над ним несколько женщин чесали свои головы, и на меня сыпались насекомые. Моя голова оказалась под лампой, и потому они ее выбрали. Я в ужасе закричала: «Что вы делаете?» Они спокойно ответили: «Ты не беспокойся, они к тебе не пойдут, они знают своих». И действительно, ни одного пришельца я потом у себя не обнаружила. Потом я попала в барак, где по обеим сторонам прохода были двухэтажные нары. Мне указали место в переднем углу на самом верху.

Начинался новый этап моей жизни. Еще раньше я твердо решила пройти весь путь русской каторжанки без всякой скидки на возраст и здоровье. Хотя я и чувствовала себя совсем больной, но после всех пережитых передряг заснула. В 4 часа утра была побудка. Я поднялась, готовая начинать свой каторжный путь, обозревая с высоты нар происходящее в бараке. Среди шума и гама бригадир Катя пыталась распределить по бригадам обитателей барака, чтобы отправить на работу на строительство завода, расположенного в нескольких километрах от лагеря.
«А, новенькая, — вскрикнула Катя, увидев меня, — вставай на работу» — и пошла к моим нарам. «А что у тебя на шее?» — спросила она. «Крест», — ответила я. «Покажи». Я показала. Катя ничего не сказала, а я начала спускаться с нар, чтобы идти на работу. Катя достала откуда-то приличные валенки и протянула их мне, но их тут же перехватили — я не успела к ним даже прикоснуться. Катя покачала головой, но, не говоря ни слова, принесла мне другие, старые и большие. Я спустилась с нар и тут же сильно закашлялась. «Да ты больна, — сказала Катя. — Нет, на работу тебя не возьму. Иди к врачу». Врач, тоже из зэков, был где-то недалеко, он подтвердил воспаление легких, и меня отправили в больницу.

Две пожилые обитательницы барака говорили мне потом: «Какая ты глупая, взяла и показала сразу крест. Надо было спрятать». Я, вероятно, была тогда глупая, но если бы я его спрятала, у меня все равно сорвали бы его ночью или вытащили, а так окружающие как бы признали мое право носить крест. Впоследствии, когда из жалости меня, как «грамотную», хотели устроить на более легкую, «культурно-просветительную», работу, всегда находился кто-то, кто говорил: «А как же, она ведь с крестом?» Но никто никогда не потребовал его снять. Только пожилая, интеллигентная с виду московская поэтесса выступила во время новогоднего концерта с поэмой «Экономист с крестом». Но особого впечатления поэма не произвела. Позже с этой поэтессой приключилась какая-то беда, я ей помогла, и мы с ней подружились, но о поэме не вспоминали.

Больница из двух палат — мужской и женской — помещалась и отдельном бараке. Медперсонал состоял из лекпома и двух нянечек. Лекпом, как выяснилось впоследствии, не имел никакого медицинского образования; просто жить при больнице было легче, чем каждый день отправляться на физические работы. Кое-что он умел: например, ставить банки и даже делать внутривенные вливания, а главное, старался помочь больным, и когда приводили обмороженных, он сам устраивал им горячие ванны и оказывал другую посильную помощь. Мне он предложил сделать внутривенное вливание сальварсана84, говоря, что это мне сразу очень поможет. Я тогда понятия не имела, что это такое, и согласилась.
Лежащая рядом девушка спросила меня: «Ты здесь курс принимаешь?» Я ответила, что нет, что у меня воспаление легких. «Дa, но здесь ты курс принимаешь?» — не унималась она. Я ей все рассказала, что у меня срок три года, что я из Ленинграда, но она все продолжала твердить про какой-то курс. Наконец не выдержала и воскликнула: «Вот глупая какая!» — и назвала определенную болезнь, курс лечения от которой они все здесь принимали. Я тогда еще не знала, что основной состав заключенных женского барака — проститутки. Не так давно прошла чистка городов, и их всех оттуда выслали. Среди них было много больных профессиональной болезнью. Другим испытанием стала няня — простая монашенка. Она подошла ко мне, начала пристально в меня вглядываться и вдруг всплеснула руками: «Да ведь ты царского роду!» Я опять начала доказывать, что я из Ленинграда, что я зэк, что у меня срок три года. Она ничего не хотела слышать и твердила: «Не говори, всякий, кто на тебя посмотрит, сразу скажет, что ты царского роду». На Урале, где располагался лагерь, еще была жива память о гибели царской семьи, и народ не мог примириться с гибелью невинных детей. Существовало много легенд об их спасении.

Тонкая стенка отделяла женскую палату от мужской, из которой по временам неслись дикие вопли. Лекпом объяснил, что это кричит зэк с очень тяжелым неврологическим заболеванием, вызывающим сильные боли. Его, больного воспалением легких, при температуре 40 градусов заставили играть в очередном спектакле, и в результате он получил новое осложнение. В это время раздался другой, совсем слабый, голос: «Я слышу интеллигентную речь. Расскажите моим родным в Москве, как я здесь умирал». К сожалению, я не запомнила его фамилии. Но и у меня самой не было никаких надежд попасть в Москву. Я считала, что моя жизнь кончена.

* * *
Ирина Пиотровская — Янковская: «Следователь взял бутылку и ударил меня по голове: «Вот тебе правда!»

Ирина Пиотровская — Янковская. Родилась в 1924 году в городе Саратове. В 1941 году арестована по доносу одноклассника за прочитанное "контрреволюционное" стихотворение Есенина («Возвращение на родину»).

Следствие продолжалось очень долго, семь месяцев. Нас колотили, били, мне пробили голову, у меня до сих пор здесь шрам, зубы выбили. Я не выдержала и говорю: «Господи, но есть же какая-то правда?!» А у следователя была такая большая бутылка, как из-под шампанского, с боржомом, завёрнутая в газету «Правда». Это было последнее, что я услышала. Потеряла сознание. После этого меня несколько дней не вызывали на допросы. Я сидела в тюрьме, где было очень много всяких, так называемых, «троцкистов», которые сидели с 37 года (все тюрьмы Москвы в войну эвакуировали в Саратов), и они меня очень подготовили. Посоветовали, как себя вести: не знаю, не слышала, не видела, ничего не подпишу, с этим следователем «работать» не могу. Я так и поступила. Вхожу такая важная, вся в синяках, молчу. «Что ты молчишь?» «Я с вами работать не буду и мне нужен прокурор». Следователь пригласил прокурора. Приходит: «Вы меня вызывали?» «Да! Вы посмотрите на меня, во что меня превратил мой следователь?! Вы же видите, что он меня бьёт!» «Бьет?» «Да. Голову разбил, швы накладывали». Прокурор говорит: «Дайте!» и протягивает руку следователю. Тот даёт акт, подписанный конвоирами, в котором говорится, что я упала с лестницы. Тут я поняла, что всё бесполезно. Следователь подходит ко мне и говорит: «Ну, не нравится тебе советская власть?» Я говорю: «Да идите вы к чёртовой матери вместе с вашей властью!» Ох, он так обрадовался! Тут же всё записал, я подписала, что я это сказала. Это вошло красной строкой в моё обвинение.

Судил нас военный трибунал, страшное дело! Разделили нас по группам. Четыре или пять мальчишек и я: вот это и была наша «террористическая группа». На суде предъявили обвинение: покушение на одного из руководителей государства (то есть - на Сталина). Толе Григорьеву дали высшую меру, его расстреляли. Мальчишкам всем дали по 10 лет, мне дали пять.
Мы строили какую-то сталинградскую железную дорогу, носили камни. Нас совершенно не кормили. Давали какую-то баланду и все мы были «доходягами». От бессилия люди падали, умирали. Потом нас за зону уже не выводили. А мне, после очередного падения, дали лёгкий труд.
В зоне штабелями были сложены мёртвые голые тела немцев. Трупы немецких солдат надо было погрузить на телегу (арбу), запряжённую двумя волами, отвезти их к вырытой траншее и туда их сбросить. Была установлена норма - три ездки в день.
И вот, когда я выгружала эти лёгкие, совершенно высохшие трупы (я старалась очень аккуратно снять с арбы и столкнуть их дощечкой в траншею), у меня упала в траншею будёновка. Я не смогла её достать из траншеи, мне было страшно туда лезть, и мне записали «промот»: утерю казённого обмундирования.

В лагере нас делили на бригады по статейным признакам. Я угодила в бригаду интеллигентов. Все были очень ослаблены, не было сил выполнять работы даже средней тяжести. Но ничего не делать - нельзя, и нас заставляли выполнять бесцельные, здравым смыслом не объяснимые работы.
На поясе у нас висели привязанные котелки для пищи. Нас заставляли в течение целого дня собирать по зоне в эти котелки камешки и ссыпать их в кучу. На следующий день эти камушки разбрасывались по зоне, и нас опять заставляли их собирать и ссыпать в кучу, а за тем переносить их в другую кучу, которая находилась в нескольких метрах от первой...

По территории зоны протекал ручеёк. Его перегородили дощечкой и заставляли черпать воду котелками с одной стороны, переносить и выливать на другой стороне. Причём ставили метки: здесь брать воду, а вот здесь, пройдя через дощечку, выливать её.
Состояние моего здоровья ухудшалось с каждым днём, У меня опять начались несносные головные боли, и шрам на голове, который я получила на допросе, начал гноиться. Меня отправили в лагерную больницу, где врач-терапевт была заключенная Елена Владимировна Бонч-Бруевич. Она меня лечила и очень хорошо ко мне относилась, и даже написала письмо маме, что она хорошо воспитала и, что, попав в такой ужас, я осталась воспитанной девочкой, какой был и раньше. Она меня подкармливала, и я стала поправляться. Кроме этого, она учила меня разбираться в лекарствах, хотела сделать из меня что-нибудь вроде медсестры, лекпома! Я ещё числилась больной, но ей помогала, и уже дежурила в качестве вечерней санитарки.

Однажды летом, проходя мимо морга, который закрывался на ночь, услышала стук из морга. Мы пошли с санитаром в морг, одна я побоялась. Открываем дверь, а там совершенно голый, но почему-то в очках и с уже привязанной биркой на ноге стоит ленинградец - Кошкадамов... Он бросается к нам и кричит: «Опять меня с довольствия сняли опять мне пайку не оставили!» Он не первый раз оживал в морге и ему уже совершенно безразлично, что он среди покойников. У него одна единственная мысль - сняли с довольствия, а это ужаснее смерти.
Как попадали ещё живые в морг? В большинстве мы все были «пеллагриками» Пеллагра - болезнь истощения. Истощение организма было такой степени, что пульс был совершенно не слышен и в такой ситуации достаточно команды санитара: а-а-а! ... тащите, тащите...

* * *
Нина Гаген-Торн: «Слабосильной легче сохранить жизнь»


Нина Гаген-Торн. Родилась в Петербурге в 1901 году. Закончила Санкт-Петербургский университет, работала в Академии наук (этнограф). Арестована в 1936 году по «делу Академии наук». Приговор: 10 лет лагерей.

Прибыли по этапу. Выпустили на развод. Толстый нарядчик вышел со списком. Стали выкликать фамилии: «Соберитесь с вещами!»
Этап?! Куда?.. Забегали по лагерю: сдергивали с веревок белье, искали свои кастрюльки, вытряхивали мешки и постели. Седая Валерия Рудольфовна, в своих белых носочках и аккуратной кофточке, торопливо увязывала посылку, Надя Лобова ей помогала. Вызвали весь наш этап и еще много прежних.
У каптерки — очередь, сдавали постели. В бараках все разворочено. Ударили в рельс ворот: сбор!
За воротами стрелки с овчарками на привязи. Начали выкликать фамилии: «Имя, отчество? Год рождения? Срок? Статья?»
По широкой, обсаженной деревцами дороге нас отвели в баню. Она не топлена, горячей воды нет, но ведь не зима! Мы рады воде — смыть пыль, рады сесть на сырое дерево скамеек, окунуть в воду натертые ноги. Кто-то смеется уже, радостно брызгая воду. Моемся.
— А ну, выходи! Саносмотр! Становись строем в предбаннике!
— А вещи где, а одежда?
— Осмотрят, потом оденетесь. Принесут из прожарки... Стройсь!
Выстраивается сотня голых женских тел. Кто не догадался захватить с собой полотенца, стоят мокрые.
Идет комиссия. Седой, с впалыми щеками майор в небрежно накинутом белом халате. Толстая женщина, тоже в белом халате. Без халатов: начальник режима, нарядчик с папкой бумаг.
У женщин смятение:
— Дайте одеться! Как же мы — голые!
— Сказано вам, саносмотр... Врачи.
— Но ведь тут и не врачи!.. Нарядчик, стрелок у дверей!
— Никто вас не сглазит... Нужна регистрация... Становись!
Тела: молодые — девичьи, бабьи — с длинными, обвисшими от худобы мешочками грудей, старушечьи, желтеющие морщинами. Длинноволосые стараются волосами прикрыть грудь, у девушек пылают щеки. Старухи — безразлично покорны.
Майор идет вдоль строя, быстро всматривая тела. Отбирает товар — на производство, в швейную! В сельхоз! В зоне! В больницу! Нарядчик записывает фамилии.
Мы не знали тогда, почему в швейную надо молодых и здоровых. Потом поняли: условия такие, что через год-два и здоровые заболевали туберкулезом.
Слабосильному легче сохранить жизнь в лагерях: плохой товар меньше употребляют — турнут в сторожа или дневальные. Смотришь, человек приспособился — выживет. Крепкая здоровая рабочая сила поступала в мясорубку производства, ее смалывали.
Я, после первого тура, была посредственным товаром, почти не стоившим внимания. (…)
В зоне 12 бараков. Столовая, баня, больница, каптерка, контора начальства. В конце зоны отдельная часть: швейная фабрика. В ней особая проходная с вахтером. Туда пускают и оттуда выходят только строем производственницы. Они сидят по 10 часов, по конвейеру сшивая детали. Строем выходят на обед, на ужин, после ужина — к себе в бараки. Их бараки расположены у самой фабрики. Они считаются лучшими, там «созданы бытовые условия»: не так тесно стоят вагонки нар, на каждые два человека поставлена тумбочка. Стол в середине барака накрыт белой скатертью, на окнах — марлевые занавески. Только некому, кроме дневальной, сидеть за этим столом: возвратившись с работы, умывшись в умывальной, девушки валятся на нары от утомления.
Мы, лагерная обслуга, убирали территорию на производстве. Это был субботник — очистить землю от мусора, вскопать грядки, посадить цветы вдоль трех корпусов швейной фабрики.

Зашла в корпуса: такой же, не отличающийся от жилого, деревянный барак. Длинные столы в два ряда. На столах — швейные машины. Машины поставлены в ряд с плотностью, позволяющей вертеть ручку и откинуть соседке отстроченную деталь: рукав, карман, воротник.
Под низким потолком слепят глаза яркие лампы. Грохочут машины. Воздух полон пыли, мелких волокон от простегиваемых бушлатов. Дышать трудно. Некогда дышать, конвейер идет, требует норму, норму, норму. Если ее не выполнят за 10 часов, оставляют еще на час, на два. При систематическом невыполнении — штрафной паек: уменьшают пайку хлеба, снимают второе блюдо. За перевыполнение обещают дать выходной день в конце месяца, устроить «танцы с мальчиками» — привести под конвоем тоже перевыполнивших норму на мебельной фабрике с мужского лагпункта.

И как соблазнительна многим эта возможность. Встретиться с заключенными другой зоны! Узнать вести, может, увидеть брата, жениха, след которых потерян. Может, просто забыться, отплясывая под баян. Не может ни один человек выжить совсем без минуты радости, как не может выжить без еды и питья. Минуты смеха — физиологически необходимы. Это понимает начальство лагеря: чтобы девушки хорошо работали, оно разрешает вечера самодеятельности — этим можно выжать перевыполнение плана.
Две сотни девушек перемалывает мясорубка 10 — 12-часовой напряженной работы. Они спрессованы в массу, управляемую чужой волей. Лишены родных, движения, свободы, брошены в страшное одиночество и тоску. Если совсем лишить их развлечений, они станут вялыми в работе, сорвется план фабрики. Начальство объявляет: в конце месяца при перевыполнении плана будет выходной.
Девушки работают до обморока, подгоняя друг друга, — перевыполняют. Иногда их обманывают, не дают выходного, иногда — дают.
Топая тяжелыми ботинками, строем, под конвоем, приходят мужчины. В лагерной столовой — сцена. Занавес из актированных одеял украшен аппликациями художниц, которые участвовали в самодеятельности.

Отодвигают столы, рядами ставят скамейки. По одну сторону прохода конвой велит сесть мужчинам, по другую сторону — женщинам: как в церкви когда-то. Выступают и те и другие, по очереди. Поет мужской хор. Гулко и странно звучат низкие мужские голоса, ударяются в темный потолок столовой. Мы отвыкли слышать мужскую речь, видеть лица мужчин. Они смотрят на нас. В глазах у них нежность. «Бедные девушки, тяжело им», — шепчет кто-то. А у девушек колет сердце: латаные телогрейки, бритые головы, застиранные штаны: «Хлопцы вы, хлопцы!»
Звенит слезами женский хор, поет украинские песни. Хмурятся жалостью мужские лица. Идет безмолвный разговор.
Иногда следует милость начальства — танцы. Тут уж не безмолвное общение: можно и поговорить, передать записки, действует лагерная почта, за сотни километров переносящая новости.
— Становись в строй!
Обрывается баян. Серо-черные фигуры мужчин становятся строем, топают по дороге через вахту, в свою зону.
— Прощайте!
Встречи такие бывали в первое полугодие нашего пребывания в 6-м лаготделении. Тогда только начинали строиться рядом мужской лагпункт и мебельная фабрика. Еще не успели выстроить столовую, и мужчин строем водили в нашу, после того как отобедают женщины.
(…) Женщинами, которых никак нельзя было использовать на работе, но которые могли передвигаться сами, заполнили огромный барак, как мы его называли — барак «малолеток» (от 60 до 80 лет). Там они копошились. Сидя на нарах рядом, иногда не замечали друг друга — в толпе человек не приметен. Иногда затевали ссоры: поднимались крик и брань из-за закинутого башмака, потерянной тряпки, сломанной ложки. Падали крики, снова мирно беседовали. Какая-нибудь тихо плакала. Утешали, вздыхали, головами качали. Другая заболевала. Соседки ковыляли за доктором. Шептали: сердце совсем останавливается.
Где-то ворчала сердитая:
— Останавливается? Придуривается! У меня вот тоже все болит, молчу.
— Что вы, что вы!.. Грешно говорить так! Если мы друг друга не пожалеем, кто нас пожалеет?
Ударит звонок на обед их бараку (после рабочих). Потянутся от барака к столовой: старухи, старухи, старухи. Три сотни: трясут головами, слезятся глаза, шевелятся морщины; крючась, движутся с костылями и палками. Под руки ведут почти слепых.
Страшное шествие из фантазий Гойи?
Нет, живая действительность: строй «врагов народа», отбывающих срок наказания.
Вот враги: на табурете сидит 80-летняя игуменья монастыря. Она почти никого не узнает, не помнит. Молча дремлет. (…)
Вот бывшая балерина:
- Училась я вместе с Кшесинской, отметки получше ее получала в училище, — рассказывает она, отирая черненькие слезящиеся глазки; руки и ноги у нее дрожат, но, вспоминая, она кокетливо усмехается.
А крепкая 70-летняя старуха в добротном суконном платке рассказывает: — Привели меня в суд: «Виновата в антисоветской деятельности». Дали 25 лет. Поклонилась я судьям и говорю: «Спасибо! Сколько проживу — отсижу, остальное вам, сыночки, оставлю». Так не захотели: сменили приговор на десятку.

* * *
Анна Ларина: «Я знаю, что это такое, быть женой всенародно проклятого мужа...»


Анна Ларина. Родилась в 1914 году. Жена Н.И. Бухарина. Арестована в 1937 году как ЧСИР – «член семьи изменника Родины». Приговор: 8 лет лагерей.

На второй день после моего прибытия в лагерь собрали "обыкновенных" ЧСИРов в круг перед бараками, поставили меня и жену Якира в центр круга и начальник, приехавший из ГУЛАГа (Главное Управление лагерей), крикнул во весь голос: "Видите этих женщин, это жены злейших врагов народа; они помогали врагам народа в их предательской деятельности, а здесь, видите ли, они еще фыркают, все им не нравится, все им не так". Да мы и фыркнуть-то не успели, хотя нравиться там никому не могло. Мы были даже относительно довольны, что после долгого мучительного этапа и пересыльных тюрем наконец (как мы думали) добрались до места назначения.

С яростью прокричавший эти страшные слова здоровый, краснощекий, самодовольный начальник направился к воротам Томской тюрьмы. Заключенные в ужасе расходились. Были и такие, кто стал нас сторониться, но большинство негодовали. Потрясенные, мы не могли сдвинуться с места — было такое ощущение, будто нас пропустили сквозь строй. Так и стояли в оцепенении на сорокаградусном морозе, пока кто-то не отвел нас в барак, в наш холодный угол у окна, обросшего толстыми махрами снега. Двухэтажные нары были битком набиты женщинами. Ночь — сплошное мучение: мало кому удавалось устроиться свободно, почти все лежали на боку, а когда хотелось переменить положение, надо было будить соседку, чтобы перевернуться одновременно, и начиналась цепная реакция всеобщего пробуждения.

В этот день барак походил на разворошенный улей. Все взволнованно обсуждали случившееся. Иные злобствовали: "Вот, натворили эти бухарины и якиры, а наши мужья и мы из-за них страдаем". Остальные ругали начальника из ГУЛАГа, и многие советовали писать жалобу в Москву, но мы понимали, что это бесполезно.
Утром мы с Саррой Лазаревной вышли из затхлого барака в зону, чтобы отвлечься от своих мыслей, подышать воздухом. В морозной дымке светило малиново-кровавое сибирское солнце (к войне такое солнце, — говорили женщины) и чуть румянило снег, который у самого забора, куда не ступала нога человека (ходить туда было запрещено), сохранял свою девственную чистоту. По углам забора, наскоро сколоченного из горбыля, стояли вышки, откуда следили за нами дежурные конвоиры (их называли еще стрелками), и если чуть ближе подойти к забору, тотчас раздавался крик: "Стой! Кто идет?" Дорога, ведущая от убогих бараков к кухне, стала единственным маршрутом и всегда была полна женщин. На лицах многих лежала печать недоумения, испуга и страдания. Шутя, мы называли эту дорогу "Невским проспектом" (среди нас было много ленинградцев) или "главная улица в панике бешеной". Чтобы не замерзнуть, бегали по ней толпы несчастных. Большинство — в рваных телогрейках, холодных бутсах. Те, кто был арестован летом, прикрывались лагерными суконными одеялами, заменявшими юбки или платки. (…)

Анна Бухарина-Ларина в 70-е годы.

В лагере женщины изнывали и от ужасающих условий, и от безделья. Работы не было. Книг и газет не давали. Позже многим прислали в посылках нитки для вязания и вышивания. Особенно отличались украинки, их рукоделие было достойно художественных выставок.
Наиболее оживленным местом стала площадка возле кухни. Там кипела работа: выносили бочки с баландой и кашей, пилили и кололи дрова, жужжала пила и стучал топор. Особенной ловкостью отличалась живая, остроглазая Таня Извекова, бывшая жена Лазаря Шацкина, организатора комсомола, любимого, авторитетного, интеллектуального вождя комсомолии первых лет Революции. На морозе со звоном падали из-под топора поленья. Вокруг работающих всегда собирался народ на подмогу. Оптимисты приносили радостные "параши" (слухи — на лагерном жаргоне): к Новому году будет амнистия, к 1 Мая — амнистия, а уж ко дню рождения Сталина — обязательно.

Навсегда осталась в памяти рабочая кухни Дина. Она была среди нас исключением. По отношению к ней была совершена двойная несправедливость. Дина не только не была женой "изменника Родины", но к моменту ареста вообще не была замужем. Женщина крепкого телосложения, бывшая одесская грузчица. Дина рассталась со своим мужем за много лет до ареста. Он тогда тоже был рабочим в порту. Только на следствии узнала Дина, что ее бывший муж занимал потом высокий пост в каком-то городе. Он никогда не сообщал ей о себе. Дина была гордая женщина, она не разыскивала своего супруга и растила детей, не получая от отца ни гроша. Не хлопотала она и о расторжении брака. Это обстоятельство и загнало Дину в капкан. Никакие объяснения на следствии не помогли.

В Томске Дина была использована как тягловая сила — она заменяла лошадь. Мы получали продукты из Томской тюрьмы. В обязанности Дины входило грузить продукты на телегу и доставлять их к кухне. Она подвозила картошку, капусту, крупу и мясные туши — такие тощие, будто эту несчастную скотину специально для нас и растили.
Нашу завкухней Л.К. Шапошникову бросало то в жар, то в холод: она не знала, как накормить всех нас такими продуктами — капуста и картошка были мороженые. Но ее организаторские способности проявились и здесь. Однажды она пришла к нам в барак и сказала:
— Девчата! — так она называла всех женщин независимо от возраста. — Я придумала вот что: из этого мяса все равно ничего хорошего не выйдет, будет баланда с мороженой картошкой без всякого навара. Давайте, пока морозы, соберем эти туши за неделю и к воскресенью сготовим настоящий мясной суп, и даже по котлете, может быть, выйдет. Согласны?
— Согласны, согласны! — закричали все хором. Так поступили и в других бараках, их было, кажется, восемь. В воскресенье мы действительно получили хороший суп и по маленькой котлете. Но приготовить такой обед, как выяснилось, было очень сложно, и, несмотря на огромное количество свободных рук, работа оказалась трудновыполнимой: кухня не смогла вместить такого количества "поварих". И эксперимент больше не повторялся, по крайней мере при мне.

Свердловская пересылка отличалась от других тем, что заключенные уже в камерах не помещались ни на нарах, ни под нарами, ни между нарами — поэтому нас поселили в коридоре. Коридор неширокий, светлый, так как "намордников" на окнах не было, и очень холодный. Расположились мы с Саррой Лазаревной Якир на полу, постелив байковое одеяло Николая Ивановича, а более теплым, шерстяным, якировским — накрылись. Рядом со мной лежала сумасшедшая ленинградка. Она то садилась и молча рвала свое черное зимнее пальто, раздирая его на мелкие ленточки, выщипывала ватин, то вдруг неожиданно поднимала крик на весь коридор: "Убили Сергея Мироновича, убили, все убили, все и сидим!"… К ночи она успокаивалась, ночью у нее было другое занятие: она вытаскивала из головы вшей, что не составляло для нее никакого труда — в таком огромном количестве они у нее водились. Запустит руку в голову — и улов обеспечен. Вшами она посыпала мою голову, приговаривая: "Всем поровну, всем поровну, к коммунизму идем".

В коридоре Свердловской пересылки привлекла мое внимание древняя старушка. Она сидела спокойно, разглядывая всех внимательно с высоты своей старческой мудрости. Испещренная морщинами, как печеное яблоко, крохотная, высохшая, непонятно чистая для тюремных условий, в белоснежном кружевном чепчике, аккуратно сидевшем на ее голове, она и места-то занимала меньше всех. Я услышала ее голос впервые, когда она обратилась к легпому (медбрат — обычно из бытовиков, устроившихся на "теплое" местечко, ничего в медицине не смысливший, но оказывавший легкую медицинскую помощь; уголовники чаще называли его "лепком" для простоты произношения, не понимая значения слова).
— Сынок, ты бы мне что-нибудь от поясницы дал, — попросила старушка.
— А чего я тебе дам, когда тебе сто десять лет, что тебе поможет!
Все ахнули: неужто сто десять?
— Так за что тебя, бабуля, посадили?
— За что — не знаю. Следователь сказал, что я Евангелие читала, а там про Ленина плохо написано.
— Ну это ты что-то спутала, бабуля, не может быть.
— Это не я спутала, это он перепутал.
Бабушка за Ленина в Евангелии получила пять лет лагерей.
Свердловская пересылка запомнилась и тем, что баланда там была всегда с тараканами. Уж парочка обязательно попадалась в миске. Вот эти два обстоятельства — тараканья баланда и сумасшедшая ленинградка — положили начало моему знакомству и дружбе с Викторией Рудиной. Жена военного, она до ареста преподавала в школе русский язык и литературу. Я увидела ее впервые, когда она, пробираясь через тесно лежащие в коридоре тела, подошла к запертой двери и энергично стала стучать в нее, требуя, чтобы пришел начальник тюрьмы. Наконец он явился. Она смотрела на него свысока и, как мне показалось, брезгливо оглядев его с ног до головы, сказала таким тоном, будто он был у нее в подчинении:
— Во-первых, уберите сумасшедшую, ее нужно лечить, а здесь она не дает спать и заражает вшами. Во-вторых, прекратите варить баланду с тараканами, так как полезность сих насекомых для человеческого организма еще не доказана. Поняли?
Начальник тюрьмы выслушал молча и ушел. К вечеру сумасшедшую увели. В обед тараканов стало меньше, они плавали в мисках далеко не у всех — наверно, их вылавливали в котле. (…)
В томском лагере было шестьдесят женщин, арестованных с новорожденными детьми. Только один Юра был двухлетний. Я часто приходила к нему. Он жил вместе с матерью в "мамочном" бараке и напоминал мне моего Юру — был к тому времени, к весне 1938 года, такого же возраста и даже внешне чем-то на него походил.
Дети подрастали, и надо было их одеть. Людмила Кузьминична добилась, чтобы нам дали байки, и мы шили для детей одежду. Матерей мы звали по имени детей: Любочкина мама, Васькина мама, Ванькина мама. Ванькина тоже подошла к Виктории, чтобы отвести душу.
— Виктория, подумай, — рассказывает она, — подходит ко мне Тельманша (старшая надзирательница Тельман) и говорит: "Видишь, как Советская власть о детях заботится. Ты в тюрьме сидишь, а твоему Ваньке вон какой костюмчик сшили". И что, думаешь, я ей ответила? "А по мне, дали бы мне рогожу, завернула бы я своего Ваньку и пошла бы я домой, и не надо мне никакого вашего костюмчика".

Некрасов писал о жестоких нравах крепостной России: "А по бокам-то все косточки русские... сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?" Но сколько тех косточек по сравнению с нашими. В бесчисленные пирамиды павших от расстрелов, голода и холода можно было бы их сложить. Что те слезы в сравнении со слезами наших женщин в лагере, оторванных от детей и мужей — униженных и безвинно уничтоженных. "Русские женщины"? Княгини Трубецкая, Волконская, покинувшие роскошную петербургскую жизнь и поехавшие на перекладных к своим мужьям-декабристам в Сибирь? Слов нет — подвиг! Тема для поэта! Но как они ехали? На шестерке лошадей, в шубах, в на диво слаженном возке, "сам граф подушки поправлял, медвежью полость в ноги стлал". Да и к мужьям же ехали! Наши женщины — русские и нерусские — украинские, белорусские, грузинские, еврейские, польские, немецкие из Поволжья и бежавшие из фашистской Германии коммунистки — сотрудницы Коминтерна и другие (Сталин же — "интернационалист"!) — доставлялись этапом, в теплушках или "столыпинском", ну а потом от станции до лагеря километры пешком, под конвоем с собаками овчарками, обессиленные, еле тащившие свои жалкие пожитки — чемоданы или узлы — под окрики конвоя: "Шаг в сторону — стреляю без предупреждения!" или "Садись!" — хоть в снег, хоть в грязь, все равно садись! Да и не к мужьям же ехали! Хотя были среди нас такие мечтательницы, которые наивно надеялись, что в том лагерном потустороннем мире их соединят с мужьями — теми, кто имел десять лет без права переписки, а значит — был расстрелян.
Некрасов писал про "Орину — мать солдатскую". Сын ее в долгой и тяжкой солдатчине умер от чахотки. И впрямь: "Мало слов, а горя реченька!" В суровые годы войны на фронте тоже погибали наши сыновья, и безмерно было горе матерей. Но сын-то погибал как герой, защищая Родину, а не безвинно проклят. Родина, тобой! Что же сказать о той, у кого сына увезли ночью в "черном вороне"?! Но даже этой страдалице могла бы позавидовать та мать, чей сын был известен не только знакомым, сослуживцам и соседям, а еще вчера был гордостью всего народа, а ныне выставлен на всеобщий позор. И не прочли мы еще поэмы об этой вечной душевной муке, безмерной подавленности и вечном вопросе в глазах: "А правда ли и как это могло случиться?" И досталось многим, хоть ненадолго — не пережили, нести на себе этот тяжкий крест за опозоренного и уничтоженного сына.

Судьба свела меня с матерью, сыном которой гордилась вся страна. Зато и проклинала страна его дружно. Я знала, что это такое, хотя была не матерью такого сына, а женой всенародно проклятого мужа. Всенародное проклятие, всенародное глумление — что может быть страшнее этого? Только смерть — спасение от такой муки!
Та, которую я встретила, была не "Орина — мать солдатская", а Мавра — мать маршальская, тоже простая крестьянская женщина. Я встретилась с семьей Тухачевского в самые трагические для нее дни, в поезде Москва — Астрахань, 11 июня 1937 года по пути в ссылку. Меня довез на машине до вокзала и посадил в вагон (бесплацкартный, зато бесплатный) сотрудник НКВД, нарочито вежливо распрощавшийся со мной и как будто в насмешку пожелавший всего хорошего. По дороге на станциях выходили из вагонов пассажиры и хватали газеты с сенсационными известиями. В них сообщалось, что "Военная Коллегия Верховного Суда СССР на закрытом судебном заседании рассмотрела...", что "все обвиняемые признали себя виновными" и "приговор приведен в исполнение". В тот день погибли крупнейшие военачальники — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Фельдман, Путна, Примаков. Начальник Политуправления Красной Армии Я.Б. Гамарник 31 мая 1937 года покончил жизнь самоубийством.

Был теплый июньский день, я смотрела в окно и незаметно утирала слезы. И вдруг у противоположного окна я заметила старуху и женщину лет тридцати пяти, а с ними девочку-подростка. Они внимательно, как и я, прислушивались к читающим газету, к реакции окружающих. Лицо старухи своими чертами мне кого-то напоминало. Меня словно магнитом потянуло к ним. Я сорвалась с места и попросила пассажира, сидящего напротив них, поменяться со мной. Он согласился. Оставалось только объясниться. Я понимала, что в такой обстановке они не назовут себя, прежде чем я не объясню им, кто я. Но как сказать? Я же могла ошибиться в своих предположениях, что они — свои — теперь уже больше чем родные. Я подошла вплотную к молодой женщине и очень тихо сказала:
"Я — жена Николая Ивановича". Сначала я решила не называть фамилии; имя и отчество Бухарина были так же популярны, как и фамилия. Ну а уж если не поймет, кто я, решила назвать фамилию. Но ответ последовал мгновенно: "А я — Михаила Николаевича".
Так я познакомилась с семьей Тухачевского: его матерью Маврой Петровной, женой Ниной Евгеньевной и дочерью Светланой.
Пассажиры бурно выражали свою ненависть к "предателям":
— Да разве их зря осудят!
— Да не резон же, только урон!
И тут же, среди разъяренных людей, сидела окаменевшая от горя и ужаса мать маршала Тухачевского. Как щедра была к нему природа, как безжалостна оказалась судьба! Необычайная одаренность, редкие полководческие способности, духовная красота сочетались с изумительными внешними данными. (…)
Мавра Петровна горя своего не могла высказать. Кто бы ей посочувствовал? Оно жгло ее изнутри. Ведь в тот день, когда нас свели трагические события 1937 года, она получила похоронку на сына — самую страшную, какая могла быть.
Но видела я Мавру Петровну и плачущей. Она пришла ко мне уже в Астрахани, после ареста жены Тухачевского — Нины Евгеньевны. Я и жена Якира почему-то были арестованы двумя неделями позже. Мавра Петровна хотела сделать передачу Нине Евгеньевне в Астраханскую тюрьму. Сказала: "Пишу плохо" и попросила меня написать, что она передает. "Напиши: "Ниночка. Передаю тебе лук, селедку и буханку хлеба". Я написала. Неожиданно Мавра Петровна разрыдалась и, положив голову мне на плечо, стала повторять: "Мишенька! Мишенька! Мишенька, сынок! Нет тебя больше, нет тебя больше!"
Тогда она еще не знала, да, может, никогда и не узнала, что еще два сына — Александр и Николай — тоже расстреляны только потому, что родила их та же Мавра, что и Михаила. Тогда она еще не знала, что и дочери ее были арестованы и осуждены на восемь лет лагерей. С двумя, Ольгой Николаевной и Марией Николаевной, я была в томском лагере. Третья сестра Михаила Николаевича, Софья Николаевна, тоже была репрессирована, выслана из Москвы и бесследно исчезла. Да и четвертой сестре, Елизавете Николаевне, пришлось пережить не меньше. Умерла Мавра Петровна в ссылке.

(…) В те дни я особенно привлекала внимание окружающих. По-разному относились ко мне. Это зависело, главным образом, от политического развития, интеллектуального уровня, от того, как они до процесса воспринимали Бухарина, как близко они знали Николая Ивановича и его сопроцессников. Поэтому я чувствовала на себе злобные взгляды тех, кто принимал признания обвиняемых за чистую монету. Таких, к сожалению, было немало. Но видела я и с болью смотревшие на меня глаза тех, кто все понимал, и страдание многих, кто знал Бухарина, да и не только его.
Жена одного украинского партийного работника подошла ко мне и сказала: "Что нос повесила! Бухарина история оправдает, а о наших мужьях никто никогда и не узнает".

Воспоминания опубликованы на портале Сахаровского центра.

Источник: http://www.istpravda.ru/

Серия сообщений "ГУЛАГ":
Часть 1 - ГУЛАГ. История создания
Часть 2 - Краткая история ГУЛАГа
...
Часть 5 - Конвейер смерти. 5 августа 1937-го
Часть 6 - "Детский ГУЛАГ" в контексте политики государственного террора (1937-1939 гг.)
Часть 7 - Женщины в ГУЛАГе
Часть 8 - Гуманный ГУЛАГ Эдуарда Берзина
Часть 9 - Какие открытия делали советские математики, инженеры и биологи в ГУЛАГе
...
Часть 11 - ГУЛАГ-нормы питания, вещевого довольствия, оплата труда заключённых. В документах
Часть 12 - Без заголовка
Часть 13 - 15 апреля 1919 года началась история советских лагерей

Человек, выбравший для себя профессию военного сознает, что в случае войны обязан будет защищать женщин, стариков и детей, рискуя своей жизнью. Но беда может прийти и в мирные дни, поставив тебя перед выбором — жить самому или сохранить жизни другим?
В апреле 1966 года такая судьба выпала двум советским летчикам, Борису Капустину и Юрию Янову.

Капитану Капустину и старшему лейтенанту Янову было по 34 года. Борис был пилотом, а Юрий — штурманом. Вместе они служили в 668-м бомбардировочном авиационном полку 132-й бомбардировочной авиационной дивизии 24-й воздушной армии Группы советских войск в Германии.

6 апреля они получили приказ перегнать на другой аэродром бомбардировщик Як-28. Не самое сложное задание, но его выполнение пришлось отложить из-за нелетной погоды. «Добро» на вылет было получено только в 15:00. В половине четвертого звено самолетов поднялось в воздух, достигнув высоты 4000 метров. Бомбардировщики легли на заданный курс, но вскоре у Як-28 Бориса Капустина начались проблемы. Самолет начал стремительно терять скорость.
Капустин, ведущий авиазвена, скомандовал своему ведомому, капитану Подберезкину: «Лети дальше, я возвращаюсь».
Подберезкин спустя некоторое время запросил по радио: «Как у вас?». Ответа не последовало.
С Як-28 произошла почти невероятная вещь — одновременно отказали оба двигателя. Специалисты полагали, что отказ двух независимых систем почти невозможен, но на самолете Капустина и Янова случилось именно так.
Як-28 неудержимо потянуло к земле, которую не было видно из-за облачности. Пилот, планируя кругами, пытался запустить двигатели. Когда машина вынырнула из облаков, отклонившись от курса, под ней оказался огромный город — Берлин.
В тот момент это был не просто город, а передовая «холодной войны». Разделенный на восточную и западную часть, он был границей двух политических систем, где любой мало-мальски серьезный инцидент был чреват непредсказуемыми последствиями.
Рабочий, трудившийся на одном из высотных зданий в Западном Берлине, потом рассказывал — он увидел, как из-за облаков появился самолет, который стремительно терял высоту. Летчик пытался выровнять полет, но ему это не удавалось.
Счет пошел на секунды. В такой ситуации экипаж должен был катапультироваться. Но машина, почти потерявшая остатки управления, падала на густонаселенные кварталы Берлина. Это означало гибель сотен людей на земле.

Борис Капустин принимает решение уводить Як-28 на окраину.
— Юра, тебе надо прыгать, — сказал командир.
— Борис Владиславович, я с вами, — ответил штурман.
Этот ответ не был бездумной бравадой или бахвальством. Юрий Янов знал — его катапультирование нарушит аэродинамику падающего самолета, и удерживать его в воздухе дальше, а значит, увести от людей, пилот не сможет. Поэтому он остался со своим командиром.
Был еще шанс направить самолет на лес, расположенный неподалеку, что должно было позволить катапультироваться обоим. Но лес оказался кладбищем, которое как раз в тот день было заполнено живыми людьми — в день Пасхи немцы навещали умерших родственников.
В середине 1960-х высота катапультирования была ограниченной, и пока Як-28 уходил на окраину, она стала ниже предельно допустимой. Борис Капустин не сдавался. Последним шансом оставалось приводнение на реку Хафель или озеро Штессензее. Невероятными усилиями летчик довел самолет до воды.
Но перед самолетом выросла дамба с шоссе, по которому проносились автомобили. Последним усилием Капустин сумел поднять Як-28 над дамбой, спасая жизни автомобилистам. Потерявший скорость самолет с большим наклоном ушел под воду, зарывшись в глубокий слой ила на дне озера Штессензее.

Як-28 упал в английском секторе Берлина, всего в нескольких сотнях метрах от советской зоны. Однако в Восточном Берлине об этом не знали — двое суток советские и восточногерманские военные искали пропавший самолет.
В это время английские водолазы разрезали Як-28 по частям и вывозили его на берег. Для британских военных это был прежде всего ценный трофей, позволявший изучить военные секреты противника.
На вторые сутки британцы подняли тела погибших членов экипажа.

8 апреля состоялась траурная церемония передачи останков советских летчиков представителям Группы советских войск в Германии. Для передачи тел погибших воинов из Великобритании прибыл королевский оркестр.
На прощание с Борисом Капустиным и Юрием Яновым каждый город Восточной Германии прислал свою делегацию. Людей, желающих отдать последние почести, было столько, что несколько часов, пока на аэродроме готовились к отправке останков летчиков в СССР, колонна граждан ГДР с венками и цветами двигалась непрерывно.
Бургомистр Западного Берлина Вилли Брандт сказал: «Мы можем исходить из предположения, что оба они в решающие минуты сознавали опасность падения в густонаселённые районы, и повернули самолёт в сторону озера Штессензее. Это означало отказ от собственного спасения. Я это говорю с благодарным признанием человеку, предотвратившей катастрофу».

Бориса Капустина похоронили в Ростове-на-Дону, в один день с отцом, который не пережил горя. У летчика остались жена и сын.
С Юрием Яновым прощались в Вязьме. У него остались жена и двое детей.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 мая 1966 года Борис Капустин и Юрий Янов награждёны орденами Красного Знамени посмертно.
В Советском Союзе о трагедиях в авиации вообще, и в военной особенно, писали крайне редко и мало. Но катастрофу над Берлином советские СМИ освещали подробно.